Не заблуждайся, Полынь. Наше дело в опасности, когда человек, больше не желающий, но все равно готовый выполнить волю нашего Врага, оглядывается на вселенную, где, кажется, не осталось и следа Его, и задается вопросом, почему его бросили, и все равно повинуется.

15 ОКТЯБРЯ

Инсбрук, штат Миссури

Бо шел прямо к отцу.

И прошел мимо него.

Не посмотрев на него. Не узнав его. Даже не рассмотрев возможность того, что его отец может присутствовать здесь.

На самом деле внешне мальчишка практически не изменился. На верхней губе у него появился пушок, однако лицо осталось детским – что дало Мэттью какую-то надежду, поскольку его сын, возможно, просто не понимал, что здесь происходит. И не то чтобы Бо был тугодумом – нет, ни в коем случае, но и светлой головой его также нельзя было назвать. Он ничего не схватывал на лету. Впрочем, может быть, ему было просто все равно.

«Он заблудился во мраке своего собственного неведения», – с укором произнес голос в подсознании Мэттью. Потому что, если это действительно так, виноват в этом он. Виноват даже больше, чем Отом, потому что разве это не отцовская обязанность – показать сыну, как устроен мир? Именно так учили самого Мэттью.

А он подвел своего сына в этом отношении.

Подвел его во многих отношениях.

И вот сейчас Бо прошел мимо Мэттью, прямиком к палатке, у которой тот стоял. По каким-то неизвестным причинам к палатке выстроилась очередь, но Бо прошел вдоль нее. Мэттью придвинулся ближе, чтобы лучше слышать.

– …мистеру Стоуверу нужны люди, – говорил Бо. – Ему требуются… так… – Он посмотрел на свою ладонь, словно на ней было что-то написано. – Три механика, сегодня. Далее, ему понадобятся… – Мальчишка прищурился, стараясь разобрать то, что было написано у него на ладони. – Десяток водителей через три дня и… солдаты у него есть, да. Поэтому нам также будут нужны припасы и…

Коренастый мужчина за столом, с татуировкой на шее, едва прикрытой воротником клетчатой фланелевой рубашки, поднял руку, останавливая его.

– Со всеми вопросами насчет снабжения обращайся в гараж, сынок. Он у тебя за спиной, к северу от пруда.

«Сынок», сказал он. Притворное выражение чувств, не то слово, с которым отец обратится к своему сыну, и все-таки оно больно пырнуло Мэттью в живот.

То, что произошло дальше, его поразило.

– Мистер Стоувер сказал мне обратиться к вам, – настойчиво произнес Бо.

– Как я уже сказал, сынок, главный по снабжению…

– Я вам не «сынок», а мистер Стоувер всегда получает то, чего хочет, поэтому я вам повторяю… – Мальчишка остановился, чтобы сглотнуть комок в горле. – Я вам повторяю, что ему нужно, а ваша задача – оторвать свою жирную – фу, свою жирную задницу от этого складного стула и сделать то, что нужно. Я понятно объяснил?

Коренастый мужчина вскочил на ноги. Мэттью шагнул ближе, непроизвольно протягивая руку к пистолету, – сейчас не было никакого смысла выхватывать оружие и начинать пальбу, но он не мог оставаться в стороне и смотреть, как что-то происходит с его сыном. Однако сам Бо даже бровью не повел. Он стоял, спокойно глядя на верзилу, который вдвое превосходил его по всем измерениям. Сжимая кулаки, верзила шагнул ближе.

– Ты полагаешь, это хорошая мысль? – спросил Бо.

– Мальчик…

– Мистер Стоувер попросил тебя кое-что сделать. Мне очень не хотелось бы говорить ему, что ты не выполнил его приказ, да к тому же еще попытался устроить мне взбучку за то, что я тебе его передал. Ты мужчина крупный, из чего следует, что копать тебе могилу придется двоим, а не одному человеку.

Коренастый мужчина стоял, гневно выпятив грудь и раздувая ноздри. Затем он откашлялся, и это было как если б кто-то развязал надутый воздушный шарик – воздух медленно вышел, и ситуация разрядилась.

– Передайте мистеру Стоуверу… – начал было верзила.

– Ты можешь называть его лейтенантом Стоувером.

– Да-да, конечно. Передайте лейтенанту Стоуверу, пусть присылает список всего необходимого прямо мне. Я позабочусь обо всем – оружии, боеприпасах…

Бо достал сложенный тетрадный листок.

– Здесь все есть.

Он с силой вжал листок в грудь верзиле. Бумага сморщилась, вжимаясь в грудину. Верзила взял ее. После чего Бо развернулся и вышел из палатки. Он снова прошел мимо Мэттью. И снова не узнал своего отца, даже не взглянул в его сторону.

