Народ, это мое последнее выступление. Знаю, знаю, вы будете скучать по моему голосу, а я буду скучать по вашим комментариям. Но, полагаю, мне пора побыть со своими родными и близкими, потому что… это очень серьезно, болезнь, «белая маска», среди нас, и как знать, чем все это закончится? Мне тревожно. Думаю, как и всем нам. Лучший мой совет вам – это слова, которые сказал в одной из своих последних передач пастор Мэттью Бёрд: настало время уладить счеты с Богом, потому что скоро Он придет.

6 СЕНТЯБРЯ

Ико-Лейк, штат Индиана

День и ночь пастор Мэттью Бёрд думал о том, что у него не хватило мужества умереть. Определенно, у него была возможность это сделать. Он сидел на цепи в подвале под сараем, стоящим рядом с ангаром на территории участка Озарка Стоувера. Подвал был построен как бомбоубежище, что, возможно, являлось одной из его потенциальных функций, – по словам Стоувера, у него в поместье имелось несколько подобных бункеров. Помещение было небольшое, всего около двухсот пятидесяти квадратных футов, а обстановка крайне скудная: складная койка, простой санузел с унитазом, раковиной и душем, маленький книжный шкаф всего с одной книгой, Библией короля Якова[105], и переносной компьютер, на котором Мэттью записывал свои обращения, чего требовал от него Озарк. Толстый железный обруч был надет пастору на правую руку: этот обруч Озарк сварил лично. Обруч, в свою очередь, был надежно закреплен на прочной стальной цепи, которая была прикручена к массивному болту с проушиной, вмурованному в холодный бетон.

Мэттью знал, что это один из способов, с помощью которого он мог свести счеты с жизнью.

Он мог удушиться цепью.

Мог разбить голову о железную проушину.

Мог… смастерить петлю, как-нибудь, каким-либо образом.

Мог утопиться в раковине.

Мог разбить компьютер и вскрыть себе вены острыми обломками экрана…

Десяток способов умереть, но Мэттью не воспользовался ни одним из них.

(Эх, размышлял он, если б у него была хоть капелька того мужества, которым обладала Отом! Пастор пришел к заключению, что Озарк, снова и снова повторяющий, что Отом легла в ванну, чтобы умереть, прав. Он не знал, жива ли она, находится ли в коме, или же выписалась из больницы, и Озарк Стоувер где-то удерживает ее, точно так же, как он удерживает самого Мэттью. Он каждый день спрашивал об этом своих тюремщиков, однако те ничего ему не отвечали. Иногда они молча переглядывались между собой с каменными лицами. В другие дни разражались хохотом. Однако ему они ничего не говорили. Что, пожалуй, было самым страшным.)

Нет, Мэттью не покончил с собой.

И по самой плохой причине. Не потому, что он жаждал свободы. Не потому, что хотел снова увидеть Отом или Бо – если жена еще жива, если сын пожелает его видеть.

Нет, Мэттью не делал этого, потому что боялся смерти.

Потому что он внезапно проникся уверенностью в том, что после смерти его будет ждать в лучшем случае мрак. А в худшем случае – ад.

Быть может, это одно и то же.

Мэттью больше не был уверен в том, что его Бог существует – и чей бы то ни было бог, раз уж об этом зашла речь.

Это откровение сокрушило его: оно могло бы подтолкнуть его наложить на себя руки, однако толкнуло в противоположную сторону. Раньше смерть была бы для него… если не чем-то желанным, то, по крайней мере, возвращением домой. Возвращением к Богу, возвращением в рай, откуда он когда-то вышел. Однако сейчас смерть превратилась в дверь, ведущую в никуда. В бесконечную пустоту, в бездонную пропасть, в бессмысленную вечность, которая не придавала ни формы, ни изящества жизни, которую он вел прежде.

У Мэттью не было мужества встретить этот мрак.

И поэтому он сидел на цепи в подвале, потеряв счет дням.

