Вот как мы делаем дела в Америке: определяем проблему, после чего сразу же игнорируем ее до тех пор, пока она не кусает нас в задницу, но к этому моменту она уже полностью сожрала правую ягодицу и успела приняться за левую. Возьмем, к примеру, антибиотики. Бактерии побеждают. Они быстро вырабатывают защиту против всех наших препаратов, и когда такое происходит, мы теряем всё. Всё, от кардиохирургии и до нанесения татуировки и обкусывания заусенцев на пальцах, становится бесконечно опасным. И что делают фармакологические компании? Ровным счетом ничего. «На этом не сделаешь денег», – говорят они. Мы сидим в самолете, стремительно несущемся к земле. В конце концов мы выйдем из пике – в самую последнюю секунду! Мы придумаем что-нибудь с горизонтальной передачей генов, бактериофагами или полимерами, созданными с помощью нанотехнологий. Мы не разобьемся. Но мы будем очень, очень близки к этому. Как всегда. Таков американский метод.

21 ИЮНЯ

Кловердейл, штат Индиана

За ночь стадо выросло, как это происходило каждую ночь. И сегодня оно продолжит расти, как это происходило каждый день. Увеличение числа путников означало увеличение числа пастухов. Увеличение числа пастухов означало увеличение числа полицейских. И журналистов. Шана была потрясена этим. Словно все они находились в кастрюле, медленно приближающейся к закипанию. И они сварятся в этой кастрюле. Потом вода выкипит. И что будет дальше?

Но дело ведь было не только в этом, правда? Шану очень беспокоил отец, который по-прежнему упорно не выходил из фургона, чтобы побыть рядом с Несси. Беспокоило то, что Несси стала жертвой какого-то проходимца, выдающего себя за их мать. (Потому что это ведь не могла быть их мать, правда? Та женщина бесследно исчезла, с радостью разорвав все связи со своей семьей.) Не давало покоя то, что Несси пропала. Вся их семья оказалась разбита вдребезги.

Шана надеялась на то, что ей поможет справиться рутина повседневных забот. Проснуться. Взять стаканчик кофе у того, кто его принесет, – сегодня это была Мэри Сью Трахтенберг, одна из пастухов, купившая в придорожном кафе сразу шесть подносов с кофе. И еще она принесла несколько больших пакетов с пончиками. (У пастухов была общая касса. Каждый вносил в нее столько, сколько хотел, затем кто-нибудь отправлялся закупиться водой, кофе, легким перекусом. Если кто-то хотел подкрепиться чем-то более существенным, он отделялся от стада и покупал себе это сам.)

Итак, Шана съела пончик, потрепалась с Мией, после чего заняла свое место рядом с Несси. Она шла, шла. Расчесывала сестре волосы. Вытирала носовым платком дорожную пыль ей с лица. Говорила с ней в надежде на то, что та ее слышит, – многие пастухи разговаривали со своими близкими, думая: а вдруг те воспринимают их слова? Быть может, лунатики всё слышали, как больные, находящиеся в коме. (Мия так не думала. Она говорила: «Это все равно что разговаривать с растением в горшке, Шана, – эти бедняги нас не слышат».) Сначала Шана старалась просто болтать ни о чем – «сестричка, как же мне надоела эта Индиана, какое же здесь голубое небо, у меня вот-вот начнутся месячные, а я забыла прокладки, блин, и теперь придется платить одному из этих козлов, чтобы он купил прокладки», – но затем она поймала себя на том, что расспрашивает свою младшую сестру про тайный ящик электронной почты, про пробирку, про мать.

