ДОН ДЕЙТОН: И последний вопрос, после чего мы вас отпустим, позволив продолжить предвыборное турне. Что вы думаете об этих лунатиках?

ЭД КРИЛ: Что я о них думаю? Я думаю, что это послание.

ДОН ДЕЙТОН: Послание? Отправленное кем?

ЭД КРИЛ: Пока что мы не знаем, но я готов поспорить, что это ИГИЛ. Может быть, Китай. Может быть, кто-нибудь свой – какой-нибудь предатель из лагеря Хант, или это дело рук АНБ. Быть может, это сам дьявол – как знать? Но поверьте моему слову – это послание, тут не может быть никаких сомнений.

ДОН ДЕЙТОН: И какой же смысл этого послания?

ЭД КРИЛ: Надвигается что-то. Что-то очень плохое. И если мы не решим эту проблему, если мы не разберемся с этими [бип], нам очень скоро придется узнать, что это такое.

21 ИЮНЯ

Шелбивилль, штат Индиана

– Тебе нужно поспать.

– Спасибо, папа, – сказала Шана, однако сказала она это не своему отцу.

Это был Арав.

Девушка сидела на пеньке, глядя на проходящих мимо путников. Ночью зрелище было сюрреалистическим – фары машин арьергарда освещали их сзади, и каждый лунатик отбрасывал длинную тень, подпитывающую тех, кто шел впереди. (У Шаны возникало жутковатое ощущение, будто она смотрит на ряды надгробий, хотя девушка не могла точно сказать почему. Она щелкнула несколько снимков, и нечеткое зернистое изображение лишь укрепило этот образ.) Отец снова был впереди в «Звере» – он сделал крюк, чтобы выбросить мусор и обогнать путников, и занял место во главе стада. Мимо шли путники, а за ними следовали пастухи, хотя в этот поздний час – а время было уже за полночь – многие устроились на ночь спать. Или в своих машинах и жилых фургонах, или в мотелях, гостиницах, кемпингах, домах знакомых, родственников и прочих добрых самаритян.

Сотрудники ЦКПЗ по большей части также разъехались по своим делам. Шане было известно, что кое-кто из них спал в большом прицепе. Внутри имелось несколько коек, в том числе две в «спальне» – выпирающем вперед тесном козырьке, который вызывал клаустрофобию.

Однако Арав остался – хотя Шана узнала об этом только сейчас, когда он подошел к ней. В руках у него были два стаканчика, над ними плясал пар. Когда Арав подошел ближе, девушке в лицо ударил аромат…

Солоноватый привкус умами[59]. Очень хорошо знакомый. Шана его сразу же узнала.

– Лапша быстрого приготовления, – сказала она, произнеся эти слова как спиритическое заклинание.

– А у тебя талант, – улыбнулся Арав. – Тебе можно было бы работать полицейской ищейкой. – Сказав это, он смущенно поморщился. – Так, подожди. Извини. Я вовсе не хотел сказать, что ты собака.

– Лучшим извинением будет, если ты дашь мне один стаканчик.

– Я для того их и принес. – Арав протянул один стаканчик Шане, и исходящий от него пар окутал ее лицо. – Ничего такого, но я увидел тебя здесь, а за последние два дня… – Известно ли ему про ее мать? Про пакет с пробиркой? Блин! – Я решил, что ты будешь рада. Да и на улице становится прохладно. Извини, я просто разогрел в микроволновке.

– Чувак, блюда из микроволновки – это как раз то, от чего я тащусь! – Взяв стаканчик, Шана отпила глоток. Горячо, но ей было все равно. – В старших классах я была… ну… очень озабочена. Каждое утро мне не хотелось идти в школу. И не то чтобы в школе было плохо, просто две девицы издевались над моими волосами, и еще мне не хотелось брить ноги… в общем, не знаю, одно слово – старшие классы. Меня тошнило от школы. И по утрам я испытывала просто мегатошноту, понимаешь? Не могла ничего есть. Ни яичницу, ни овсянку – бе-е, все вызывало у меня отвращение. Но моей матери пришла в голову мысль – наверное, отчасти потому, что она была в отчаянии, а может быть, она сказала это в шутку, но, так или иначе, однажды мать сказала: «Чудесно, я приготовлю тебе корейскую лапшу, если ты ее съешь». Мать приготовила ее, и я ее съела. И мне стало чуток лучше. После чего на протяжении трех лет лапша была моим ежедневным завтраком. – Она хлебнула еще. – О господи, выходи за меня замуж!