Сердце Мэттью все еще напоминало норовистого жеребца, брыкающегося в грудной клетке. «Все было так близко…» Близко во всех отношениях. И вот теперь Бо уходил прочь, высоко вскинув голову. Одно уже это наполнило Мэттью противоречивым чувством гордости и тревоги. Гордости за то, что его сын постоял за себя, и тревоги за то, что на самом деле он постоял не за себя, а за Озарка Стоувера. Человека, который запер его отца в подземелье и истязал его. Но затем добавилось третье чувство: стыд за то, что уверенности в себе мальчишка набрался не от своего отца, а от такого плохого человека, как Стоувер.

Мэттью захотелось пойти следом за своим сыном. Однако его ноги словно приросли к земле.

«Иди за ним! Догони его! Скажи ему, что ты здесь, скажи, что пора уходить отсюда, что его мать в безопасности и вы все вместе снова сможете стать семьей!»

Однако Мэттью не двинулся с места. Страх парализовал его. Страх перед тем, что Бо не послушается его, не пойдет за ним. Хуже того, страх того, что Бо его выдаст, отдаст на растерзание, быть может, лично убьет отца. С другой стороны, что, если бы мальчишка согласился? Что, если бы он согласился бежать отсюда? Внезапно Мэттью осознал: вместо четкого плана у него были лишь туманные прожекты.

Куда они пойдут? Как выберутся отсюда?

Мэттью об этом не думал.

«Мне нужно больше времени».

И тут время представилось ему само.

Кто-то толкнул Мэттью вперед – его увлекла движущаяся к палатке очередь. Он проводил взглядом, как его сын затерялся в толпе и снова пропал. Прежде чем Мэттью успел опомниться, его толкнули вперед еще раз, и еще раз, и вот он уже оказался перед коренастым здоровяком за складным столом. Тем самым, которого запугал Бо.

– Имя? – спросил верзила.

– Я… – опешил от неожиданности Мэттью.

Верзила раздраженно повторил свой вопрос.

– Джим Феллоус, – опомнившись, поспешно ответил Мэттью.

– Ты новенький?

Не зная, какой ответ будет лучшим, Мэттью подтвердил:

– Да.

– Твоя рука… вид у нее дерьмовый.

– Я… получил травму.

– Ну хорошо. Мои поздравления, мальчик Джим, сегодня тебе поручается убирать дерьмо. Не волнуйся, Господь Бог хочет, чтобы все мы начинали говночистами. Так что отправляйся в главную контору, там тебе определят круг обязанностей и выдадут швабру, ведро и все остальное, что понадобится. Ты давно сюда прибыл? Тебе уже выделили койку?

– Н… мм… э… нет.

– Это также там устроят.

– Хорошо.

Верзила сверкнул глазами, пронзая Мэттью насквозь сдвоенными кинжалами своего взгляда.

– А теперь убирайся отсюда к такой-то матери, мальчик Джим!

– Да, конечно. Спасибо.

– Угу. Следующий!

* * *

Прошло три дня. Наступило 18 октября.

Мэттью регулярно ловил себя на том, что чувствует себя стрелкой в часах: частью сложного механизма, которая просто выполняет свою работу, вращается круг за кругом. Спал он в домике, битком забитом боевиками ДАВ, в данном случае одними мужчинами. От них воняло как от козлов, они рыгали, пердели и рассказывали расистские и похабные анекдоты так, словно отправились вместе на охоту – и в каком-то смысле так оно и было. Они долго засиживались по вечерам, блаженно рассуждая о грядущем мире, уверенные в том, что им каким-то чудом удастся избежать судьбы, уготовленной всем остальным. Во всем происходящем они видели божественное провидение, словно Господь в буквальном смысле отобрал их, белых, и в особенности белых мужчин, чтобы они смогли пережить глобальную катастрофу. Один боевик, пожилой мужчина по имени Бернард, даже шутил, что болезнь прозвали «белой маской», тем самым показывая, что она им не враг, а союзник.

Мэттью не принимал участия в этих разговорах. Как следствие, к нему относились как к изгою. Никто не вел себя по отношению к нему в открытую агрессивно, но он слышал, как за глаза его называли самыми разными обидными прозвищами. Один боевик называл его калекой – из-за руки, скрюченной, плохо действующей. Еще Мэттью услышал, как его назвали педиком, и это породило обсуждение, вполголоса, но все равно достаточно громкое, того, что это могло означать здесь, ибо хорошо, Инсбрук только для белых, но кто говорил что-нибудь про нормальную ориентацию? Однако затем боевик, выдвинувший это предположение, уточнил свою мысль: «Я имел в виду не то, что он педик в смысле педик; можно быть членососом и без того, чтобы сосать член», как будто это все объяснило.