– О чем ты думала, черт побери? – спросила Шана, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. – Это была не мама! Ты поверила какому-то мерзавцу! И не просто мерзавцу – все говорят, что это началось с тебя, ты знаешь об этом? Ты стала первой, потому что вскрыла какой-то пакет, достала из него пробирку и…

Она зарычала, внезапно почувствовав, что все взоры обращены на нее. Казалось, все пастухи смотрят на нее. И не только потому, что рычание получилось громче, чем она думала, а потому, что они знали. И, возможно, винили во всем Несси. Глупая девчонка открыла ящик Пандоры, и вот теперь их любимые и близкие заражены. Даже если на самом деле это неправда, рано или поздно все поверят, что так оно и произошло, и что тогда? Остальные пастухи побьют камнями Шану и ее сестру? Схватят Несси и будут удерживать ее до тех пор, пока она не взорвется?

Все эти мысли, такую-то мать, нисколько не улучшили настроения Шаны. Больше того, оно ухудшилось – теперь ей казалось, что ее беспокойство несется со всей скоростью по встречной полосе.

Но тут девушка вспомнила, как накануне вечером сидела рядом с Аравом. Вспомнила то, что он ей сказал. «Возможно, это как раз то, чего ты хочешь. Тебе нужно фотографировать больше. Обязательно что-нибудь получится».

Фотографии.

Снимки.

Поэтому Шана достала телефон и принялась за работу.

Сначала это было все равно что в первый раз окунуться в океан на побережье в Джерси. Каким бы жарким ни был день, вода всегда казалась жутко холодной, поэтому Шана заходила в нее медленно, привыкая, дюйм за дюймом. До сих пор она почти не фотографировала людей. В основном это были просто… предметы. Ветка дерева, похожая на раскрытую руку. Поднявший передние лапки богомол (Шана воспользовалась дополнительным объективом, закрепленным на телефоне, чтобы передать на снимке взгляд этого крошечного создания). Однажды она нашла оленя, дохлого оленя, он околел уже давно, блин, – у него отсутствовала часть шкуры, живот раздулся от газов, и Шана засунула телефон туда («Только не вырони, только не вырони, только не вырони», – твердила она себе) и сделала снимок гниющих внутренностей. Фотка получилась просто классная, что-то вроде алого купола собора изнутри, но Шана никому ее не показывала, потому что она была слишком жуткая, и ее бы высмеяли. Придумали бы ей какое-нибудь прозвище. Что-нибудь связанное с оленем.

Но фотографировать людей? Нет, Шана не могла на это решиться.

Однако теперь…

Девушка начала с того, что знала.

Точнее, с тех, кого знала.

Несси. Подойдя к сестре вплотную, Шана направила объектив на ее бесстрастное, равнодушное лицо – и ткнула пальцем в экран.

Щелк.

Готово. Лицо сестры, обрамленное краями экрана телефона. Губы сжаты в строгую линию. Но было тут что-то еще. Разумеется, лишь иллюзия, Шана это понимала, и все же…

На фотографии была жизнь.

Выражение лица.

Обособленная от шествия бездушных автоматов, на этом снимке Несси выглядела живой, бодрой, полной энергии – хотя взгляд у нее был затравленным. Словно она смотрела на что-то далекое, ужасное. И видела отдаленную угрозу или страшное будущее, которое могло вскоре наступить.

Шана быстро применила фильтр – сделала изображение черно-белым и очень контрастным. Добавила ему плавных линий жидкой ртути.

Снимок стал выразительным, берущим за душу.

– Спасибо, сестричка, – сказала Шана, чмокнув Несси в щеку.

Она сделала еще несколько фотографий проходящих мимо лунатиков. Панорамные снимки начала и конца шествия. Затем фото собравшихся вместе журналистов, пьющих кофе, курящих, ожидающих какого-либо развития событий. И полицейских в своих машинах – они ползли вперед так медленно, что имели возможность смотреть в телефоны, гуляя в социальных сетях или играя в игры. (И вдруг Шана пожалела о том, что у нее нет фотоаппарата. Настоящего фотоаппарата. С объективом, который мог бы приближать, и тогда она смогла бы разобрать, что разглядывают в своих телефонах полицейские… какие бы классные получились фотки!)

