Болезненные переживания, обсуждавшиеся в предыдущей главе с точки зрения отдельного профессора, в значительной мере являются прямым следствием игры рыночных сил. Мы совершенно сознательно открыли наши школы влиянию рынка. О положительных результатах уже говорилось. Они отвечают американскому образу жизни. Однако возникают и проблемы.

Наше общество постоянно изменяется. Некогда процветавшие регионы превращаются из промышленных центров в окраины; местности, бывшие прежде болотами и пустынями, сегодня стали богатыми солнечными зонами. Соседние районы тоже находятся в постоянном движении. Когда я был молод, Амстердам-авеню и Колумбус-авеню в Нью-Йорке были населены людьми с низкими доходами. Сегодня здесь обитает средний класс, располагаются дома и спортивные площадки «яппи». В Соединенных Штатах понятие «хороший адрес» эфемерно – мы не рождены для стабильности.

Сходные тенденции можно наблюдать и в наших университетах. Например, непосредственно перед Второй мировой войной список ведущих американских институтов высшего образования состоял из всем знакомых университетов. Он включал членов Ivy League, университеты Чикаго, Беркли, Джона Хопкинса, Массачусетский технологический институт, Висконсинский и другие университеты. Сегодня эти учебные заведения остаются в числе лидеров, но им бросила вызов группа новых школ, которые вошли или должны войти в круг лучших 10–20 университетов. В эту категорию попадают Стэнфордский, Калифорнийский (UCLA), Техасский и Нью-Йоркский (NYU) университеты. Это же касается и школ Большой десятки. В последние годы я заметил, что нас сильнее беспокоит притягательность и мощь Стэнфорда, чем популярность Колумбии и Йеля. Двадцать пять лет назад мои бывшие коллеги в Беркли были склонны с высоты своей эрудиции презирать Калифорнийский университет – это нецивилизованное, несколько безвкусное место, «столь удачно» расположенное в Лос-Анджелесе. Их самодовольство сменилось ныне здоровым уважением. Несколько лет назад Техас произвел сенсацию, затратив 100 тыс. долл. и разослав приглашения по всей стране; им удалось привлечь несколько по-настоящему выдающихся ученых (см. примеч. 1). И если говорить о прикладной математике и изящных искусствах, то ведущее положение Нью-Йоркского университета в этих областях общепризнанно.

Американские университеты живут в реальном мире, где лидеры сталкиваются с вызовом и иногда бывают вынуждены дать место или даже уступить дорогу новичкам. Нам не знаком комфорт Оксфорда, Кембриджа, Токийского и Парижского университетов. Постоянно существует группа университетов, стремящихся подняться на верхнюю ступень лестницы, и другие университеты, желающие упрочить свое положение наверху. Тот, кто верит – подобно мне – в достоинства соревнования, сможет оценить преимущества такой системы. В главе «Две трети самых лучших» я уже говорил о том, что значительная часть лучших мировых университетов сосредоточена в Соединенных Штатах, и рассматривал это, в частности, как результат соревнования между американскими университетами.

Уже упоминавшийся контраст с Великобританией прекрасно описал Кристофер Рэтбоун:

Задумываясь над очевидным постоянством и стабильностью таких институтов, как Оксфорд, американцы ощущают в этом какую-то существенную институциональную мудрость, отсутствующую в их собственных университетах. Отчасти это впечатление объясняется самодостаточностью заведений, подобных Оксфорду. Все очень просто – Оксфорду не приходится конкурировать. Нет конкурентов, всегда готовых лишить Оксфорд его превосходства. В существенной мере сила институциональной целостности Оксфорда рождается его собственной самоуверенностью, способностью принимать себя и свое превосходство как нечто само собой разумеющееся. Оксфорду, следовательно, в отличие от своих американских аналогов не приходится самоутверждаться. Как устойчивый институт, Оксфорд является неотменяемой принадлежностью жизни нации. Это придает ему самообладание и гордость (см. примеч. 2).