Думая о смерти, но не решаясь шагнуть ей навстречу.

Вспоминая о том, что с ним сделал Стоувер, бесконечно прокручивая это у себя в голове, словно наказание, наложенное им на самого себя.

Ему приносили еду. Обычно это был долговязый Дэнни Гиббонс или его брат Билли, стриженный ежиком. Особого аппетита у Мэттью не было, поэтому ему перестали приносить полные порции. И раз в несколько дней его заставляли записать новое обращение. Всегда только аудио. Никаких видео, потому что у него не было на это сил. Обращение к преданным – Стоувер или кто-то из его людей писали текст, и Мэттью его зачитывал. Компьютер не имел выхода в интернет, поскольку никакой сигнал, похоже, не проникал сквозь стены бункера. Тексты были про конец света, про сплочение воинов Господа на борьбу с надвигающимися полчищами Левиафана, о левацких заговорах президента Хант и ее приспешников – эти заговоры устраивались именно сейчас, когда пришел новый мор, грозящий полностью уничтожить страну и открыть путь Новому мировому порядку.

Агрессивный бред. Мэттью в это не верил. И теперь он знал, что Стоувер в это также не верит.

Однако то, верит ли в это сам Стоувер, не имело никакого значения.

Главным было то, верят ли те, кто это слушает.

Озарк был в этом уверен. Мэттью был склонен с ним согласиться.

Принося новый текст, ему всякий раз показывали число подписчиков. Десять тысяч, затем пятьдесят, затем сто тысяч – не считая количества просмотров и прослушиваний, в десять раз превышающего эту цифру. Для Мэттью придумали абсолютно бредовую «легенду»: он объяснял, что ему пришлось покинуть свою церковь, поскольку он говорил «слишком много правды», а сатанинские силы, подмявшие под себя американское правительство, собирались расправиться со всеми «правдорубами». Поэтому ему приходилось вещать из «безопасного места», из «бункера, где меня не найдут Люцифер и его подручные».

Мэттью должен был делать это убедительно. В противном случае его били старыми телефонными справочниками и заставляли повторить обращение еще раз.

Мэттью грозился покончить с собой. Он сказал это Стоуверу – который теперь редко появлялся здесь, – и верзила лишь рассмеялся громовым, тектоническим хохотом.

– Валяй! – сказал он. – Это лишь подбросит дров в костер. Подкрепит наши слова. Тебя, доброго проповедника, убили силы тьмы, чтобы помешать твоей борьбе за правое дело. Черт побери, если понадобится, мы, пожалуй, и сами тебя прикончим.

После чего Мэттью снова избили. Озарк присутствовал при этом, не переставая смеяться.

И Мэттью прекратил сопротивление.

Смирился со своей участью.

Каждое обращение он записывал с горящим взором, с пеной у рта. Как-то раз расплакался, не сдержавшись, и потом был уверен в том, что ему придется записывать все заново. Однако Дэнни Гиббонс сказал, что Стоуверу это понравилось. Сказал, что так и должен вести себя человек, на глазах которого Небесное царство падает к ногам Сатаны.

В конце концов тексты снова сосредоточились на лунатиках, которых теперь провозглашали не только полчищами Сатаны, но и ползущей заразой: в текстах говорилось, что именно стадо путников распространяет болезнь «белая маска» среди верующих. Во всем виноваты они, толпа носителей заразы, созданной правительством по приказу Люцифера и самого Левиафана…

О, тут имелась в виду президент Хант. Именно ее называли Левиафаном.

Так ее называл он, Мэттью. В своих записанных обращениях.

Поскольку неумолимая правда заключалась в том, что, хотя тексты этих обращений писал не он, именно он их зачитывал. Мэттью не был их источником, но, черт побери, он был их рупором. Из чего следовало, что он также являлся заразой. Не вирусом, бактерией или грибком. Но он распространял заразу плохих мыслей.

Однако Мэттью и не думал останавливаться.

