Нейросеть предложила следующие названия для рок-групп:
«Череп и мальчик»
«Вонзи клык!»
«Дедуля скопытился»
«Дисконтный автор-призрак»
«Человеческое разделение»
«Обезьяньи заросли»
«Робот на вечеринке»
«Обнаженная щель»
3 ИЮЛЯ
Лоун-Tpu, штат Айова
Временами происходящее казалось Шане сном. Если точнее, кошмаром, когда человек понимает, что это такое, но не может ничего поделать – погружаясь все глубже и глубже в трясину фантасмагорий. Бронетранспортеры подъехали. Из них выскочили солдаты. Они были вооружены – черные автоматические винтовки армейского образца, из таких стреляют в террористов и повстанцев; их не направляют на граждан своей страны. Тревога стиснула девушке грудь при мысли о том, как солдаты обращают оружие против стада и пастухов, – она явственно представила себе, как винтовки пожирают боеприпасы, сражая невинных людей. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы прогнать эту картину, а тем временем настоящие солдаты с настоящим оружием выстраивались на шоссе в сотне ярдов впереди. Преграждая дорогу идущим путникам.
Идущим прямо на них.
Все это время Шана оставалась рядом с сестрой. Когда из остановившихся бронетранспортеров вылезли солдаты, кое-кто из пастухов присоединился к стоящему в первом ряду Питу Корли. Другие, наоборот, отступили назад. Некоторые, подобно Шане, подошли к своим близким, смешавшись со стадом. Бросая солдатам немой вызов: «Попробуйте прогнать нас!»
Дейл Вейланд вышел вперед с мегафоном армейского образца, такого же защитного цвета, как бронетранспортеры и одежда солдат.
– Пастухи! – объявил он. – Я Дейл Вейланд из министерства внутренней безопасности Соединенных Штатов. Вы подлежите принудительной эвакуации. Пожалуйста, организованно отойдите от стада лунатиков, в противном случае вы будете удалены силой и привлечены к ответственности!
Кто-то из пастухов послушался его, отступив назад. Большинство остались с путниками.
Те продолжали идти вперед. Как ни в чем не бывало. Солдаты не могли заставить их свернуть со своего пути. Ничто не могло заставить их свернуть со своего пути.
Шана продолжала идти вместе с ними. Как и многие другие пастухи.
Ей было плохо. Тошнота поднималась внутри бурлящей волной. Девушке казалось, будто ее насильно пристегнули к креслу «американских горок» – ей категорически не хотелось кататься, но она не могла сойти, не могла остановить происходящее. Хотя на самом деле Шана понимала, что может в любой момент отойти в сторону, как это сделал кое-кто из пастухов. Может оставить стадо. И не мешать путникам натолкнуться прямо на выстроившихся солдат.
Но это будет означать, что она бросит сестру.
А об этом не могло быть и речи.
Пит Корли стоял в первом ряду, бренча на гитаре и отдавая приказания.
– Пастухи, идем вперед! Строимся клином! Не подчиняемся солдатам! Напомним им, что на нас смотрит весь мир!
Они шли вперед. До застывших впереди солдат оставалось сто ярдов. Затем девяносто. Восемьдесят. У Шаны бешено колотилось сердце. Оглянувшись назад, она увидела Мию, идущую рядом с Маттео, увидела Лонни Суита рядом с Даррилом, увидела Алию рядом со своей подругой Ташей. Все они были заметно напуганы.
И в то же время все были полны решимости.
Кто-то тронул Шану за локоть. Она обернулась, думая: «Это папа, наконец он объявился, черт возьми…»
Но это был не отец.
Это был Арав.
Он взял Шану за руку.
И ничего не сказал. Только кивнул.
Они пошли вместе с Несси навстречу солдатам.
В подсознании у Пита мелькнула мысль: «Если я сейчас обоссусь, насколько это будет плохо по десятибалльной шкале?» Определенно, как рок-звезде, ему была предоставлена роскошь вести себя как сумасшедшему. Но мочиться в штаны прилюдно (разумеется, в частном порядке в прошлом он так делал неоднократно, как и полагается закоренелому пьянице и наркоману) – пожалуй, это было уже слишком; однако сейчас он всерьез подумывал об этом.