Что же касается Мэттью, он просто существовал. Он чувствовал, что начинает привыкать, потому что рутина, не важно, насколько ужасная, казалась чем-то нормальным. Не составляло особого труда просто закрыть глаза и притвориться, будто теперь это и есть жизнь, и знание того, что уготовлено ему завтра, было гораздо лучше страхов по поводу того, что может принести завтрашний день.

И тем не менее Мэттью сознавал, что поступает плохо.

У него здесь была цель. У него было дело. Его поручила ему Отом. Теперь жена была для него светом во мраке, путеводной звездой. Бога не стало. Мы верим в Отом.

И нужно было просто придумать, как довести порученное дело до конца.

Мэттью нужно было найти способ встретиться с сыном, но вдали от посторонних глаз. В настоящий момент его заставляли заниматься уборкой везде: он отмывал стоянки от машинного масла, выносил мусор с полей для игры в гольф и, разумеется, чистил и загружал биотуалеты. В конечном счете это означало то, что его могли назначить на работу в главное здание, обширный комплекс с видом на Инсбрук. Именно там находились сам Стоувер и его ближайшее окружение. В том числе и Бо.

Приблизиться к сыну означало также приблизиться к Стоуверу.

И Мэттью не знал, чем это могло закончиться.

И все-таки, если он сможет просто посидеть где-нибудь с Бо – вдали от всех и всего, – может быть, ему удастся донести до сына свою мысль…

Одна из проблем заключалась в том, что Отом по-прежнему находилась там, за городом. Теперь она была одна. Она крепче Мэттью, и все же быть одной в этом изменившемся мире было чертовски опасно. Мэттью обещал встретиться с ней там же, где они расстались, в лагере на противоположном берегу озера, и тем не менее он опасался того, что могло произойти, если он будет отсутствовать слишком долго. В первую очередь Мэттью просто хотел, чтобы с Отом все было в порядке. Но в глубине души нарастал страх того, что она бросит его, посчитав погибшим. Теперь это относилось в первую очередь к нему: у Отом появилась вера, однако если он, Мэттью, этого не заслужит, вера пошатнется. И когда это произойдет, Отом придет сюда.

И попытается сделать дело сама.

Вот такой она теперь стала.

Быть может, такой она была всегда, а Мэттью помогал ей давить в себе это. Отом давно сказала ему, кто она и что ей нужно, а он, глупец, возомнил, что знает это лучше нее.

Сейчас Мэттью собирался не подвести Отом; он не хотел, чтобы она появилась здесь. А это означало, что он должен был думать быстро.

Наступило утро его третьего дня в Инсбруке, и Мэттью направился в главное здание, где ему назначали работу на весь день. Над головой жужжали беспилотники – настоящие, армейского образца, размерами больше орлана. Мэттью отвернулся, чтобы не видеть боевиков в противогазах, которые тащили прочь труп, голова которого была завернута в пластиковый мешок. Он знал, что так поступают, узнав, что у кого-то «белая маска». К человеку подходили, надевали ему на голову мешок и держали его так до тех пор, пока он не переставал брыкаться. Это помогало удерживать споры внутри. Если человек сопротивлялся слишком сильно, ему всаживали пули в колени и уже потом доводили дело до конца.

Судя по всему, человек, чей труп тащили сейчас, перед смертью не сопротивлялся, поскольку пулевых отверстий в нем не было. Как и крови. Просто труп с лицом, покрытым белой плесенью под прозрачным пластиковым пакетом. Его ботинки, волочась по земле, оставляли две борозды.

Мэттью понимал, что долго так продолжаться не сможет. Боевики ДАВ делали вид, будто это эффективный способ решения проблемы, однако это было не так. И не только потому, что это было связано с насилием; нет, насколько слышал Мэттью, многие уже были заражены, но просто пока что еще не знали об этом. Достаточно лишь один раз чихнуть или кашлянуть, достаточно одного сопливого болвана или придурка, брызжущего слюной при разговоре, и все будет кончено. Все эти люди уже мертвы.

Просто они этого еще не знают.

По крайней мере, так хотелось думать Мэттью. Эта мысль была жестокой, нехристианской, однако сейчас он сам стал жестоким нехристианином.

Мэттью зашел в главное здание, и женщина, раздававшая работу, махнула рукой, подзывая его. Ее звали Пегги. У Пегги были длинные волосы, выкрашенные в оранжевый цвет, и очки в розовой оправе, сидящие на носу Карла Молдена[146]. Мэттью назвал себя, и ее пальцы заплясали на написанном от руки списке. При этом она напевала себе под нос «Никогда не брошу тебя».