Занявшись творческим трудом, девушка словно ожила. Возбуждение разливалось по всему ее телу новой кровью. «Твою мать, а почему бы и нет?» – подумала она. Пустившись бегом, Шана догнала лунатиков и занялась тем, чем занималась с сестрой. Она приближалась вплотную, брала в кадр лицо и делала снимок.

Один за другим.

Даррил Суит – «Парень в наушниках». Щелк.

«Девушка с родинкой» – белая девушка, которую на самом деле звали Жасмин; ее никто не сопровождал. Щелк.

Мистер «Много карманов», в действительности Барни Кулридж, у которого на одежде было семнадцать карманов. Щелк.

Маттео, брат Мии. Щелк. («Что ты делаешь?» – спросила Мия. «Не знаю», – призналась Шана, улыбнувшись помимо воли.)

Сфотографировав примерно половину стада, Шана отбежала от дороги в сторону и стала рассматривать получившиеся снимки. Они были просто потрясающими. Даже без фильтров все они излучали ту же самую энергию, что и фотография Несси. На них путники почему-то получились живыми. Шана видела это по их лицам. Однако феномен лунатизма затронул их – они выглядели бодрствующими, но в то же время спящими, на лице ни одной напряженной мышцы, а взгляды устремлены в одну и ту же бесконечную даль. Все они разделили что-то общее. А может быть, продолжали делиться этим. И поскольку это были только одни лица, стирались различия роста, формы тела. Быстро перелистывая снимки, Шана буквально увидела, как лица плавно переходят одно в другое, передавая друг другу какое-то общее сходство.

У нее проснулся аппетит. Она хотела больше, больше, больше.

Девушка снова смешалась с толпой путников, и снова ее камера навелась на лицо одной из них, незнакомой чернокожей девушки, с черными колечками волос на голове, в ушах сережки…

– Эй, убирайся прочь от моей девочки!

Шана вздрогнула от неожиданности. К ней решительно направлялась женщина, одна из пастухов, так свирепо выставившая вперед кривой указательный палец, что из его завершающегося длинным ногтем кончика, казалось, должна была вот-вот вырваться молния.

– Ч… что? – спросила Шана.

– Я вижу, ты фотографировала мою дочь.

Шана попятилась назад. Негритянка грозно надвигалась на нее.

– Я просто… я просто снимаю лунатиков. Я такая же пастушка, как и вы, и…

– Я знаю, кто ты такая. И знаю, чем ты занимаешься.

– Не волнуйтесь, я не собираюсь никуда это выкладывать. К тому же журналисты уже делали снимки. Кажется…

Тряхнув головой, женщина прищурилась. В ней было столько ярости, что казалось, она готова была перекусить телефон Шаны пополам.

– Мою девочку нельзя снимать никому, ни им, ни тебе. Я знаю, что ты собираешься сделать: сделаешь фото и выложишь его в какой-нибудь долбаный Инстаграм. Но люди тебе не игрушки. Не экспонаты с выставки. Убери свой телефон и проваливай прочь!

– Но я…

– Проваливай! Убирайся!

Шана в замешательстве торопливо убрала телефон и поспешила обратно к Несси. Подстроившись под шаг сестры, она сглотнула комок в горле. Ей потребовалось собрать все силы, чтобы притвориться, будто она не собирается расплакаться, и почему-то Шана вдруг устыдилась этого. С какой стати она собирается плакать? Надо было, невзирая ни на что, сделать фото той девушки, а мать ее послать куда подальше. Плохо, что все так обернулось.

Блин.

Блин!

Но негритянка права, ведь так? Самой Шане было бы неприятно, если б кто-то подошел к ее сестре и начал ее фотографировать.

У нее мелькнула было мысль вернуться и попросить прощения, но что она скажет? Шана уже чувствовала себя полной дурой. Теперь уже ничего не исправишь. Не успела она опомниться, как ее за локоть тронула Мия.