О, естественно, Пит старался сохранить хорошую мину. У него не было выбора. Двигаясь зигзагами взад и вперед, приближаясь к стене солдат, – ну он должен был строить из себя плохиша, хозяина сцены. И не далее как пять минут назад это казалось так же просто, как раскладывать пасьянс. Но тогда Пит вроде как разогревал толпу. Сейчас же толпа была не просто разогрета – она пылала огнем. И напирала на него сзади, гоня на солдат.
На вооруженных солдат.
С большущими здоровенными винтовками.
Все клетки его тела вопили благим матом, требуя поджать хвост и бежать, точно так же как он убежал от всей своей предыдущей жизни, появившись здесь всего несколько часов назад.
Но Пит не мог. Только не сейчас. Какими будут для него последствия? Он полностью лишится доверия. Уважение поклонников окажется на помойке. Он перестанет быть рок-божеством. Перестанет быть Иисусом, накачанным виски. Он превратится в трагического Иуду.
«Стань Иудой! – предостерег его внутренний голос. – Беги, малодушный трус, беги!»
Однако Пит продолжал идти вперед. Притворяясь, будто у него какие-то высокие принципы, будто он ничего не боится, будто ему неведомо чувство самосохранения. Схватив гитару, Пит выдал припев одной из самых крутых и злых песен «Мерзкого пошляка» – «Мы никуда не уходим», которая, конечно, стала хитом, и Элвис написал ее в 1989 году, заявляя о том, что группа и не думает распадаться (после нескольких провальных сольных проектов), но, твою мать, она и сейчас звучала достаточно неплохо, как и подобает гимну протеста.
Пит прокричал слова громко и с чувством, и остальные подхватили их:
Мы никуда не уходим!
Наши ноги крепки,
Наши сердца чисты.
Мы никуда не уходим!
Это вы убирайтесь к черту!
А мы останемся здесь!
Конечно, главным тут было выразительно растягивать гласные, что Питу с его ирландским акцентом было совсем не трудно. А в остальном он старался сохранить хорошую мину и делал все возможное, чтобы не нассать в штаны. И чтобы не обосраться. И не облевать себя. Господи, неужели он начинал трезветь? Неужели действие бухла заканчивалось? Похоже на то. Блин, блин, блин!
«Мы никуда не уходим!» – думал Пит, продолжая петь. Это заклинание было обращено скорее к самому себе, а не к тем, кто шел следом за ним.
Осталось пятьдесят ярдов.
Шана уже могла разглядеть выражения лиц солдат. Одни, похоже, были перепуганы не меньше, чем она сама, – перепуганы и сбиты с толку, словно не понимали, что происходит и как они вообще очутились здесь. Другие были в ярости, готовые вступить в бой, жаждущие разобраться с этими больными лунатиками, – в их глазах Шана видела другой страх, страх перед тем, что Несси и остальные могут быть каким-то оружием или террористами; этот страх был порожден сознанием того, что каждый путник представляет собой бомбу, готовую взорваться, словно консервная банка, набитая порохом. Среди солдат были и те, кто смотрел мертвыми глазами, такими же мертвыми, как и у лунатиков, абсолютно пустыми, наполненными лишь чувством долга и готовностью убивать во имя одной только гордости тем, что они выполняют приказ.
Шане захотелось крикнуть им: «Возвращайтесь к себе домой! Вы здесь не нужны! Это не ваша война! Оставьте нас в покое!»
Но она промолчала. Только крепче стиснула руку Арава, продолжая идти вперед.
Сорок ярдов.
Тридцать.
Дейл Вейланд снова поднял мегафон, повторяя то же самое предупреждение:
– Я Дейл Вейланд из министерства внутренней безопасности Соединенных Штатов. Вы подлежите принудительной эвакуации. Пожалуйста, организованно отойдите от стада лунатиков, в противном случае вы будете удалены силой и привлечены к ответственности!
Идущий впереди Пит Корли лишь запел громче – направив гриф гитары на Вейланда, увлекая за собой пастухов, все ближе и ближе к солдатам.
Двадцать ярдов.
Десять.