– Так, мой сладкий, – сказала Пегги. – Джим Феллоус. О!

– О?

– О, милок. Сегодня ты направляешься в Подземелье.

– В Подземелье?

– Точно, – осторожно произнесла она. – В Подземелье.

* * *

Ничего удивительного. В Инсбруке были заключенные.

Мэттью предположил, что если б он достаточно долго оставался в руках Стоувера, то в конечном счете оказался бы здесь. (Здесь или в канаве.)

Благодаря Пегги Мэттью обнаружил, что в Инсбруке имелся подземный уровень. Большинство зданий были связаны между собой тоннелями – в основном имеющими чисто технологическое назначение, но среди них были и те, которые создавали комфорт, например винные погреба, тренажерные залы и, как выразилась Пегги, «комнаты, куда могут привести своих любовниц состоятельные гости». Это она произнесла с похотливым блеском в глазах, словно речь шла о страницах романтической книги, которую она читала.

Пегги указала Мэттью на дверь здесь, в главном здании, за кухней и кладовкой с припасами. Он спустился вниз по лестнице. Там было заметно прохладнее. Бетонный пол и стены из шлакоблоков, чем-то напоминающие тюрьму – или, подумал Мэттью, среднюю школу, в которой он учился. Пегги сказала ему повернуть дважды направо, затем налево, и так он попадет мимо котельной, мимо бывшего угольного склада прямо к камерам. Это были самые настоящие тюремные камеры, куда администрация курорта – когда это было еще законно – запирала на ночь гостей, которые слишком много выпили и вели себя буйно, чтобы остыли до утра.

И вот теперь они снова превратились в нечто подобное – по крайней мере, так объяснили Мэттью. Иногда боевики срывались с катушек (Пегги сказала, что они ведут себя как осы в канун зимы, «жрут все подряд», пока не наступили холода), и когда такое происходило, их отправляли вниз на денек-другой.

Пегги сказала, что убирать в камерах, где сидят заключенные, не надо – только в тех, где двери открыты. К тому же иногда боевики мочатся, срут и блюют прямо на пол, и все это вытекает из-под дверей.

Но у Мэттью мелькнула мысль: а что, если это и есть шанс? Конечно, не в части человеческих испражнений; но вот он сейчас находится в главном здании. Или, по крайней мере, в подземных помещениях под ним. Если придумать, как подойти к Бо, это, возможно, как раз то, что ему нужно.

Надо было это обдумать. А пока что Мэттью поставил ведро со шваброй на пол. Грязная вода перехлестнула через край.

Мэттью начал мыть пол.

Большинство камер были свободны. Те, кто находился в занятых камерах, или спали, или ухмылялись, прильнув к забранным стальной сеткой окошкам в дверях. Они выкрикивали Мэттью разные гадости. Тому от похабщины по-прежнему становилось не по себе. Хотя он и понимал, что сквернословие не обращено непосредственно против Бога, раньше, когда он еще был верующим, он утверждал, что такие слова не делают чести Всевышнему; те, кто их произносит, не славят Царствие Небесное и милость, ниспосланную людям.

Теперь Мэттью понимал, что все это полная чушь. Однако непристойные слова по-прежнему вызывали у него неприятное чувство.

Он не поднимал головы. И не отрывал швабры от пола. Шлеп, шлеп, плюх, шмяк.

Наконец Мэттью подошел к последней двери.

Из-под двери высунулись четыре пальца. Вокруг них расплылась лужица мочи (судя по цвету).

Пальцы подергались и скрючились. Мэттью ткнул в них шваброй, заставляя убраться.

Пальцы не убрались.

Толкнув дверь плечом, Мэттью сказал:

– Уберите пальцы, пожалуйста.

– Не уберу, – донесся голос из-под двери.

Голос был женский.

Мэттью присмотрелся, однако с этого места ему почти ничего не удалось увидеть. Он смог только рассмотреть, что это женщина – крупная женщина, высокая, широкоплечая, не то чтобы жирная, но с обилием плоти, распирающей ее одежду. Женщина лежала на полу, вытянув руку и просунув кисть под дверь.

– С вами всё в порядке? – спросил Мэттью.

Ответом ему стало одно слово:

– Нет.

– Извините, – пробормотал Мэттью, начиная протирать пол между растопыренными пальцами женщины.

– Я не стану отвечать… на ваши вопросы… – В словах был вызов, однако тон, которым они были произнесены, был подавленный, сломанный. Словно женщине пришлось сделать отчаянное усилие, чтобы их произнести. Что, предположил Мэттью, само по себе уже было вызовом.

– У меня нет к вам никаких вопросов.

– Вы настоящий?

Странный вопрос; Мэттью не сразу нашелся, что ему ответить.