До вчерашнего дня.

Вчера в бункер спустился новый человек. В тот или иной момент Мэттью уже повидал всех своих знакомых – он видел Роджера, видел обоих братьев Гиббонс, и, разумеется, он видел Озарка. Хирам Голден не появлялся ни разу, хотя пастора это не удивляло. Не спускался сюда и Бо.

Бо…

Отом…

На этот раз в бункер спустился тот, кого Мэттью никак не ожидал увидеть. Лицо он узнал сразу же, однако имя вспомнил только тогда, когда молодой мужчина представился снова: Тай Кантрелл, светловолосый парень, сильный и крепкий, который однажды занимался ремонтом в церкви Мэттью вместе с Билли Гиббонсом.

Тай был не похож на остальных. Он говорил мягче, держался учтиво, свободно. И в присутствии Мэттью ему было неуютно – точнее, насколько понял пастор, ему было неуютно встретиться с ним в такой обстановке. Принеся Мэттью новый текст, парень заметно нервничал.

И проявилось это в том, что он много говорил.

Начал Тай с… рассуждений о том о сем. Далее он рассказал про бейсбольный матч между «Кливленд гардианс» и «Бостон ред соке», после чего заявил:

– Меня удивляет, что до сих пор проводятся такие матчи, учитывая то, что сейчас происходит. Но, наверное, у людей должны быть хоть какие-то радости.

И это явилось для Мэттью окном. Он оставался практически в полном неведении относительно того, что происходило в мире, хотя и узнавал кое-что из текстов, которые ему приносили. И тем не менее информации у него было крайне мало.

– Как там… наверху? – спросил Мэттью.

– О, знаете… люди просто… они продолжают умирать. Зараженных очень много.

– Сколько? Сколько заболевших? Сколько умерших?

– Я… знаете, я не могу сказать. Я не знаю. Много.

– Много – это сколько? Миллион?

– Нет, но десятки тысяч или даже больше. Сотни тысяч. Не знаю. Я от этого отключился. Так, слышал кое-что краем уха.

– И становится только хуже? – Мэттью поймал себя на том, что у него дрогнул голос, потому что ему стало страшно. Не только за мир, но и потому, что он испугался за Тая. Ему, вероятно, нельзя говорить с Таем. И Таю нельзя говорить с ним. – Насколько все плохо?

– Ну, я не знаю. Говорят, что если у человека какие-либо симптомы – течет из носа или… ну, он не может вспомнить кличку своей собаки, – он должен сделать мазок и узнать, нет ли у него болезни. Повсюду открыли центры карантина, но они уже заполнены до отказа. И тогда начали сжигать трупы… – Тай махнул рукой. – В общем, страшная штука. Лучше не говорить об этом.

«А я хочу. Я хочу говорить об этом». Отчасти просто для того, чтобы снова ощутить себя причастным. Отчасти потому, что Мэттью встревожила его собственная роль в этом.

Он рассеянно пробежал взглядом две странички текста. Это обращение было короче, чем обыкновенно. Мэттью отметил, что лунатики упоминались в нем снова и снова.

– Ну, я должен идти… – начал Тай.

– В этом тексте путникам снова здорово достается.

– Они распространяют болезнь.

Значит, Тай не может похвастаться светлым умом. И он купился на бредни Стоувера.

– Ну да. – Мэттью медленно кивнул.

– Значит, с ними необходимо расправиться, верно? Я имею в виду, так говорит Стоувер. Нельзя оставлять ведьму в живых и все такое. Я так полагаю, это все скоро закончится.

– Разумеется. – Мэттью облизнул губы, горя нетерпением вытянуть правду из этого недалекого бедняги – еще мальчишки, лишь немногим старше его собственного сына. – Значит, Стоувер собирается что-то предпринять насчет них. Насчет путников.

– Давно пора, – кивнул Тай. – Люди поймут. Черт, – он издал смешок, – если хотите знать мое мнение, думаю, они будут рады.