– Это ты мне или лапше?

– Обоим. У нас будет – ну, свободный брак или как там это называется. – Шана сидела на пне, но пень был большим – он остался от здоровенного дуба. Она указала на место рядом с собой. – Не желаешь сесть?

Пожав плечами, Арав сел. Ночной воздух остывал, но бедро Арава оказалось теплым.

Какое-то время они молча ели лапшу, чавкая и хлюпая бульоном. Вокруг был слышен лишь размеренный глухой топот шествия путников.

– В тот вечер ты круто себя проявила, – нарушил молчание Арав.

– Ты о чем?

– Спасла того мальчишку.

– А, это… Ну да.

У Шаны не было такого чувства, что она кого-то спасла. Да, мальчишка остался в живых. Но какая жизнь ему теперь предстоит? И не то чтобы она думала, что лучше бы ребенок погиб вместе со своими родителями, но… теперь у него не было ничего. Эта глупая женщина, не отпускавшая своего мужа. Даже несмотря на то, что его трясло все сильнее и сильнее… Шана стряхнула с себя эту мысль. Даже просто прокручивая случившееся в голове, она почувствовала отвращение к лапше, а это будет непростительной ошибкой.

– Совсем не так круто, как та дородная дама, которая завалила того типа в толпе. Господи, у долбаного козла был пистолет… Говорят, он собирался стрелять в путников.

– Эта женщина – она была самым настоящим чудовищем. Знаешь, она теперь здесь. По-моему, классная тетка. Кажется, раньше служила в полиции. – Арав тыльной стороной ладони вытер с подбородка капельки бульона. – Говорят, стрелок действовал в одиночку, но я в этом не уверен. Такие типы никогда не бывают одиночками, согласна? Их беспокоит усиление радикальных настроений среди нас, людей с темной кожей, но никто не вспоминает о том, что среди белых такое случается гораздо чаще. Это какое-то безумие.

– Точно. Есть люди – самый настоящий мусор, и они находят другой такой же мусор и вместе образуют большую свалку. Интернет здорово упростил эту задачу.

Опять чавканье и хлюпанье. Шана быстро расправилась с лапшой.

К этому времени мимо них уже прошла половина лунатиков. За вчерашний день их число увеличилось еще на двенадцать человек. День за днем в ряды путников вливались все новые и новые люди. Одних сопровождали пастухи, другие приходили одни. Кто-нибудь из ЦКПЗ – иногда Арав – переписывали вновь прибывших.

– Тут еще один момент, – вдруг сказал Арав. – А что произойдет, если выстрелить в одного из них? Я вовсе не собираюсь это проверить – но воткнуть иглу в тело не получается. Разрезать кожу ножом – тоже. А что будет с пулей?

– Я об этом не думала… Ты полагаешь, они пуленепробиваемые?

Скорчив гримасу, Арав пожал плечами:

– Нет. Но я говорю так только потому, что пуленепробиваемых людей не бывает. Такого… такого просто не может быть. Но опять же, не бывает, чтобы кожу нельзя было проткнуть иглой. Это какая-то бессмыслица. От начала и до конца. Полный бред. У нас есть кое-какие теории, но нет ничего, чтобы эти теории подкрепить.

Однако Шана еще не могла отойти от первой части его рассуждений.

– Хорошо, но если они действительно пуленепробиваемые – это же непонятно что.

– Они не могут быть пуленепробиваемыми. Это немного напоминает мне неньютоновскую жидкость. Представь себе клейстер из кукурузного крахмала и воды, в соотношении два к одному. Получится сырое месиво, это жидкость, однако в некоторых случаях оно ведет себя как твердое тело. Если шлепнуть по нему ладонью, это будет все равно как если шлепнуть по кожаному сиденью машины или по батуту. Если же надавить на него медленно или ткнуть пальцем, клейстер превратится в жидкость – палец в него погрузится. Очевидно, что кожа лунатиков не такая – я вовсе не хочу это сказать. Но встает вопрос – быстролетящая пуля пробьет кожу или, наоборот, с легкостью отлетит от нее? Мы не знаем. И этот опыт никто не собирается ставить.

– Все это полная задница.

– Меня не покидает беспокойство, – с жаром произнес Арав. – У меня такое чувство, будто это пожирает меня изнутри.

Шана шумно вздохнула.