– Да.

– Значит, вы наконец решили меня убить?

– Нет, я просто мою пол.

– Моя моча. Можете прямо так и сказать. Это моча.

– Я… – Мэттью поймал себя на том, что у него горят щеки и шея. Ему стало стыдно и горько. Настолько, что эти чувства едва не раздавили его. – Да, извините.

– Не нужно никаких извинений. Вы сами выбрали эту жизнь.

«Я ее не выбирал. Я просто хочу вернуть своего сына».

– Я могу принести вам другое ведро…

– Мне не… мне не дают ведро, новичок.

– О…

– О! – насмешливо повторила женщина. – Просто убей меня.

– Я не буду вас убивать.

– Я ни хрена не отвечу про своих друзей!

– Про ваших друзей?

Женщина застонала. Мэттью сообразил, что слышит ее голос гораздо лучше, чем голоса других узников, потому что она, сама не подозревая о том, обращалась к нему в щель под дверью.

– Про пастухов. Про стадо.

– Вы были вместе с… путниками?

– Совершенно верно. И они необыкновенные. Они такие… – Женщина застонала, словно превозмогая боль. – Ваше зло не может их задеть.

– Я не знаю, кто вы, но…

– Меня зовут Марси, дддд… долбаный козел. Марси Рейес.

– Знаете, я не плохой. Это не я поступил с вами так.

Женщина всхлипнула, и какое-то мгновение Мэттью казалось, что она ничего не ответит, но затем она прошипела:

– Очень хорошо! Значит, ты добродетельный. Это не ты посадил меня сюда, ты подтираешь мое ссаньё, так что считай себя героем. Ты… – Женщина закашлялась. – По сути дела, ты Супермен, Могучий Мышонок и сам Иисус Христос в самой благородной упаковке, какая только бывает.

Мэттью отвернулся от двери. Ему нет никакого дела до этой Марси Рейес. Однако у него в сознании одна за другой посыпались костяшки домино.

Все то, что он говорил про лунатиков.

Все его выступления по радио.

Его поддержка Стоувера, Крила, борьба против Хант.

Все разговоры о конце света, о Полыни, о восстании правых.

А потом – тот день, когда он всадил пулю в затылок водителю пикапа.

Мэттью не был героем. Он не мог считать себя даже самую чуточку, даже минимально добродетельным. Он был плохим человеком. Говоря языком его прежней жизни, он был грешником. Однако сейчас Мэттью понимал, что искупить грех ни в какой последующей жизни нельзя. Или человек сводит бухгалтерию при жизни, или умирает, испортив все что можно, и на том все заканчивается.

Мэттью снова повернулся к двери.

– Я вас освобожу.

– Что?

– Я вам помогу.

– П… почему?

– Потому что это правое дело.

Женщина презрительно фыркнула. Рассмеялась.

– И как ты намереваешься вытащить меня отсюда?

– Я… – «На самом деле этого не знаю». Но у него созрел план. – Я найду кого-нибудь из охранников или, еще лучше, обращусь к Пегги. Скажу, что мне нужно убрать в пустой камере, и пусть она даст ключ. Она мне его даст. Никто не станет задавать вопросы.

– Удачи тебе, герой…

Марси Рейес забулькала смехом, начисто лишенным веселья. Мэттью услышал, как воздух, выдохнутый в этом безумном хихиканье, пузырится во влаге ее собственной мочи.

– Вот увидите! – решительно произнес он.

Развернувшись, Мэттью отправился назад. Он обратится к Пегги. Возьмет у нее ключ.

«Это же глупо! – сказал он себе. – Ты здесь не ради этого!»

Мэттью сделал десять шагов, и тут прямо перед ним с лязгом и грохотом распахнулась дверь. Все его тело вспыхнуло паникой. «Поверни в противоположную сторону!» – подумал Мэттью, однако он слишком долго думал и было уже поздно. Они быстро надвинулись на него.

– Лучше убери свое ведро, говночист! – окликнул его один из них. – Если ты плеснешь мочой на мои носки, я сверну тебе шею, твою мать!

Тот самый голос.

Низкое ворчание трактора. Пропитанное влажным кашлем, чего прежде не было, и все-таки никаких сомнений: к Мэттью приближался Озарк Стоувер.

Мэттью сразу же понял, что бежать бесполезно. Это только привлечет к нему внимание. Поэтому он с трудом сглотнул комок в горле и опустил подбородок на грудь, стараясь не смотреть на верзилу. «Не узнай меня, пожалуйста, не узнай меня!..»

Стоувер был не один. Его сопровождали двое мужчин в высоких черных кожаных ботинках. Один был в длинном пальто, второй – в белой футболке. Оба не из обычной свиты Озарка. Не Дэнни и Билли Гиббонсы.