И вот наконец линия разорвалась. Солдаты расступились в стороны, пропуская путников, слава богу, потому что в противном случае те начали бы взрываться, взрываться, взрываться…
И тем не менее военные настороженно провожали взглядами проходящих мимо лунатиков. Сердце Шаны подпрыгнуло к горлу и застряло там непрожеванным куском мяса. Достаточно одному солдату вскинуть винтовку, согнуть палец…
Арав отпустил ее руку.
«Нет, не надо!» – подумала Шана.
Но затем он достал что-то у нее из кармана и вложил ей в освободившуюся руку…
Это был ее телефон.
И камера.
– Делай то, что делала, – сказал Арав.
Шана так и поступила, словно все только что началось. Подняв телефон, она включила фотоаппарат и щелкнула Дейла Вейланда как раз в тот момент, когда он сказал:
– Ну хорошо, пусть будет так.
Он покрутил в воздухе пальцем, словно набрасывая лассо. Щелк.
Плотина прорвалась.
Солдаты двинулись вперед. Протягивая руки. Держа винтовки наготове. У многих в руках были белые пластиковые ленты. Шана догадалась, что это наручники – дешевые, простые в применении. «Они действительно собираются сделать это». У нее мелькнула мысль про оружие в рюкзачке. Револьвер.
Вместо этого Шана подняла свое другое оружие, свой фотоаппарат, и продолжила снимать.
Прицеп ЦКПЗ быстро остался позади ушедшего вперед стада путников. Увидеть происходящее в окно было невозможно, поэтому Бенджи и остальные вылезли из окон на крышу.
Вейланд спустил с цепи своих псов. Солдаты ринулись вперед, хватая пастухов, – кое-кто из пастухов отступал назад, используя путников как защиту и как препятствие. Наверное, большая глупость, которая будет смотреться по телевизору трусостью, но Бенджи понимал этих людей – солдатам был дан приказ не вступать в контакт с лунатиками. И им было известно то, что знали все остальные. Если препятствовать путникам идти вперед, они взорвутся. Поэтому солдаты с опаской обходили их стороной, что делало лунатиков эффективными щитами.
Однако другие пастухи оказывали сопротивление, вскинув головы, выкрикивая слова осуждения. Их вырывали из толпы, оттаскивали в сторону и быстро обрабатывали – связывали пластиковыми наручниками и оставляли на обочине.
В общем смятении Пит Корли ловко уклонялся от солдат, смещаясь влево и вправо, словно танцуя с ними; в руках гитара, его верная напарница. Он был похож на одержимого безумца, в его глазах петардами сверкал анархистский огонь.
Глядя на все это, Бенджи почувствовал, как у него внутри все оборвалось.
Печально переглянувшись с Сэди и Касси, он уставился на свой телефон, ожидая звонка. Ожидая, что Лоретта позвонит и скажет, что они снова в деле, что правление МВБ оказалось таким недолгим, что не заслуживает даже упоминания в сносках. Однако звонка не было.
«Я совершил огромную ошибку, спровоцировав все это», – подумал Бенджи. Он понимал, что ему придется заплатить за это, но самым страшным было то, что заплатить придется им – пастухам, стаду, солдатам, всем.
«Что я наделал?»
Марси шла в стороне, наблюдая за столкновением солдат и пастухов, происходящим словно в замедленной съемке. Пока что обе стороны не проявляли особой агрессии – играя друг с другом в кошки-мышки. Солдаты надвигались на пастухов. Те увертывались от них, смешиваясь с путниками. Солдаты опасались преследовать их, однако для пастухов это была их привычная территория, стадо лунатиков было для них родным ландшафтом.
Марси хотелось поспешить на помощь пастухам.
«Я тоже пастух», – думала она.
Ведь так?
Однако сейчас Марси начинала в этом сомневаться.
Ее отвергли. Сказали, что ей здесь не место. И Марси опасалась, что пастухи были правы. Хотя она видела исходящее от лунатиков сияние, которое, похоже, не видел больше никто, Марси чувствовала себя сторонним наблюдателем, который заглядывает в окно дома и смотрит на семью, наслаждающуюся ужином или смотрящую телевизор.
Хуже того, Марси не принадлежала к числу тех, кто мог пойти против солдат. Она относилась с величайшим уважением к тем, кто служил в армии; в свое время она подумывала о том, чтобы и самой поступить на службу, однако у нее в семье все были полицейскими, целиком и насквозь, с синей кровью в жилах[84] и полицейскими значками в сердце. И тем не менее пойти против тех, кто защищает американские законы и порядки… От одной этой мысли Марси становилось плохо.