– Черт возьми, и у меня тоже.

– Я узнал про твою мать. Я тебе сочувствую.

– Да. Мне просто страшно, что Несси во главе всего этого. Нас уже обвиняют в том, что это началось из-за нас. Приходится постоянно отвечать журналистам, что мы не желаем с ними разговаривать. Но в интернете уже обсуждаются теории заговоров. Я больше не заглядываю в социальные сети. На «Фокс ньюс» какие-то идиоты называют нас террористами. Не знаю. Все это противно. Очень противно.

– Я стремлюсь сосредоточиться на повседневных делах. Заниматься тем, что в моих силах. А на все остальное не обращать внимания. И дарить себе вот такие мгновения.

– Это здорово.

И тут Шана сделала то, что не должна была делать.

Она отставила пустой стаканчик.

Протянула руку.

Взяла руку Арава в свою.

И просто подержала ее.

– Я старше тебя, – сказал Арав.

– Через пару недель мне исполнится восемнадцать. И мы в Индиане, где, по-моему, для добровольного согласия достаточно двенадцати лет – какое-то варварство. – Она смущенно кашлянула. – Э… я вовсе не хочу заняться с тобой сексом и все такое, твою мать.

– Да, хорошо, потому что… знаешь… Да.

– Да.

Молчание растянулось подобно ириске.

– Не то что я этого не хочу, – вдруг выпалил Арав. – Я имел в виду другое. Я просто хотел сказать, что мне уже двадцать пять…

– Да… нет… понимаю… точно…

– Точно.

– Вот и хорошо.

Шана сглотнула комок в горле. Пространство снова заполнилось тишиной.

– Я видел, ты иногда фотографируешь, – сказал Арав.

Вместо ответа Шана навела на него свой телефон и сделала снимок. Вспышка была отключена – Шана не любила снимать со вспышкой, фотографии получались слишком вычурными, безвкусными, – поэтому Арав вышел на снимке в виде неясной тени. Был виден только его силуэт, однако Шане это понравилось. Очень понравилось.

– Это всё глупости, – смущенно промолвила она.

– Ты этим хочешь заниматься?

– Я не думаю о том, чем буду заниматься. Просто фотографирую.

– В таком случае, возможно, это как раз то, чего ты хочешь. – Арав сжал ей руку. – Тебе нужно фотографировать больше. Обязательно что-нибудь получится. И тебе станет лучше. Не знаю. То, что мы видим здесь, Шана… я не знаю, что это такое, но это что-то из ряда вон выходящее. И это должен документировать кто-то помимо телевидения.

– Ты полагаешь, этим должна заняться я?

– Да.

– Ну хорошо.

– Вот и отлично.

* * *

Какой бурный выдался день! После утренней проповеди – интервью с Хирамом Голденом, и, как оказалось, этот человек привык брать быка за рога. Меньше чем через два часа интервью уже было выложено в интернет, и Мэттью начал получать новые запросы. Все хотели услышать то, что он думал о путниках, начиная от упавшей звезды из Откровения и кончая тем, что говорилось в Библии насчет эсхатологии[60], и так далее и тому подобное. В конце дня Мэттью отвезли в студию «Фокс ньюс» в Индианаполисе, где его записали для вечернего выпуска новостей.

Самое главное, все это время Мэттью чувствовал себя как в своей тарелке, словно жизнь священнослужителя наполнила его знаниями и зарядила энергией. Он сознавал, что ему представилась возможность обратиться к огромному количеству людей, многократно превышающему число прихожан его маленькой церкви.

«Нужно будет поблагодарить за это Озарка Стоувера», – мысленно взял на заметку Мэттью.

И, разумеется, Бога.

(Мэттью укорил себя за то, что поставил Бога на второе место, но затем успокоил себя мыслью о том, что Всевышнего, очевидно, следует благодарить за все, посему об этом можно даже не говорить.)

Вечером Мэттью снова встретился с Хирамом Голденом, пригласившим его на ужин. Они отправились в один из лучших – и старейших – ресторанов в штате, «Сент-Элмо». Обыкновенно именно туда ходили Мэттью и Отом, отмечая годовщину своей свадьбы, поэтому от ужина повеяло чем-то особенным, праздничным – и это действительно было так.