– Не сомневаюсь. То, что замыслил Озарк… полагаю, это будет что-то колоссальное. Атака… тут будет на что посмотреть.

– Наверное.

– Я тоже так думаю. – Мэттью старался сохранять спокойствие, однако сердце брыкалось у него в груди необузданным жеребцом. Он снова взял листки с текстом. – Итак, я это запишу и… полагаю, ты вернешься где-то через час.

– Лады. – Тай искоса взглянул на него, и в его взгляде мелькнули сострадание и страх. Смущенно улыбнувшись, парень поспешил поскорее убраться отсюда ко всем чертям, подгоняемый страхом.

Оставшись один, Мэттью записал обращение. Он не знал, кто его услышит. Ему было известно, что раньше его работу проверяли, убеждаясь в том, что он зачитал текст слово в слово. Будут ли проверять его и сейчас? Следовало исходить из предположения, что дело обстоит именно так. Однако в прошлом Мэттью уже приходилось отступать от текста – по большей части он просто перефразировал предложения так, как написал бы их сам. Но иногда он удалялся в сторону, распространяясь о марше полчищ Сатаны и цитируя различные отрывки из Откровения.

Никто не говорил ему по этому поводу ни слова.

Потому что, возможно, его сообщения больше не прослушивали.

Ему приходилось рассчитывать на это.

Мэттью записал аудиообращение. И снова отошел от текста. Он добавил грозное предостережение пастухам и стаду путников, назвав их демонами, извергающими пламя и серу чудовищами, заявив, что они подвергнутся нападению…

– Мы обрушимся на вас. Мы вас уничтожим. Очень скоро, – сказал Мэттью, стараясь наполнить свой голос безумием. – Вы заплатите за свои грехи, рабы Левиафана, и когда возмездие настанет, вы даже не успеете этого увидеть. Мы обрушимся на вас. Без предупреждения.

У него мелькнула мысль – какой это абсурд, говорить «мы обрушимся без предупреждения», в то время как он как раз недвусмысленно пытается предупредить.

Но иногда люди попадаются на такие примитивные уловки. Иногда пастору приходится развлекать детей, иногда пастор играет на гитаре. Коньком Мэттью были фокусы. И он знал, что главное в фокусе – отвлечь внимание: «Монеты в этой руке нет», – говорит фокусник, хотя монета находится как раз в этой руке.

Мэттью надеялся, что путники и их пастухи раскусят его уловку.

Через какое-то время вернулся Тай и забрал флешку, на которой Мэттью записал свое обращение.

После чего пастор сосчитал число звеньев в цепи (сто сорок одно, он это уже давно знал), и, хотя окон в подвале не было, он почувствовал, что уже вечереет. Его внутренние часы постоянно сбоили, поэтому он сверился по часам на компьютере, просто чтобы почувствовать себя привязанным к течению времени.

Через какое-то время, когда Мэттью задремал на койке, он услышал, как громыхает засов и открывается дверь в бункер. По железной лестнице, ведущей вниз, загрохотали ноги. Не Стоувер, это Мэттью определил сразу. Шаги Стоувера были подобны ударам молота по наковальне – бам, бам, бам. Сейчас это было что-то другое.

В бункер вошел Дэнни Гиббонс. Он даже не взглянул на Мэттью. У него был вид человека, пришедшего выполнить свою работу: водопроводчика, слесаря, человека, полностью сосредоточенного на том, что ему предстояло сделать.

Наконец Дэнни перевел взгляд на Мэттью.

– Я прослушал твое обращение.

У Мэттью в душе все напряглось. Всем конечностям страстно захотелось забраться внутрь. «Сохраняй спокойствие, может быть, он ничего не понял».

– Хорошо, – смущенно улыбнулся Мэттью. – Надеюсь, получилось… э… надеюсь, получилось нормально.

Только тут Мэттью обратил внимание на то, что висело у Дэнни на ремне. Он заметил этот предмет лишь тогда, когда тот схватил его.