Возможно и верно, что Оксфорд занимает высочайшее положение среди британских университетов, но это более не является самым надежным критерием. Может быть то, что британские университеты не имели нужды или возможности соревноваться, стало одной из многочисленных причин их относительного упадка после Второй мировой войны. Рэтбоун продолжает:

Возможность находиться вне поля институциональной конкуренции – благо, каким обойдены все американские университеты.

Пожалуй, единственным исключением в этом отношении является Гарвард. Даже если его положение напоминает недосягаемость Оксфорда, поведение Гарварда как института в консорциуме национальной элиты даже отдаленно не напоминает оксфордского чувства гарантированности. Гарвард вынужден непрестанно бороться с завистливыми конкурентами. Возможность считать свою репутацию само собой разумеющейся бесценна именно потому, что создает атмосферу покоя, в которой ум поистине свободен (см. примеч. 3).

Контраст между Оксфордом и Гарвардом – символизирующий контраст между американскими и неамериканскими школами – сформулирован весьма элегантно. Мне не вполне ясно отношение между покоем и свободным умом. Чрезмерный покой может привести к чрезмерной умственной свободе; некоторые назвали бы ее сном.

Что существенно важно для репутации и оценки американского университета? Деньги есть sine qua поп (непременное условие (лат.). – Примеч. ред.), и для частных университетов размер вклада и пожертвования является достаточно надежным показателем престижа. Достаточным – но отнюдь не безоговорочным. Как показывают приведенные ниже таблицы, все 20 ведущих институтов – исследовательские университеты (самый богатый – колледж Смита, занимает 31-е место). Пожертвования бывают очень разные: фонд Чикагского университета (11-е место) составляет только 23 % от гарвардского (1-е место). Утверждать, будто Гарвард в определенных отношениях в четыре раза лучше, нежели Чикаго, было бы чистой чепухой. В первой десятке – три государственных университета, Техас, Техас А&М и Калифорнийская университетская система, – но пожертвования на одного студента в них очень малы. Конечно, государственные университеты зависят от налоговых поступлений, и размеры пожертвований здесь не столь важны. По критерию пожертвований на одного студента Университет Райса обогнал Йель, Стэнфорд, Колумбийский и Чикагский университеты. Однако это не убеждает экспертов, компетентно оценивающих качество обучения. Опрос, проведенный несколько лет назад среди ректоров университетов, распределил университеты в следующем порядке (особый акцент делался на программах для студентов): 1. Стэнфорд (5); 2. Гарвард (1); Йель (4); 3. Принстон (3); 4. Чикаго (11); 5. Дьюкский университет (27); Университет Брауна (28); Калифорнийский университет в Беркли (10); 7. Университет Северной Каролины (74); 8. Дартмут (19). Цифры в скобках показывают место университета в зависимости от количества пожертвований, и они лишний раз свидетельствуют о слабой зависимости между размером вкладов и качеством образования (см. примеч. 4). Все это не удивительно. Величина пожертвования – очень несовершенная мера как благополучия, так и финансовых ресурсов. На Гарвардском факультете гуманитарных и естественных наук финансовые пожертвования покрывают лишь немногим более 20 % ежегодных расходов.

Другие активы – здания, недвижимое имущество, произведения искусства и т. д. – не учитываются при исчислении благосостояния университетов, так же как плата за обучение, правительственные гранты и контракты и ежегодные пожертвования. Даже если бы учитывались все ресурсы, они не были бы адекватным показателем качества.

Гораздо более чуткий показатель статуса университета – качество преподавательского состава, которое определяет собой почти все остальное: хорошие преподаватели будут привлекать хороших студентов, гранты, поддержку со стороны своих выпускников и государства, обеспечат национальное и международное признание. Самым эффективным методом сохранения или улучшения репутации является улучшение преподавательского состава (см. примеч. 5).

Пожертвования – 20 ведущих институтов

Источник: The Chronicle of Higher Education, 1988. Перепечатывается с разрешения.

Один из способов подняться на более высокую ступеньку – «собственный рост». Более совершенный выбор младших преподавателей должен в конечном счете поднять средний уровень старших. Это медленный и рискованный процесс. Предсказать будущие успехи молодых преподавателей и ученых трудно, и подтверждение положительных или отрицательных суждений иногда занимает многие годы.