Поэтому она шла. И смотрела. Внутренне готовясь к тому, что станет плохо.
А это должно было произойти с минуты на минуту.
Внутри Пит Корли представлял собой объятый пожаром дом – кошки и дети выбегают из распахнутых настежь дверей, а все сооружение готово вот-вот обрушиться. Он превратился в панику и манию, в пот и мочу; в мыслях своих он улепетывал прочь, словно долбаная кукушка-подорожник, за которой гонится долбаный койот.
Снаружи Пит Корли сознавал то, что все взгляды обращены на него. Что его снимают телекамеры. Где-то там его видел на экране своего телевизора Лэндри. Его жена. Дети.
И Элвис.
(Долбаный гребаный козел!)
Поэтому Пит красовался перед журналистами. Показывал им язык. Бренчал на гитаре, успевая между мощными аккордами показывать средний палец. Пританцовывая перед солдатами, он с юркой ловкостью хорька ускользнул от их протянутых рук и, отступив назад «лунной походкой» Майкла Джексона, смешался со стадом путников и пастухов. Рассмеявшись, Пит сплюнул и выпятил грудь. Он олицетворял анархию и власть, он олицетворял танец и неповиновение властям, он просто пылал огнем, твою мать.
И тут это произошло. Выставив локти, Пит увернулся от одного солдата и тотчас же наткнулся на другого, зашедшего сзади.
«Так, давай, – подумал он, – ударь меня на глазах у всей Америки – черт побери, на глазах у всего гребаного мира!»
Грубые руки резко развернули его.
Солдат – еще совсем мальчишка, с розовыми, как у херувима, щеками, тронутыми оспинками первой щетины, – шагнул на него. Поднимая винтовку вперед не стволом, а другим концом – прикладом.
Солдат выбросил приклад вперед.
Стук!
Голова Пита дернулась назад. Темнота перед глазами озарилась огнями фотовспышек – он увидел свои собственные кровеносные сосуды, расчертившие его зрачки зигзагами молний. Зацепившись левой ногой за правую, Пит не успел опомниться, как упал на землю, больно ударившись копчиком. Нога ударила его по подбородку, и по всему позвоночнику разлилась боль. Тяжелый армейский ботинок опустился на него – нет, не на него, а на прижатую к груди гитару, и он попытался крикнуть: «Нет, нет, долбаные животные, это же сделанный на заказ "Тейлор" – из гавайского красного дерева, в диапазоне средних частот она поет и расцветает ангельским хором, а порожек инкрустирован перламутром в виде виноградной лозы, эта проклятая гитара сладкая, словно мед и таитянская ваниль!» Но тут порожек оторвался от деки с хрустом ломающейся кости, и гнусаво загудели освобожденные струны. Другая нога ударила Пита в висок, и он снова увидел сверкнувшие звезды и кровеносные сосуды, озаренные рентгеновскими импульсами…
Какое-то мгновение ему казалось, что в него стреляют. Он увидел над собой частые яркие вспышки. Но затем, прямо перед тем как мрак утащил его вниз, он увидел.
Девушка, совсем молодая, застывшая над ним.
С телефоном в руке.
Направленным на него. Девушка фотографировала. Со вспышкой.
А потом, после одной последней вспышки, наступил глубокий непроницаемый мрак, радушно принявший Пита, – достойный конец.
На глазах у Марси музыкант упал на землю. Она его узнала, хотя «Мерзкий пошляк» ей не нравился, – восьмидесятые годы в музыкальном плане явились безжизненной пустыней, а Марси, дитя девяностых, выросла на «Нирване»[85], – но все равно увидеть, как ударом приклада его сбили на асфальт…
У нее в груди все перевернулось.
«Солдаты знают, что делают», – подумала она. Может быть, Корли сделал что-то такое, чего она не разглядела, – может быть, он ударил первым… Марси не знала. Не могла сказать. Со своего места, на отдалении и сбоку, ей было не очень хорошо видно, а рядом толпились телевизионщики, стремясь заснять развивающийся конфликт. И тут Марси увидела девушку.
Шану. Сестру первого лунатика.