Великан заполнил своей тушей тесный проход подобно плотине, перегородившей русло реки. Остановившись перед дверью камеры, в которой находилась Марси Рейес, всего в десяти шагах от нее, он подал своим спутникам знак отпереть ее.

– Ты уверен? – спросил мужчина в пальто.

– Уверен, Вик. Эта здоровенная стерва старается поддерживать себя в форме, однако трех-четырех отжиманий в день тут недостаточно. Она кастрирована и выпотрошена.

Мужчина, которого Стоувер назвал Виком, отпер дверь и отступил в сторону. Шагнув в камеру, Стоувер негромко закряхтел.

Мэттью хотелось верить, что это свидетельство слабости. Сейчас, когда Стоувер вытянул голову вперед, Мэттью разглядел на шее плохо зажившую рану.

Ту, которую нанес ножом он сам.

И вдруг у него мелькнула мысль: «Я мог бы довести дело до конца. Прямо здесь, прямо сейчас».

У него есть пистолет. Оружие у него не отобрали. Здесь, в Инсбруке, открытое ношение оружия не запрещалось, а, наоборот, приветствовалось. Оружие было у всех. У Стоувера, у двух его телохранителей, заряженное и на боевом взводе. Мэттью достаточно было лишь выхватить пистолет, прицелиться и нажать на спусковой крючок. Все произойдет молниеносно. Никто даже не смотрел в его сторону.

Рука Мэттью потянулась к пистолету.

Тем временем Стоувер вошел в камеру и сказал:

– Марси, знаешь, я должен отдать тебе должное. Ты хорошо держалась. Прошел уже месяц, а ты до сих пор не выдала нам ни крупицы полезной информации. Мы тебя били и заставляли сидеть здесь в собственном дерьме. А ты увядала от… ну, от той хронической болезни, что не дает тебе подняться с земли и заставляет спать в собственной моче. Мне нужно было узнать как можно больше о лунатиках, а ты мне ничего не сказала. Ни имен. Ни подробностей. Ни маршрута. Ничего. А дела обстоят так, что я больше не мог следить за ними, особенно после того дня на мосту.

– Умойся дерьмом, Великан! – прошипела Марси. После чего горько усмехнулась. – Я одержала победу.

– В том-то и дело, что нет. Не одержала. Я их нашел.

– Ч… что? – спросила Марси.

– Похоже, добрый доктор Бенджамен Рэй решил отделиться от своих людей и отправился в Лас-Вегас, где встретил двух ребят Хантсмена. К сожалению, ему удалось уйти, что очень печально. Хуже того, он завалил одного из этих ребят, отличного парня. Информация шла по цепочке несколько дней, но в конце концов она дошла до Крила и до нас, его лейтенантов. Мы узнали, кто это был и чем он там занимался. Как выяснилось, Рэй искал лекарство. Которое, возможно, остановит «белую маску».

– Вы по-прежнему не знаете, где он. И куда направляется.

Стоувер провел своими большими заскорузлыми пальцами по бороде.

– О, Марси, а мне кажется, я знаю. Видишь ли, один из наших ребят нашел в машине Рэя карту. С нанесенным маршрутом, который заканчивался в одном маленьком городке в Колорадо. В Урэе. Это в горах, недалеко от Сильвертона и Теллурайда. И это разумно, не так ли? Если б я захотел спрятаться от болезни, я тоже нашел бы маленький городишко подальше от всего. Захватил бы с собой особое лекарство. И повел туда свое стадо – кем бы ни были эти лунатики, демонами, сектантами или воинами Антихриста.

– Оставь их в покое!

– Не могу. Не хочу!

«Достань пистолет и выстрели. Убей его!»

Прямо сейчас.

Рука Мэттью нащупала пистолет. Большой палец лег на холодную сталь спускового крючка.

Он очень хотел сделать это. Расплатиться с этим человеком за все. Заставить его заплатить цену гораздо выше удара ножом в шею. Всего один выстрел прозвучит восхитительной мелодией, а дальше – брызнувший красный фонтан и тяжелое падение великана на пол. Мэттью заколебался.

И что будет, если он это сделает?

Если он убьет Стоувера прямо сейчас, Стоувер умрет, да. После чего двое его телохранителей расправятся с Мэттью. А заодно, вероятно, застрелят и Марси. Мэттью больше никогда не увидит Отом, никогда не разыщет Бо. А эти люди все равно направятся в Урэй и застигнут путников врасплох.

Мэттью ощутил новую вспышку злости, злости на самого себя за то, что он попытался объяснить свою внезапную трусость с помощью логики. Мэттью прекрасно сознавал, что разумнее оставить все как есть. Но какое бы он получил удовлетворение, если б расправился со Стоувером прямо сейчас!