– Эй, а та тетка устроила тебе самый настоящий разнос…

– Да, – согласилась Шана. – Ну да ничего, всё в порядке.

– Эта Донна Даттон – она такая. Не разговаривает ни с кем – только со своей дочерью Морин.

– Могла бы быть повежливее, – заметила Шана.

– Это уж точно. Но опять же, время нынче дерьмовое. А вежливость никогда никому ничего не давала. – Однако Мия, судя по всему, почувствовала, что ее подруга расстроена. Из чего следовало, что Шане не удалось это скрыть. – Ты как?

– Всё в порядке.

– Точно?

– Я же сказала – всё в порядке! – отрезала Шана.

– Ладно, блин, не бери в голову. Пожалуй, и тебе следует быть чуток повежливее.

И с этими словами Мия направилась обратно к своему брату.

* * *

Вббт, вббт.

Глубокий сон без сновидений…

Вббт, вббт.

…внезапно был прерван.

Вббт, вббт.

Бенджи кое-как выкарабкался из уюта сонных глубин навстречу утреннему свету. У него на груди лежала чья-то чужая рука. Мгновение изумления от вида лежащей рядом Сэди, уткнувшейся лицом в подушку. Ее обнаженная спина размеренно поднималась и опускалась в такт ровному, глубокому дыханию.

«То, что было этой ночью, произошло на самом деле?» – мелькнула у Бенджи мысль.

Сэди здесь. Рядом с ним. Раздетая.

«Это произошло на самом деле».

Вббт, вббт.

Застонав, Бенджи схватил свой телефон. Экран не горел. Телефон не вибрировал.

Вббт, вббт.

Так, подождите.

Вон там, на стойке у телевизора.

Этот звук издавал телефон «Черного лебедя».

Теперь уже и Сэди выбралась из лабиринта сна и оторвала голову от подушки. Она перекатилась на спину.

– Этот звук. Похожий на жужжание пчелы. У меня в голове. У меня в голове пчела? Скажи, что это не так.

– Это не так. Это «Черный лебедь».

Сэди, усевшись в кровати, изогнула одну бровь так высоко, что та чуть ли не поднялась у нее над головой, как это рисуют в мультфильмах.

– Что?

Экран телефона пульсировал – не зеленым светом и не красным.

А белым.

Снова и снова.

И каждый такой импульс сопровождался вибрацией.

– Он хочет поговорить, – сказала Сэди.

– Это точно?

– Я так думаю.

– Ты не знаешь точно?

– Это искусственный интеллект, Бенджи. Мы не ответили на все его загадки и не расписали подробно все его поведение.

Бенджи включил телефон.

– «Черный лебедь», это Бенджи. Что-то стряслось?

Один зеленый импульс. Затем еще один.

После этого еще три. Абсолютное подтверждение.

По собственной воле ожил проектор телефона. Что, если честно, несколько сбило Бенджи с толка – но, как верно заметила Сэди, это был искусственный интеллект. Со своим поведением. Вот он и… вел себя.

Бенджи направил телефон на стену. И там тотчас же возникло изображение.

Это была карта. Сначала размытые точки, но уже было понятно, что это очертания Северной Америки. Картинка начала разрастаться, масштаб увеличивался – и с каждой итерацией появлялась новая россыпь пикселей.

Флорида. Эверглейдс.

Картинка становилась все крупнее, крупнее…

Наконец, маленький островок Чоколоски в заливе Чоколоски. Рядом с Дисмал-Ки, неподалеку от Десяти тысяч островов.

– Что там? – спросила Сэди.

– Не знаю, – ответил Бенджи.

– Раз «Черный лебедь» нам это показывает, там что-то важное.

Экран моргнул зеленым один раз, два раза, затем продолжил моргать зеленым стробоскопом. Бесконечное, настойчивое подтверждение.

– Я так понимаю, нужно направить кого-то во Флориду, – сказал Бенджи.

Единственный вопрос: зачем?

Что такого увидел там «Черный лебедь»?