Она стояла прямо там, впереди. С телефоном в руке.
Снимая удар, сбивший Корли с ног. Снимая его падение. Он повалился на землю. Солдаты принялись бить его ногами, разбили гитару. Марси услышала этот звук – очень характерный, поскольку песня, которую пел Корли, аккомпанируя себе на гитаре, внезапно оборвалась дребезжанием струн и треском дерева. Хруст!
И все это время девушка продолжала фотографировать. Направляя телефон, делая снимки, даже снимая видео, Марси не могла точно сказать. Корли закричал, но его заставили умолкнуть.
«Он умер?»
И тут один из солдат набросился на девушку.
Здоровенный верзила, широкоплечий, с приплюснутым носом, схватил телефон Шаны. Его пальцы крепко стиснули аппарат. Девушка сопротивлялась. Солдат потянул сильнее. Затем их скрыла от Марси свежая стена телекамер и журналистов.
У Марси в груди бушевала неопределенность, пожар противоречивых чувств. Да, она верила в закон и порядок. Черт побери, она полностью поддерживала армию и тех, кто в ней служил. Однако закон должен был, в частности, обеспечивать Первую поправку к Конституции, провозглашающую свободу слова и собраний. Эта девушка – еще девочка, пусть она резко обошлась с Марси, – только фотографировала. Не проявляла насилия. Не делала ничего такого, чего не должна была делать. Проклятье, Марси готова была утверждать, что Шана делала именно то, что и должна была делать, демонстрируя свободу действий в неспокойное время.
– К черту! – воскликнула Марси, устремляясь в гущу схватки.
«Мой телефон!»
Оскалившись, солдат выкрутил ей руку, привлекая ее к себе, – в одной руке он держал пластиковые наручники, другой тащил девушку. Та расставила ноги шире и что есть силы дернула – однако ей было не справиться со здоровенным мужчиной. Тот подтащил ее, словно попавшуюся на крючок рыбину, не обращая внимания на происходящее вокруг, на солдат и пастухов, сцепившихся среди путников. Отчаянно вырываясь, Шана увидела проходящую мимо сестру.
– Ну же! – ухмыльнулся солдат. – Не сопротивляйся, девочка! – Несмотря на то, что он был старше ее не больше чем на год-два.
Оскалившись, словно загнанное в угол животное, Шана завозилась с телефоном, думая: «По крайней мере, я сделаю несколько фото того, как ты надо мной издеваешься!» Она направила объектив на солдата, а тот неожиданно выпустил ее руку. Свобода оказалась столь внезапной, что девушка едва удержалась на ногах.
Однако солдат еще не закончил. Он снова схватил телефон, но вместо того чтобы потянуть – толкнул его. Вонзив Шане в лицо, прежде чем попытаться снова его вырвать.
Острая боль пронзила Шане нос. Заныло все лицо. Девушка вцепилась в телефон обеими руками. Обернувшись, она поискала взглядом Арава и увидела, что его оттаскивает прочь другой солдат. Парень окликнул ее по имени. Шана попыталась было ему ответить, но в этот момент телефон снова с силой воткнулся ей в рот, ударяя по зубам, и ее крик оборвался, не успев начаться.
И тут новый голос…
– Эй!
И Шана, и солдат оглянулись.
И тут из ниоткуда появился кулак, подобно божественной руке, ударив солдата в подбородок. Тот дернул головой, отпуская Шану. Однако начинать счет до десяти было еще рано. Развернувшись, солдат набросился на того, кто его ударил…
А это, как оказалось, была Марси Рейес.
Нападение солдата на нее оказалось тщетным. Он обнаружил, что столкнулся с противником, превосходящим его силой и ловкостью, – Марси использовала поступательную энергию его движения, направив его в одну сторону, а сама обрушившись на него сзади. Не успела Шана опомниться, как Марси вырвала у солдата пластиковые наручники и быстро скрутила ему руки. Крепко связав, оттолкнула его к остальным солдатам.
Шана ошеломленно смотрела на нее. Разинув рот.
Мельком кивнув ей, Марси нагнулась к распростертому телу Пита Корли, подняла его с асфальта и понесла прочь.
Шана хотела крикнуть ей вслед слова благодарности, но тут воздух разорвали выстрелы.