Мэттью и Голден проговорили несколько часов. Они пили хорошее вино и обсуждали все беды, с которыми столкнулась страна, – разумеется, Хирам Голден в президентской гонке был ярым сторонником Эда Крила, и он начал перетягивать Мэттью на свою сторону. Мэттью считал Крила волком в овечьей шкуре, надевшим маску доброго христианина только ради того, чтобы получить голоса добрых христиан, однако Голден объяснил ему, что Крил занимается благотворительностью. Просто он не бахвалится этим – многое делает тайком, скрытно, чтобы не привлекать к себе внимания.

Достав свой перочинный ножик, Хирам насадил на него кусок сыра.

– Раз в неделю Крил обязательно ходит в церковь в Нэшвилле, где сейчас живет. Он боголюбивый и богобоязненный человек.

Мэттью поделился своими опасениями о том, что Крил тесно связан с крупным бизнесом, на что Хирам возразил следующим замечанием:

– Сильнее бизнеса коррумпирована только политика, Мэттью. Если хотите знать мое мнение, крупный бизнес – это шаг вперед по сравнению с большой политикой. Он самоисцеляется. Бизнес открывает место для руки Господа… чтобы та принесла процветание тем, кто помогает себе сам.

И после нескольких бокалов вина, пропитавших Мэттью, эти слова начали приобретать для него смысл. К концу ужина он согласился еще раз дать интервью через несколько дней и, может быть, даже появиться на акции по сбору средств на избирательную кампанию Крила – сам кандидат собирался приехать в Индиану на следующей неделе.

После чего Мэттью отправился домой.

Было уже поздно, очень поздно. Но ничего страшного. Завтра понедельник, утром можно будет отдохнуть.

Как можно аккуратнее и тише Мэттью забрался в кровать и залез под одеяло – ему не хотелось будить Отом. Однако, как оказалось, жена уже проснулась.

– Мог бы позвонить, – с укором произнесла она.

Голос у нее не был заспанным – Мэттью не разбудил ее, она не спала. Ждала его.

– Извини, Отом, я думал, что ты уже спишь.

– Я беспокоилась.

– Знаю.

Усевшись в кровати, Отом зажгла лампу. Мэттью прикрыл глаза рукой. Она посмотрела на него так, словно направила ему в голову два ствола.

– Сегодня ты был не похож на себя.

– Что?

– На проповеди ты был не похож на себя.

– Отом, разумеется, я был такой же, как всегда! – Мэттью положил жене ладонь на колено, и та напряглась. – Ты что, думаешь, что это дьявол залез в мою шкуру? И заставил меня произнести эти слова?

Он рассмеялся, однако Отом его не поддержала.

– Ты пил.

– Вино, немного.

– Немного – это сколько?

Мэттью раздул щеки, стараясь вспомнить. И не смог. (Если честно, у него по-прежнему шумело в голове. Он уже давно ничего не пил.)

– Не нужно устраивать мне суд инквизиции, Отом. Уже поздно.

– Ты правда веришь во все то, о чем говорил утром?

– Это ты про что?

– Ты сказал… что эти люди, лунатики, они могут быть посланниками дьявола, что они являются знамением Судного дня.

– Я… я просто так выразился, но в корне моих слов правда, это такое образное выражение…

– Нет. Нет! Не все восприняли твои слова образно, Мэттью. Многие тебе поверили. Проглотили твои слова целиком, с потрохами. Для многих нет никакой разницы между… между твоим рассказом и тем, что они считают непреложной истиной.

– Во мне оптимизма больше, чем в тебе, – ощетинился Мэттью. – Я верю в людей. Верю в то, что у них хватит ума понять, что я говорю и почему говорю это.

– Сегодня один человек взялся за оружие. Недалеко отсюда.

– Знаю. Я слышал о том, что произошло сегодня в Уолдроне, пока я был в студии. Меня спрашивали об этом.

– И что ты сказал?

– А ты как думаешь? – Мэттью презрительно фыркнул. – Решительно осудил это. Насилие никогда не может быть ответом.

– Есть те, для кого это не так.

– Только не для меня.

– Об этом говорится в Библии.

– Отом, уже поздно, давай прекратим…

– Побивание камнями, сражения, рассечение тела на части. Бог приказал Саулу уничтожить амалекитян[61], чаши гнева в Откровении…

– Знаю, но это книга. А современное христианство осуждает подобные… заблуждения.

– Но есть те, кто их одобряет. Кто верит в то, что это и есть истинный путь. Единственный путь…

– Ну разве что какие-нибудь психопаты…

– Не все фанатики психопаты. Есть и те, кто убежден в собственной правоте. На тебе лежит большая ответственность, Мэттью. Тот человек, который сегодня схватился за оружие…

– Он не из моего прихода! – Мэттью гневно ткнул пальцем в жену.

