—      Ну что ты! В органы юстиции не пойдет. А вот в газету, внештатно, можно попробовать. Гришка — писучий парень. Поговори со своим Овидием.

Я обещала.

И действительно, Григорий Прокофьев пришелся ко двору в «Вечерней газете»...

Кто мог бы вообразить, при каких обстоятельствах мы снова встретимся с ним!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Этот год был для меня годом работы. И успеха. Я уже привыкла к успеху.

Когда дождливым рассветом начался тот августовский день, я никак не могла предположить, что ступила на край доски, другой конец которой хватит меня по голове, и от этого удара я рухну.

Телефонный звонок разбудил меня мгновенно: уже выработался такой рефлекс — «На происшествие!». Необычным было только то, что звонил сам Ларин.

—      Слушайте меня внимательно, Таисия Пахомовна, — начал он тем повышенным тоном, который всегда у него сопутствовал обстоятельствам щекотливого характера.

—      Я вас слушаю внимательно, Иван Петрович, — отозвалась я почтительно, как могла спросонья.

—      В Лебяжьем, на даче Титова, да, да, того самого: Алексея Алексеевича... — торопливо и доверительно журчал Ларин...

Что значит «того самого»? Я вообще никакого Титова не знала.

— ...жена Титова покончила жизнь самоубийством.

Я выжидательно молчала: «Я-то тут при чем? Я же не районный следователь. К тому же имело место самоубийство…»

Ларин журчал в трубку:

— Самоубийство бесспорно, но начальство интересуется возможными мотивами. Человек-то уж очень на виду.

Он, несомненно, имел в виду мужа и диву давался, с чего бы кончать с собой женщине, раз у нее муж «на виду».

Я все еще не понимала, о ком идет речь, но в ларинском журчании мелькнуло слово, осветившее для меня всё: Холмогорная! Да, Титов — начальник строительства в Холмогорной, блестящий хозяйственник, герой гражданской войны, представитель новой технической интеллигенции. Я его видела в разных президиумах: красивый мужчина с таким огнем в глазах, что казалось, сейчас выпрыгнет из президиума и чего-нибудь учудит... А что жена? Наверное, такой хват имел романы на стороне.

Такие соображения лениво копошились в моей голове, и не возникло в ней никаких, даже ни тени предчувствий, что это происшествие может сыграть какую-то роль в моей жизни.

«Интересуются возможными причинами? Будет сделано». — Я стала одеваться. Присланная за мной машина уже стояла у подъезда.

Когда мы подъезжали к Лебяжьему, совсем рассвело. Дождь все еще моросил, временами останавливаясь, на какие-то минуты неподвижно повисая в воздухе слабо мерцающей пеленой, похожей на частую сеть, полную мелко трепыхающейся рыбы.

Ехали по пустынной проселочной дороге, раскисшей от ночного дождя, и я подумала, что, когда женщина стреляла в себя, тоже шел дождь и струи текли по стеклу темного окна. И может быть, это было последнее, что она увидела.

Мы спустились с крутого холма к озеру. Серая без блеска вода была огорожена темно-зелеными стеблями камышей, угрожающе резкими, как ножи, иногда с коричневыми словно бы рукоятками, точно эти ножи вонзились лезвиями в землю.

И как-то не верилось, чтобы это суровое озеро было лебяжьим.

«Куда выходили окна той комнаты, где женщина?..» — Я подумала об этом потому, что мы уже подымались вверх на глинистый бугор, на котором был виден большой, помещичьего типа дом с колоннами, окруженный садом. Титов, конечно, крупный работник, но неужели ему отведена такая огромная усадьба? Других строений поблизости не было видно, и мы подъехали к воротам. «Детский туберкулезный санаторий имени Розы Люксембург», — прочла я.

У проходной, где уже знали о происшествии, вахтёрша в брезентовом плаще с капюшоном показала нам рукой под горку: там, за мостиком...

Мы переехали деревянный мост над мутным ручьем, вбегающим в озеро, и оказались в крошечном поселке. Один из домов, наверное, когда-то принадлежал управляющему имением, он был побольше, мокрые кусты окружали застекленную веранду. Ворота были отворены, и когда мы въехали, то увидели поодаль под навесом новенькую машину «рено», на которой, видимо, приехал Титов.

Вдоль тропинки, ведущей к дому, шпалерами стояли кусты флоксов сплошь с обрезанными стеблями. Сад был просто опустошён.

Невольно я подумала: «С этими цветами, конечно, затоптали все следы, если они и были...» Но эта мысль тотчас погасла: произошло-то самоубийство! Зачем мне следы?

Навстречу мне выбежала заплаканная женщина, санитарка из дома на горе́, вызванная, как она сказала, Титовым, чтобы обрядить покойницу.