Самые большие пожертвования из расчета на одного студента

Источник: The Chronicle of Higher Education, 1988. Перепечатывается с разрешения.

Гораздо более привлекательной стратегией для нашей стремительной жизни является переманивание известных ученых и преподавателей из других университетов. Переход научной суперзвезды из одного института в другой может иметь своим результатом устойчивое признание.

Это также очень дорогостоящий способ достижения похвальных целей. Суперзвезды во всех областях получают огромные деньги и достаточно хорошо умеют эксплуатировать свою рыночную стоимость. Они способны потребовать новых зданий, больших лабораторий, особой (сокращенной) преподавательской нагрузки, «банков» дискреционных денег в шестизначных цифрах, синекуры для супруг, покупки дорогих домов и многое другое. Обычно расходы на научную суперзвезду составляют примерно 2–4 млн – небольшая по стандартам профессионального спорта, но ошеломляющая с точки зрения университетского бюджета сумма. Добавьте непреодолимый страх, что предмет всех этих затрат может оказаться «потухшим вулканом», закатывающейся суперзвездой, и вы легко поймете, почему деканы ведут соответствующие переговоры с потными ладонями и нахмуренными бровями.

Помня обо всем этом, обратимся к предпосылке равенства коллег и к темной стороне академической жизни. Следование законам спроса и предложения – великий соблазн: это простое и ясное руководство к конкретным действиям. Число первоклассных молекулярных биологов, могущих работать в университетах, ограниченно из-за спроса на их услуги, диктуемого промышленными и правительственными исследованиями. Рыночные силы поднимают их заработки гораздо выше среднеакадемического уровня, и с этим ничего не поделать. Научная суперзвезда в любой области функционально эквивалентна бейсбольному подающему, который выигрывает 20 игр подряд, и мы должны признать, что такие индивиды редки. Законы спроса и предложения говорят нам, что их малочисленность обусловливает большие денежные вознаграждения. Просто? Отнюдь нет.

Экономическая рациональность хорошо срабатывает, когда можно однозначно определить конечный «практический результат». Такова ситуация в бизнесе, где право собственности совершенно конкретно. Если же мы говорим о бейсбольной команде или заводе, держателях акций или частных собственниках, имеет смысл поставить дело таким образом, чтобы удовлетворить всех, кто имеет право на конечные плоды. Я не думаю, что это легко. Ведь необходимо учесть продукцию, технологию, время, риск, удовлетворение работающих и многие другие факторы. Тем не менее имеет смысл вознаграждать индивида пропорционально его вкладу в поддающуюся измерению совокупность доходов. Например, победивший в 20 играх заслуживает 200-кратного увеличения заработка, потому что результатом его действий является завоевание приза, которое означает большие выгоды для владельца команды. Подобным образом менеджер успешно работающего подразделения большой корпорации с полным правом может претендовать на вознаграждение, недоступное для тех, кто находится в положении проигравших.

Но что такое практические результаты деятельности университета и кто здесь собственник? Говоря просто, мы обучаем студентов и проводим исследования. У некоторых профессоров может быть много студентов, а у других – очень мало. Редко, но бывает и так, что у профессора их вообще нет. Поскольку плата студентов за обучение является главным источником доходов, представляется заманчивым достойно вознаграждать выдающихся преподавателей, которые удерживают первенство, читая свои курсы перед аудиторией, состоящей не менее чем из пяти сотен человек. Они обеспечивают значительную часть доходов от платы за обучение – гораздо большую, чем их заработки.