«В кого я превратился?»

Не переставая мысленно ругать себя, Мэттью убрал руку с пистолета.

– Значит, вы меня сейчас убьете? – слабым голосом, запинаясь, спросила Марси.

– Не-ет! – презрительно фыркнул Стоувер. – Мне пришла другая мысль. Я хочу показать тебе, что своим сопротивлением ты ничегошеньки не добилась. Хочу, чтобы ты поняла, что все твои страдания посеяли мертвые семена в безродном поле, где никогда ничего не вырастет. Ты поедешь с нами, солнышко. Я отвезу тебя в Урэй, и ты увидишь, как я убиваю этих твоих друзей, одного за другим. Я раз и навсегда с ними покончу. Заберу у них лекарство. Помочусь на их трупы и прослежу за тем, чтобы весь этот мир принадлежал ДАВ, а не этим лунатикам.

Марси бросилась на него.

Это был порыв отчаяния. Стоувер без труда справился с ней одним взмахом ноги. Его тяжелый ботинок ударил Марси в бок, и она растянулась на полу в лужице собственной мочи.

– Подожди, вставать еще рано, – ухмыльнулся Стоувер. – Можешь пока что не паковать чемоданы, Марси. У нас еще есть два-три дня на то, чтобы собрать людей, загрузить повозки, составить план действий. До тех пор можешь не торопиться. Пусть этот полотер уберет за тобой, чтобы ты не потонула в собственном дерьме.

Он бросил взгляд на Мэттью.

Тот застыл, словно олень посреди дорожного полотна, пригвожденный светом фар. «Опусти голову. Потупи взгляд. Возьми швабру обеими руками». Превозмогая боль, Мэттью положил левую руку на палку швабры, чтобы скрыть то, что она травмирована.

Стоувер задержал на нем взгляд. Затем буркнул что-то себе под нос и закрыл дверь.

– До встречи, солнышко!

Махнув своим подручным, он удалился по коридору. Даже на расстоянии Мэттью слышал гулкие шаги его тяжелых ботинок.

Затем наступила тишина.

Казалось, все тело Мэттью резко распрямилось, словно сжатая пружина. Его начало трясти. Глубоко в горле у него родился звук – такой издает перепуганный ребенок. Он бессильно прислонился к двери, не в силах отдышаться. Казалось, на него обрушился весь мир. Внезапно ему вспомнилось, как его держали, как над ним издевались, надругались…

– Все будет хорошо, – донесся голос из-под двери.

Марси.

– Я…

Мэттью попытался сказать еще что-то, но поперхнулся своими словами.

– Все будет хорошо, – повторила Марси.

– Хорошо не будет.

– Ты здесь. Я здесь. Мы… мы оба живы.

Мэттью заклацал зубами, словно ему стало холодно. Звук этот был комически громким, будто у него были игрушечные заводные челюсти.

– Я должен… тебя освободить, – сказал он.

– Ага. А мне нужно кое-что другое.

– Что?

– Если ты меня освободишь, все это увидят. Ты не сможешь… – Марси судорожно закашляла. – Ты не сможешь незаметно вывести меня отсюда. Я большая, я высокая, я вся в… – Она не закончила свою фразу. – Ты должен их предупредить.

– Кого?

– Сам знаешь к-кого. Стадо. Моих путников.

– Я…

Марси прижалась губами к щели под дверью, чтобы ее слова прозвучали громче, отчетливее и тем самым более настойчиво.

– Слушай внимательно. У тебя будет фора в два-три дня. Ты должен выбраться отсюда и поспешить в Урэй. Сегодня. Немедленно! Предупреди всех. Расскажи, что им грозит.

Мэттью открыл было рот, чтобы сказать: «Я здесь не для этого». Он здесь ради своего сына. Он здесь, чтобы вернуть Бо.

Но тут на него навалилась тяжесть его прегрешений.

Он выступает по радио, призывая к крестовому походу против стада лунатиков. Рассказывает всем горячим приверженцам Озарка Стоувера и Эда Крила о том, что путники несут конец света. Что они – прислужники дьявола.

Он, Мэттью Бёрд, приложил руку к этому. Ко всему этому.

– Я отправлюсь туда, – слабым голосом произнес Мэттью. В это мгновение он понял, что действительно отправится в Урэй, а его шансы спасти своего сына стремительно тают. – Я предупрежу путников.

– Так иди же скорее! Не теряй времени. Ступай!

– Надеюсь, ты как-нибудь выкарабкаешься, – сказал Мэттью.

Но Марси снова повторила, чтобы он поспешил, тронулся в путь. И он так и поступил.