– Но он мог быть одним из людей Озарка.

– Это был одиночка. Так сказали в новостях, так сказали полицейские.

– И все-таки он мог видеть твое интервью. Или слышать твою проповедь. Ты ведь не можешь утверждать обратное.

– А ты не можешь утверждать, что так оно и было! У тебя нет никаких доказательств, Отом!

Вскочив с кровати, Мэттью схватил подушку и сорвал покрывало со стоящего в углу кресла.

– Куда ты собрался?

– Подальше от нашего разговора. Я хочу спать!

Однако Отом настойчиво последовала за ним. Если что-то втемяшилось ей в голову, переубедить ее было невозможно.

– Эти путники. Что, если ты ошибаешься? Что, если эти люди избраны Богом? Что, если они не демоны, а, наоборот, их нужно защитить от демонов? А может быть, Бог вообще не имеет к этому никакого отношения?

Мэттью резко развернулся. Он ненавидел себя за ярость, которую в настоящий момент испытывал к своей жене, и попытался успокоить себя: «Это всё вино, это просто вино».

– У меня сегодня выдался хороший день, – стараясь умерить свой голос, сказал Мэттью. – Очень хороший. Это шанс для нас, для нашей церкви сделать что-то хорошее, обеспечить то, чтобы наш голос и слово Божье разнеслись так далеко, как я даже не мог себе представить. Посему не смей отнимать это у меня! – У него вздымалась грудь. Он посмотрел Отом в лицо. – Я лягу спать на диване в гостиной.

Отом ничего ему не сказала. Она не ответила ему на ярость, которую он на нее выплеснул. Просто стояла, печально глядя на него. У нее было такое выражение лица, будто она его совсем не узнавала.

Наконец Отом вернулась в спальню, оставив Мэттью одного.

* * *

И снова Бенджи проснулся среди ночи. И снова принялся перебирать цифры, искать закономерности.

Сегодня днем путники свернули на местную дорогу – Бенджи удалось лишь выяснить, что она обозначается Е-350, поскольку здесь поля были рассечены сетью таких дорог, – и направились на запад, огибая Индианаполис с юга. Пока что на протяжении всех этих двух недель стадо обходило стороной крупные города, держась в стороне от оживленных автострад. То же самое продолжалось и сейчас.

Какие еще общие закономерности можно было выделить?

Путники двигались в строго определенном направлении, словно ведомые кем-то. Они шли сосредоточенно, имея какую-то цель. Бенджи все больше убеждался в этом, хотя это была какая-то бессмыслица – ни одно знакомое ему заболевание не развивалось по такому строгому, педантичному рисунку. Он злился на себя за то, что вообще рассматривал подобное предположение, но в то же время отказывался полностью его отмести. Разумеется, нельзя было исключать того, что он видел закономерности там, где их не было и в помине, – определенно, такое свойственно человеку, ведь так? Это называется апофенией. Прозрение – это нечто полезное, открывающее для человека окружающий мир; апофения – это тоже откровение, но только пагубное в том отношении, что человек ошибочно находит закономерность там, где ее нет, строит свои выводы, основываясь на неправде. Это свойственно людям – видеть правду во мраке бури. Лица на облаках, призраки на экране телевизора, лик Иисуса на куске хлеба, черт побери…

(Сияющие ангелы в толпе больных.)

И снова Бенджи принялся расхаживать взад и вперед. На этот раз в гостинице «Холидей инн» в трех милях от идущего стада.

И снова он прибегнул к тому, что приносило хоть какое-то облегчение.

Бенджи достал оба телефона. На одном он открыл «Черного лебедя». С другого позвонил Сэди.

Бенджи не стал тратить время на любезности.

– Я брожу впотьмах, – сказал он. – Есть какие-то закономерности, но я не в силах их понять. Есть какие-то правила, но я их не вижу. Возможно, это имеет какой-то смысл – то, что Стюарты получили пакет, то, что тела пропали из морга… Меня тревожит, что кто-то мог состряпать нечто настолько выходящее за рамки нашего понимания, Сэди, что я если и разберусь в этом, то слишком поздно.

– Я верю, что ты найдешь правильный путь, – сказала Сэди.

– Веришь ты? Или верит «Черный лебедь»?