—      Я ее уж так хорошо знала, и по хозяйству помогать приходила, и вот теперь пришлось...

—      Это вы цветы сре́зали? — спросила я на всякий случай.

—      Нет, цветы он сам.

«Торопливо все как-то», — ворчливо подумала я. Но, в конце концов, какое это имело значение?

—      Кто еще в доме? — спросила я, раздеваясь в просторной прихожей.

—      Шофер, который привез самого́. На кухне сидит, плачет. А сторож пошел на горку по телефону звонить.

—      В доме нет телефона?

—      Не работает. И вчера не работал.

«Как нарочно», — подумала я.

—      Кто был здесь, когда все случилось?

— Сторож был. Спал. Проснулся — машина сигналит. Открыл ворота. Алексей Алексеевич прошел в дом. А там… — Она заплакала.

Я вошла в скромную столовую и через открытую дверь увидела Титова в соседней комнате. Он сидел в кресле, уронив на руки голову, и не слышал, как мы вошли. Я сделала знак санитарке, чтобы она оставила нас, и шагнула к Титову.

Он быстро вскочил, вероятно, все-таки ожидал меня или кого-либо другого: не мог же он не знать, что следователи выезжают и на самоубийство. А впрочем, может быть, и не знал.

Глаза у него совершенно потускнели, ни отсвета тех огней, которые были.

—      Алексей Алексеевич, я следователь Смолокурова. По долгу службы.

Он перебил меня.

—      Да, да, я понимаю. Пожалуйста. Конечно, вы хотите знать причины... Я был плохим мужем, я всегда был плохим мужем...

Он говорил как бы в совершенном забытьи.

Мне было не очень удобно сразу приступать к делу, но, в конце концов, он сам...

—      Вы огорчали ее?

—      Я был весь в работе, — с внезапной страстью сказал он, — для меня всегда работа была самым главным. Моя работа. Я слишком мало думал о чем-либо другом и о ней тоже. Я жил своей работой.

«Сейчас эта одержимость работой может как раз удержать тебя на поверхности», — мелькнуло у меня.

Мы все еще стояли, и он, спохватившись, предложил мне сесть. И опять вскочил:

—      Вы, наверно, хотите взглянуть на нее?

—      Потом. Сначала расскажите, как все произошло.

Отчаяние снова отразилось на его лице:

—      Я подъехал на машине, хотел отпустить шофера, но он сказал, что у него барахлит мотор. Тогда я предложил ему переночевать. Он еще оставался у машины, а я вошел... И вот здесь, в нашей спальне, я ее увидел... на полу. Она застрелилась из моего нагана.

Я ждала, но он больше ничего не сказал, и я спросила:

—      А где был ваш наган?

—      Раньше я брал его с собой, у нас тут было неспокойно. Но последнее время он лежал в ящике стола в спальне.

—      А где вы нашли его сейчас?

—      Рядом с ней, на полу.

Он поймал мой взгляд, брошенный в открытую дверь, и поспешно сказал:

—      Я прибрал его. Мы ведь подняли ее...

Он увидел по моему лицу, что это был непорядок, и горячо сказал:

—      Я не мог видеть, как она лежит на полу... в одной рубашке.

—      Никакой записки?

—      Нет. — Он опустил голову, брови его дрогнули.

—      Ну, пойдемте, — сказала я.

Покойница лежала на столе, принесенном, очевидно, из столовой, покрытом белой простыней. Она была одета в легкое светлое платье, и странно было видеть загар на ее лице и шее.

Цветы — флоксы всех оттенков розового и красного цвета — закрывали тело, и только белокурая голова казалась странно обнаженной. Правая щека была закрыта мохнатой шапкой розового флокса. Когда я осторожно отвела ее, то поняла, что цветок был положен не случайно... Он скрывал входное отверстие пули: оно пришлось чуть выше губы.

В этом не было ничего удивительного: самоубийца, целясь себе в висок, редко в него попадает.

Понятно было и то, что губа и часть щеки были покрыты синеватыми пороховыми следами в виде пятнышек. Но все-таки было что-то странное, что-то удивительное в этом лице. Что-то чрезвычайно странное даже на самый первый, поверхностный взгляд...

Мне хотелось сначала составить себе общее представление об обстановке, но эти синие пороховые пятна все время отвлекали меня. Я почему-то стала так волноваться, словно это не было обыкновенное самоубийство по каким-то, видимо, личным причинам...

И никак не могла оторваться от лица, на котором синеватые пороховые следы расположились полукругом. И как только я про себя подумала именно этим словом «полукруг», я поняла, что такого особенного было в этих синих пятнышках... В середине правильного полукружия имелось чистое место, совершенно чистое. Да, совершенно чистое место на правой щеке у самого рта.