Такая политика сталкивается по крайней мере с двумя серьезными трудностями. Преподаватель, способный читать хорошие лекции для огромной аудитории, может не быть первоклассным ученым, и это должно приниматься во внимание. Что еще важнее, возможность и способность привлекать большие студенческие аудитории зависит от специфики самого предмета. Если следовать линии рассуждения, отталкивающейся от конечных практических результатов, то те предметы, которые привлекают большое число учащихся, являются более важными и ценными. Как уже упоминалось, самым большим курсом в Гарвардском колледже в течение многих лет остается курс по началам экономики. На этот курс обычно записывается почти 1000 студентов, ежегодно платящих за него примерно 3 млн долл. (см. примеч. 6). Означает ли это, что экономика более важна, чем средневосточные языки или термодинамика? Очевидно, что это зависит от представлений конкретного человека о важном. Экономика популярна в университетах, поскольку этот курс удовлетворяет определенные потребности; потому что студенты убеждены, что он помогает им понять мир, в котором они живут; потому что многие намерены поступить в аспирантуру и работать над диссертациями по темам бизнеса и в аспирантуру школы права, где этот предмет рассматривается как необходимая и хорошая подготовка. Конечно, изучение арабского языка или физики равно достойно похвалы.

Любой опытный академический лидер – ректор, декан, заведующий кафедрой – знает, что эта аргументация является бессмысленной пародией и может иметь только разрушительные последствия. Конечно, потребность студента в обучении должна быть удовлетворена, однако это только часть более широкой миссии. Наша задача состоит также в сохранении и интерпретации культуры, в непрерывной реинтерпретации культуры. Мы передаем великие традиции от одного поколения к другому. Мы обучаем дисциплинам и методикам, которые в настоящий момент могут и не пользоваться большим спросом и которые кажутся не имеющими отношения к современным интересам, поскольку мы знаем, что часто поистине важные идеи не имеют никакого отношения к новомодным веяниям. Я совершенно уверен, что решение наших злободневных дилемм предполагает понимание и знание, какими владели мыслители прошедших столетий. И мы – хранители этих сокровищ. Однажды я сказал ректору Боку, что даже если бы в Гарварде вообще не было студентов, желающих изучать романские языки – в то время не самый популярный предмет, – мы были бы обязаны поддерживать жизнь соответствующего отделения. Почему? Потому, что классика французской, испанской и итальянской литературы – бесценное наследие. Утратить ее жизненное влияние было бы равносильно новому погружению в темные века (см. примеч. 7). Университет не может управляться бухгалтером-калькулятором или существовать как коммерческое предприятие, ориентирующееся только на изменяющиеся рынки. Это было бы плохо для нас и еще хуже – для общества, которому мы хотим служить.

Многие из нас понимают, что рынок – это ложный маяк, если относиться к миссии университета серьезно, и однако мы не можем игнорировать внутреннее и внешнее давление. Сигналы, исходящие от рынка, являются ложными, потому что ранжирование учебных предметов по важности бессмысленно. Мы должны сделать выбор и распределить ресурсы. Прагматические решения будут полезны для научных областей и индивидов, однако они не имеют очевидного отношения к внутренней интеллектуальной ценности деятельности того или иного исследователя.

Обратимся к невероятному сравнению санскрита и компьютерных наук. Конечно, нет нужды распространяться о важности компьютеров: множество студентов стремится к компьютерной грамотности; любой пандит (см. примеч. 8) скажет нам, что эти машины преобразили нашу жизнь. Этот предмет все еще нов, и в следующие несколько десятилетий ожидаются большие успехи компьютерных наук. Каждый университет должен удовлетворять эти потребности. Число специалистов в компьютерной области на факультетах университетов, по оценкам, в ближайшем будущем будет экспоненциально расти. Они будут получать высокие зарплаты и дополнительные привилегии, отражающие их рыночную стоимость. Их письма секретари, конечно, будут обрабатывать в «электронных редакторах» и, возможно, передавать по электронной почте. Выгодные частные консультации и щедрая поддержка аспирантов станут нормой. А строгости и косность преподавания, вероятно, будут смягчены профессиональными встречами – исключаемыми из суммы, подлежащей обложению подоходным налогом, – в разных экзотических местах. Преподавательские нагрузки не будут чрезмерными – гарантом здесь послужит конкуренция. Без дополнительного комфорта завлечь этих ученых в кампусы было бы просто невозможно. Цена их найма очень высока. Работа на IBM или в Bell Labs дублирует почти все преимущества академической жизни при равных и чаще более высоких уровнях дохода.