– Я. Я в тебя верю. – Она помолчала. Бенджи слышал в трубке ее дыхание. На удивление, это принесло ему некоторое облегчение. – Я поймала себя на том, что слишком много думаю о тебе. Ты мужественный, умный и добрый, и было бы глупо тебе не доверять. Я рада, что прислушалась к «Черному лебедю».

Внезапно телефон «Черного лебедя» выдал на стену зеленый импульс. И не один, а сразу три.

– Похоже, «Черный лебедь» доволен тем, что ты веришь мне, – сказал Бенджи. – Он только что моргнул зеленым.

– У «Черного лебедя» безупречный вкус. Но у меня тут другой вопрос – а как ты относишься к тому, что я нашла тебя по предложению «Черного лебедя»?

– Ну… э… это очень хорошо. – Странное чувство захлестнуло Бенджи. Его словно охватила лихорадка. Сердце бешено заколотилось. Ладони стали влажными. «Я заболеваю?»

Нет, дело совсем в другом.

У него уже так давно не было ни с кем никаких отношений, он уже так долго не вызывал ни в ком теплых чувств – и сам, в свою очередь, ни к кому их не испытывал, – что это ощущение показалось ему чем-то не от мира сего.

В чем дело? Сэди ему нравится?

«Я не могу думать об этом сейчас». Время самое неподходящее. На него взвален тяжелый груз. В настоящий момент романтические чувства – это детская забава. Хуже того, это отвлечет внимание. Ему необходимо полностью сосредоточиться на стоящей перед ним проблеме. И не думать о Сэди.

Бенджи поспешно переменил тему. Он рассказал Сэди о том, что сделал анализ содержимого пробирки, присланной Нэнси Стюарт, – той самой, в которой ее сестра Шана, подумать только, хранила марихуану.

– Мы не обнаружили в пробирке никаких микроскопических частиц. Ничего. И можно предположить, что, если б в ней содержался какой-либо заразный патоген, Шана, старшая сестра, сейчас шагала бы в стаде рядом с Несси. Однако этого не произошло.

Сэди молчала. Она расстроена тем, что он не ответил на ее вопрос? Или он видит то, чего на самом деле нет? Опять же, если это так, вот доказательство того, что он отвлекся на несущественное.

– «Черный лебедь» хоть чем-нибудь помог? – наконец спросила Сэди.

– Немного. – Направив телефон на голую стену, Бенджи включил проектор. – Я снова искал закономерности. Тут явно есть какой-то общий рисунок, хотя я и не понимаю, что он означает. «Черный лебедь», – сказал он, – ты можешь выделить все общее, что объединяет путников? Какие закономерности я пока что не вижу?

Один зеленый импульс, после чего экран озарился данными. Быстро побежали строчки информации, а когда они закончились, он снова стал белым, и на этом фоне появились два кружка.

В каждом кружке содержались интересные факты.

В первом:

Фактор здоровья – 89 процентилей

Во втором:

Фактор интеллекта – 85 процентилей

И всё.

Это были две общие характеристики.

Возраст путников находился в широком диапазоне, хотя среди них не было ни очень юных, ни очень старых. В остальном состав стада был относительно пестрым и приблизительно соответствовал статистическим данным в целом по стране. Общими были лишь две характеристики: эти люди умнее большинства людей, и они здоровее большинства людей. Что было очень примечательно.

Похоже, Сэди обратила внимание на его молчание, потому что она встревоженно спросила:

– Пропала связь? Или пропал ты, погрузившись в размышления?

– Извини, погрузился в размышления. Я забыл про то, что тебя нет здесь и ты не можешь видеть то, что на экране. Я бы вывел тебя на видео, но вряд ли здешний интернет потянет.

– Всё в порядке, ты мне сейчас все расскажешь. – Пауза. – Мне нравится слышать твой голос.

«Мне тоже нравится слышать твой голос», – подумал Бенджи, но вслух ничего не сказал.

Он объяснил, какую информацию выдал «Черный лебедь».

– «Черный лебедь», – сказал Бенджи, – как ты определяешь фактор здоровья?

Круги исчезли, и экран заполнился текстом. Бенджи зачитал вслух для Сэди:

– История болезни, занятия в спортивных секциях, результаты сдачи нормативов.

– Результаты сдачи нормативов?

– Да, – подтвердил Бенджи. – Естественно. «Черный лебедь» проверил все базы данных.

– Правда?