Молоток.

Маленький. Круглый.

– Левую руку, – сказал Дэнни.

– Что?

– Свою левую руку. Подойди сюда и положи ее на стол. Подальше от клавиатуры.

– Я не… я ничего не понимаю. – Сидя на койке, Мэттью откинулся к стене. – Послушайте, нет, не надо, я не знаю, что вы задумали…

– Как я сказал, я слышал твое обращение. Ты подходишь сюда. Кладешь свою руку на стол. Если ты вынудишь меня подойти к тебе, будет только хуже.

– Нет! Я не… не надо! – взмолился Мэттью. – Просто… просто подождите, давайте сначала поговорим. Вы насчет импровизации? В прошлом я уже отходил от текста, и никаких проблем не было. Послушайте, давайте я перепишу обращение. Ничего страшного. Я прочитаю текст, да, я прочитаю текст слово в слово…

– Считаю до пяти. Если на счет «пять» ты не подойдешь сюда, я подойду к тебе, и тогда я уже не ручаюсь за то, что произойдет дальше. Но я определенно не вижу здесь ни капли оружейного масла, так что не надейся на то, что будет приятно, как в прошлый раз.

У Мэттью в груди зародился тихий стон. Жалобный крик загнанного в ловушку животного. Он отпрянул назад, прижимаясь к стене, страстно желая слиться с бетоном – со своей тюрьмой – и навечно исчезнуть.

– Раз!

– Нет. Нет! Пожалуйста, скажите Озарку…

– Два!

Горячие слезы обожгли глаза Мэттью, опаляя веки.

– Три… ну же, проповедник, не тяни!

Воспоминания о том дне в ангаре, среди оружия, – они нахлынули так, будто это случилось только вчера, и в то же время так, будто это произошло с кем-то другим, целую вечность назад. Мэттью ощутил тошнотворные позывы.

– Четыре. Тик-так, тик-так.

Исходящий у Мэттью из груди звук становился все громче, завывающий стон, проникнутый ужасом плач. Резко соскочив с койки, он торопливо побежал к столу, словно таракан, стремящийся остаться незамеченным. Сев на стул, протянул руку.

– Ну, вот и отлично, – усмехнулся Дэнни.

Он схватил Мэттью за руку. Тот попытался отдернуть ее, но Дэнни оказался проворнее. Он стиснул Мэттью запястье с такой силой, что тот испугался за свои кости, ожидая, что они хрустнут, словно сухая ветка под тяжелым сапогом. Дэнни развернул ему кисть, прижимая ладонью к деревянному столу.

Молоток резко опустился. Дэнни воспользовался скругленным концом. Молоток что есть силы ударил Мэттью прямо по кисти. Раздался хруст. Каскадами разлилась боль. Взвыв, Мэттью отдернул руку, прижимая ее к груди.

Какое-то время он слышал только свои судорожные всхлипывания и гулкий стук сердца в потайных коридорах в глубине тела.

Затем раздался звук, синхронный с его пульсом.

Топ.

Топ.

Топ.

В бункер вошел Озарк Стоувер.

Верзила с отвращением огляделся вокруг. Схватив в кулак свою бороду, он потянул ее, затем разгладил.

– Я услышал твое предупреждение, – усмехнувшись, сказал Стоувер.

– Нет, нет, это совсем не так! – всхлипывая, пробормотал Мэттью. Чувствуя, как слипаются губы, от слюны и слез. – Уверяю вас, я не способен ни на что такое!

– Однако ты это сделал. Я знаю. Тай – он сказал тебе, что у нас есть кое-какие планы насчет стада, и ты решил их предупредить – как будто кто-нибудь там будет слушать наш интернет-канал. Я все понял. Ты по-прежнему считаешь себя проповедником, по-прежнему мнишь, будто твоя цель на земле – творить добро, спасать людей. Позволь отделить тебя от этого заблуждения. Точно так же, как я отделил это от Тая.