* * *

– Ты не привел Бо, – сказала Отом. Она стояла, прислонившись к капоту «Лексуса», скрестив руки на груди.

– Отом, я нашел там одну женщину. В лагере, в… в камере в подземелье.

Мэттью рассказал жене про Марси. Также рассказал ей, чем занимается Бо у Стоувера – организует людей, достает для них машины, оружие.

– Они собираются напасть на этих путников.

– Эти люди – не наша забота.

– Раньше… раньше ты относилась к ним по-другому. До всего этого ты им сочувствовала.

– А ты – нет.

– Отом…

– Я тогда была потерянной, Мэттью. Мы оба были потерянными. Заблудившимися в тумане. Но теперь мы снова нашли себя. В этом долбаном прогнившем мире мы нашли себя и друг друга и, что еще лучше, мы нашли нашего сына. – Стиснув зубы, Отом ткнула в мужа пальцем. – И теперь у нас появилась возможность исправить ошибки и наладить отношения с ним. Так что ты должен забыть обо всем этом. Должен вернуться туда и вытащить Бо.

Слова, вырвавшиеся у Мэттью, поразили его самого. Они не посоветовались с ним перед тем, как были произнесены. Он даже не успел полностью оформить свои мысли, как они уже превратились в слова.

– По-моему, Бо зашел уже слишком далеко и его не вернуть.

Эта фраза стала стеной, опустившейся между ним и женой.

– Что? – спросила Отом. – Мы – его родители!

– Я видел его там. Он… он нашел себя, Отом. Он дома. Среди своих.

– Ты в долгу перед ним. Ты в долгу передо мной.

– Я…

Мэттью не знал, как это сказать, и в глубине души полагал, что ему лучше ничего не говорить. «В Отом мы верим», – напомнил он себе. В прошлом он так сильно ошибался, что теперь не верил собственным мыслям. Но все-таки у него внутри разгорелась война, и слова, одержавшие победу, вырвались наружу:

– Я полагаю, что Бо безвозвратно потерян, а этих людей еще можно спасти. Отом, я помогал разжигать войну против них. Я в ответе за то, что станется с ними. Да, то, что произошло с Бо, также лежит на мне, но я не знаю, смогу ли это исправить. А тут в моих силах что-то сделать. Мы сможем отправиться туда. Сможем предупредить их. Быть может, Бо также в конечном счете окажется там и мы сможем дождаться его…

Отом двигалась быстро. Шагнув к Мэттью, она оттолкнула его назад. Глаза у нее стали влажными. По щекам потекли слезы.

– Вот оно. Вот тот Мэттью, которого я знаю. Заботящийся о мире больше, чем о своей семье.

– Не надо так, Отом! У нас все получится…

– У нас ничего не получится! Ты отрекаешься от своих отцовских обязанностей. Опять. Опять! Служитель Бога снова показывает свое лицо, но я хочу кое-что тебе сказать: Бога здесь нет. Он не наблюдает за нами. Не обращает на нас никакого внимания. Даже если он когда-либо существовал, то уже давно забился в самый отдаленный уголок своего долбаного царства, бросив нас на растерзание диким зверям! Что ж, я своего сына не брошу. Я вернусь туда, чтобы вызволить его.

Мэттью протянул было руку к Отом, но та резко отдернулась.

– Тебе нельзя туда! Ты даже не представляешь себе, что там!

Просунув руку в окно «Лексуса», Отом выдернула ключи из замка зажигания и швырнула их Мэттью в грудь. Тот едва успел их поймать.

– Забирай машину! Уезжай! Отправляйся на запад!

– Поехали со мной.

– Нет. Я пойду туда.

– Я тебя не пущу! – сказал Мэттью.

Отом издала безумный, злобный смешок.

– Ты шутишь? Хочешь меня остановить? Удержать? Валяй! Именно этим ты всегда и занимался, разве не так?

Но Мэттью даже не шелохнулся.

Развернувшись, Отом схватила с заднего сиденья карабин и направилась в ту сторону, откуда только что пришел Мэттью. А тот остался стоять на месте. Провожая ее взглядом.

Он стоял так еще долгое время после того, как Отом скрылась из вида. У него в голове снова и снова ревела настойчивая мысль: тронуться с места, догнать Отом, спасти ее, и это говорило ему, что Бог умер, судьба мира не имеет никакого значения и важна только семья. Но затем Мэттью снова подумал о стаде, об этих людях, об этих несчастных. Стоувер нападет на них. Убьет их. Сможет ли он, Мэттью, взять это на свою совесть? Забыть Бога. Забыть небеса. Когда придет его конец, на последнем своем вдохе сможет ли он сказать себе, что поступил правильно?

Мэттью сел в «Лексус».

И поехал на запад.