– А ты что… не знала, что он может такое?

– Нет, не знала, – рассмеялась Сэди.

– Это тебя не беспокоит?

– Нисколько. Он учится. Эволюционирует. Так и должно быть – точно так же, как мы с тобой осваиваем новые навыки. Наш наглец добавляет новые строчки к своему резюме, понимаешь?

– Так-так… Я полагал, мы не должны приписывать ему человеческие качества.

– По-моему, кошка выбралась из мешка, а ты как считаешь? – рассмеялась Сэди. Она продолжала: – Анализ весьма любопытный, поскольку «Черный лебедь» не может делать рентген или томографию. Но, полагаю, измерять температуру и пульс он умеет. «Черный лебедь», а как ты оцениваешь фактор интеллекта?

На экране появилась новая информация. Школьные оценки, стандартные тесты, рейтинг успеваемости на рабочем месте, анализ социальных сетей. Бенджи зачитал всё вслух.

– То есть, – сказала Сэди, – похоже, «Черный лебедь» говорит нам, что путники весьма здоровы и весьма умны.

– Похоже на то. Что, должен признать, меня озадачивает. Болезни могут вызываться самыми различными факторами, и в некоторых случаях они бывают связаны между собой. Так, например, гепатит Д может поразить только того, кто уже болеет гепатитом Б. Иногда свою роль играет регион проживания – одно заболевание поражало лишь тех, кто жил в окрестностях озера Музхед в штате Мэн, вызывая приступы непроизвольного сокращения мышц. Его назвали болезнью «пляшущих французов».

– Бред какой-то! Ты это выдумал.

– Не выдумал! Честное слово! Все дело в том, что больше такое никогда не повторялось. Болезнь не возвращалась, и никто не может объяснить, что это было. Так что нам не всегда известно, какие факторы участвуют в игре. Некоторые заболевания поражают людей определенного возраста или проживающих в определенной местности – бывает, паразитам требуются очень специфические условия для распространения и размножения. Однако нет ничего такого, что пересекает координатные оси здоровья и интеллекта. Если только…

– Бенджи…

– Если только причины не кроются значительно глубже. Есть такая болезнь порфирия – ее еще называют «болезнь вампиров», – при которой у больного в буквальном смысле развивается аллергия на свет; при этом, что очень любопытно, его фекалии становятся багровыми…

– Бенджи!

– …в этом заболевании присутствует генный компонент, мутация генов. Что, если и в нашем случае путников объединяет какая-то специфическая генная мутация? Я собираюсь поговорить с Касси и Мартином, пусть они еще раз хорошенько исследуют кровь Клейда Бермана…

– Бенджи, выслушай же меня!

– Извини, я заболтался.

– Я бы сказала, расчирикался. Мне так больше нравится.

– Это слишком по-английски.

– А я и есть англичанка. На девяносто один процент. Скажи, в каком номере тебя поселили? Я хочу кое-что тебе прислать. Чтобы помочь тебе расслабиться.

– А. Дай-ка посмотреть… я в двести сорок третьем номере.

– Отлично. Замечательно.

– Что ты собираешься прислать?

– Подарок. Как я уже сказала, чтобы помочь тебе расслабиться.

– О, Сэди, надеюсь, это не бутылка чего-нибудь – если я выпью, это затуманит мои мысли, а мне сейчас меньше всего нужно…

И тут – стук в дверь.

– Обожди минутку, – сказал в телефон Бенджи, весьма озадаченный.

Из-за двери донесся грудной женский голос:

– Служба доставки.

«Так, любопытно, что она мне приготовила?» Но как же быстро сработала служба доставки!

Подойдя к двери, Бенджи открыл ее…

На пороге стояла Сэди, кокетливо склонив голову набок; язычок торчал между зубами, словно канарейка у кошки в пасти.

Бенджи поймал себя на том, что лицо у него расплывается в радостной улыбке.

– Я… я даже не…

Сэди помахала у него перед носом телефоном.

– Я же тебе сказала: подарок. – И затем низким грудным голосом: – Чтобы помочь расслабиться.

– Сэди…

– Заткнись и пригласи меня войти!

Она расплавилась в нем. Прижимаясь губами к его губам. Увлекая своим весом назад в номер. Махнув ногой, поймала каблуком дверь и захлопнула ее. Ее руки сплелись у Бенджи на спине, и они повалились на кровать, разметая во все стороны лежавшие на ней бумаги.