С этими словами он сунул руку в карман и швырнул что-то на пол.

Это был большой палец. Окровавленный. С торчащей из него блестящей белой костью.

– Ты еще легко отделался, – продолжал Озарк, – потому что рука у тебя осталась. Кости срастутся – криво, готов поспорить, но срастутся. Тай заплатил более высокую цену, потому что его преступление было гораздо серьезнее. Он знал, что ему нельзя заговаривать с тобой, и все-таки открыл свой глупый рот.

Мэттью попытался сформулировать какие-то слова, но не смог. Он осмелился мельком взглянуть на свою кисть – пальцы скрючились, превратившись в пораженную артритом клешню. Тыльная сторона ладони уже опухла. Мэттью на мгновение представил себе, сколько там осколков, крохотных осколков. По сути дела, кисть превратилась в перчатку из кожи, наполненную разбитыми черепками костей.

Озарк резко дернул головой, и Дэнни воспринял это как приказ. Размашисто подойдя к лестнице, он скрылся в люке.

– Я оказываю тебе любезность, – снова заговорил Озарк. – Там, наверху, дела плохи, проповедник. И становится только хуже. Плотину еще не прорвало, но это обязательно случится. Людей сажают на карантин. Трупы сваливают грудами. В ближайшее время с помощью таких людей, как я, и таких голосов, как твой, все наконец поймут, что правительство и долбаная мадам президент хотят поставить всех к стене, чтобы загнать в концентрационные лагеря, где люди заболеют и умрут. Но только не я. Только не мы. Наши люди прорвутся. Пусть умирают черномазые, китаёзы и прочие обезьяны – наша кровь сильна. Наша порода сильна. Мы нанесем удар. Мы останемся жить, когда все остальные умрут. Мы выживем. А когда рассеется дым над сожженными городами, когда все большие «шишки» будут повержены, мы выйдем на свет нового нарождающегося дня. В новой стране. Лунатики – они часть этого. Может быть, чума из-за них, может быть, нет, но ты только посмотри на них – от одного их вида мне становится плохо! Они здесь чужие. Я не вижу знакомых лиц. Мы нанесем удар по ним и по всем тем, кто встанет у нас на пути. И по всем тем, кто потянет нас вниз, когда придет пора подниматься из пепла.

«Ты психопат!» – захотелось воскликнуть Мэттью. Однако вслух он сказал лишь:

– Хорошо.

– Отлично, проповедник, – кивнул Озарк. – Мы с тобой хорошо поговорили.

– Как… как мои родные?

– Твои родные? Твои родные. Ха! Никак не думал, что ты продолжаешь заблуждаться, полагая, что у тебя есть семья, которую ты можешь назвать своей. – Усмехнувшись, Озарк провел по частоколу зубов языком, словно вытер половой тряпкой. – У твоего мальчишки все замечательно. Бо учится всему тому, чему нужно учиться.

– АОтом?

Щелкнув забором своих зубов, Озарк покачал головой.

– Проповедник, этого я тебе не собирался говорить, поскольку не хотел взваливать на тебя ношу еще тяжелее той, что ты уже несешь, но твоя жена – ее больше нет. Она умерла через несколько дней после того, как ты пришел ко мне. Не беспокойся, Бо был рядом с ней. Как и я. Отом так и не вышла из комы, так что, уверен, она не переживала по поводу того, где ты.

– Подождите! – взмолился Мэттью. – Не уходите! Вы говорите неправду. Пожалуйста, скажите, что это неправда. Не уходите!

Он поперхнулся. Слова застряли у него в горле, словно неразжеванный хрящ.

– Вот. – Озарк бросил на стол флешку. – Прочитай текст заново. И ничего не добавляй от себя, иначе я сломаю тебе всю руку, а не только кисть. Всякий раз, Мэттью, когда посмеешь мне перечить, я буду отнимать у тебя очередную частицу.