Тогда я осторожно убрала цветы с рук покойной. И увидела то, чего как-то инстинктивно ожидала. И все же не хотела увидеть... На поверхности правой кисти имелись такие же точно синеватые пятнышки, как на щеке. Я достала из сумки лупу и тщательно рассмотрела рисунок пороховых пятен на щеке и на руке. Мне стало ясно, что, если приложить эту руку ко рту покойной, рисунок пятен был бы закончен. И соответствовал бы тем законам рассеивания, которые обязательны при выстреле на близком расстоянии. На близком... А в упор?

И тут я в первый раз за время осмотра вспомнила о Титове. Он сидел в соседней комнате спиной ко мне. Но спина его была так напряжена, словно он ею слушал каждое мое движение.

А что тут удивительного? Ведь я смотрела здесь на его мертвую жену, которую он только что видел живой...

Я поймала себя на этой странной мысли. Как же «только что»? Он ведь застал ее мертвой. Но это последнее соображение уже как-то не укоренялось во мне...

—      Алексей Алексеевич, — тихо позвала я. Он быстро вскочил со стула, как и в первый раз при моем появлении. Я хотела видеть его лицо, когда задам ему этот вопрос:

—      Ваша жена не была левшой?

Я задала этот вопрос еще без тени подозрения. Хотя сейчас уже могла, даже обязана была подозревать.

В этой комнате только что — когда? когда? — это имело сейчас решающее значение! — было совершено преступление. И я обязана была подозревать каждого из трех человек, находившихся в доме. А может быть, еще кого-то, кто был здесь...

Но ничего такого я еще не думала, не успела подумать.

Поэтому для меня был неожиданным ужас в глазах Титова, мгновенная вспышка, тотчас погасшая.

Я опять услышала эту фразу:

—      Я был плохим мужем...

—      Вы не ответили мне, — напомнила я.

—      Нет, нет, она не была левшой, — ответил он с удивлением, которое показалось мне запоздалым.

Я подумала, что обязана сказать о своей догадке — да нет, какая уж догадка! — о своем твердом убеждении Титову: уж очень он себя казнит.

Могло ли его утешить мое открытие? Но что надо сказать? Я вовсе не умела утешать. Это прекрасно делал Мотя Бойко. Некстати возникшее воспоминание не могло рассмешить меня в этой обстановке. Мы работали на «происшествии», в комнате рыдала вдова. Мотя Бойко, искренне сострадая, говорил ей: «Не надо плакать, есть порядок: и уголовный розыск здесь, и следователь, и служебная собачка...»

Но мне сейчас нужно было немедленно предпринять ряд совершенно определенных действий, и я мысленно уже уточнила их очерёдность: прежде всего отправить труп в Институт судебной медицины, точно поставив вопросы экспертам. Самыми важными из них были: с какого расстояния произведен выстрел и когда было совершено убийство.

К официальному бланку я приложила записку с просьбой сообщить мне предварительные результаты, не дожидаясь, пока будет готов акт вскрытия, — это всегда был многостраничный документ.

Сию же минуту я должна была начать осмотр места преступления, поскольку преступление было налицо. Применение собаки исключалось: дождь... Но я хотела, чтобы с той же машиной, которая отвезет убитую, приехал сюда фотограф, специалист по оттискам пальцев со всем необходимым на такой случай... Всем, ставшим необходимым с того мгновения, когда версия самоубийства была мной отброшена и всё так решающе и опасно переменилось... Я не знала тогда, что опасно и для меня...

Да, я должна была сказать Титову о своем открытии. Но разве он уже не понял по моему вопросу насчет левши?.. Несомненно, понял. Если так, то почему не спросил меня ни о чем? Сделал вид, что не понял смысла моего вопроса. Зачем?

—      Алексей Алексеевич, вы и так достаточно несчастны, не упрекайте себя. Ваша жена не самоубийца. Она убита, — сказала я, хотя мне почему-то не хотелось говорить этих слов.

Он спросил неожиданно грубо:

—      С чего вы это взяли?

И тогда я сделала то, чего не должна была делать, но почему-то это было мне нужно. Почему-то показалось миг необходимым, чтобы он второй раз, — я твердо знала, что второй, — теперь не спиной, а глазами увидел, что я делаю...

И я навела лупу на руку убитой и на ее лицо. Он увидел то, что видела я. Я готова была поклясться, что мы оба увидели это вторично. И что он совершенно точно, как и я, представил себе, что в момент выстрела правая рука женщины была прижата к губам тем жестом, который делает человек, как бы подавляющий крик ужаса. И я увидела еще, какой синеватой белизною покрылось лицо Титова.

Мне бросился в глаза именно лоб Титова. Высокий, гладкий, он хорошо очерчивался темными волосами, а теперь был совершенно алебастровым.