Санскритологи находятся совсем в другой ситуации. В Соединенных Штатах есть только семь санскритологических отделений, размеры большинства из них очень малы. В Гарварде – бюджет которого, когда я был деканом, предусматривал оплату труда одного профессора и одного ассоциированного профессора, – это отделение долгое время не имело даже своего помещения или полноценного секретаря. По моим данным, в Северной Америке этот предмет преподают менее 50 специалистов. Хотя на их курсы записываются немногие студенты – возможности трудоустройства для таких специалистов чрезвычайно ограниченны, – отдельные профессора предлагают весьма разнообразные курсы, от изучения базового языка до чтения сложных текстов.

Я не хочу сказать, что мы нуждаемся в расширении преподавания и исследования санскрита; необходимо стремиться к равновесию спроса и предложения. Однако я считаю, что изучение в некоторых университетах языка и литературы грандиозной цивилизации имеет жизненную важность и что немногочисленные исследователи, занимающиеся этим предметом, могут извлечь для себя огромную пользу, которую мы не в состоянии измерить, – пользу, которая выходит за рамки сохранения культуры (см. примеч. 9). Никто не сможет сказать, что интеллектуальный вклад каждого отдельного санскритолога менее ценен для университета как такового, чем разработки специалистов по компьютерам. Все мы сообща трудимся в виноградниках искусств и наук – сохраняем, открываем, обучаем. Участки, которые мы возделываем, дают разные плоды – яблоки и апельсины!

Если в маленьком эзотерическом классе один учащийся приблизился к пониманию истины, это может оказаться более важным для изменения мира, чем разъяснение современного материала перед толпами студентов. Таков должен быть академический идеал, однако – заимствуя выражение Маркса – мир полон противоречий.

Для меня они стали особенно живыми, когда был выбран мой преемник на посту декана. Он оказался блестящим тридцатидевятилетним экономистом, обладателем престижной медали Дж. В. Кларка, присуждаемой Американской экономической ассоциацией самому выдающемуся экономисту, не достигшему 40 лет. За время своей относительно короткой профессиональной деятельности он стал действительным профессором, получил именную кафедру, международную известность и очень приличную зарплату. Его положение было всецело заслуженным; любой институт был бы счастлив заполучить его в качестве преподавателя и исследователя.

По случайности его товарищ по комнате в студенческие годы в Принстоне оказался также нашим сотрудником отделения восточных языков, и они возобновили знакомство. Этот молодой человек – ровесник нового декана – преподавал фарси, арабский и некоторые другие языки и литературы. Его квалификация как лингвиста-теоретика и преподавателя была признана коллегами по Гарварду и специалистами из других университетов – всем их небольшим сообществом. Он получил не принадлежащую к постоянному штату должность старшего учителя (преподавателя языка), которая не гарантирует особых благ, дает низкий статус и чрезвычайно скромно оплачивается. Его шанс на получение постоянной штатной должности тоже был невелик. Рынок для специалистов по персидской культуре неблагоприятен. Обе эти карьеры прекрасно иллюстрируют нашу дилемму.

Противоречия, питающие темную сторону нашей жизни, не ограничиваются различиями между научными областями. Порождает их и феномен суперзвезды. Уже объяснялось, почему он существует, и воздействие его едва ли поддается анализу. Большинство из нас признает силу рынка, потребность в больших именах, утверждающих репутацию отделений, и очарование больших наград. В то же время мы знаем о неясности конечных практических результатов, и это ставит под сомнение отход от эгалитарной практики.

Таковы некоторые источники нашего недовольства. Суммируя сказанное, я убежден, что достоинства наших обычаев и установлений намного перевешивают их недостатки. Гарантировать, что это останется истиной или – если необходимо – станет истиной, является главной задачей академических руководителей. Перед ними стоит трудная, почти невыполнимая задача – поддержание хрупкого равновесия между давлением извне и внутренними идеалами.