Для большинства людей ходить по утрам на работу – сущая каторга. Труд однообразен. Станки, табельные часы и строгое начальство требуют железной дисциплины. Шум, да и вообще вся обстановка на фабриках мало привлекательны. Однако физически изматывающая работа – удел не одних только «синих воротничков», – фабричных рабочих. Лет 40 назад, когда я был молодым человеком, мне довелось несколько месяцев поторговать игрушками у Мейси в Нью-Йорке. Дважды в неделю наш магазин работал с 9 утра до 9 вечера, и настоящей пыткой было простоять за прилавком в эти продленные дни.

На руководящем уровне свои проблемы, свои неписаные законы, свои тайные коды: определенный стиль в одежде, определенные политические пристрастия, строго регламентируемый образ жизни. И руководителей беспокоит возможность попасть в конце трудового пути под временное увольнение в связи с отсутствием работы, под сокращение штатов или столкнуться с безысходностью безработицы в случае свертывания устаревшего производства.

Это, конечно же, вовсе не обязательные атрибуты наемного труда, – многие вполне довольны своей работой, а отчуждение – затасканная и навязшая в зубах концепция. И тем не менее многие ходят на работу без удовольствия и лишь для того только, чтобы зарабатывать на жизнь. Однако по моим наблюдениям, подтвержденным некоторыми фактами, у профессоров хороших университетов гораздо более позитивные установки по отношению к своей работе (см. примеч. 1).

Одной из причин может быть то, что большинство наших колледжей и университетов имеют привлекательный внешний облик. При упоминании о «кампусе» – студенческом городке – мысленному взору рисуется картина с деревьями, лужайками и величественными зданиями. Американская архитектура представлена в кампусах по преимуществу своими наилучшими образцами. Немало лет провел я в каждом из трех учебных заведений – в колледже Уильяма и Мэри, в Калифорнийском университете в Беркли и в Гарвардском университете, а побывал еще и во многих других. Колледж Уильяма и Мэри – единственное место в нашей стране, где находится здание, созданное, «вполне вероятно», самим Кристофером Реном. Это скромное красивое кирпичное здание, где разместились небольшая домовая церковь, зал для собраний и аудитории, выходящие окнами в дивный сад. Со временем сад оказался «утопленным», как бы расположенным ниже уровня поверхности земли. Все здесь гармонично сливается с элегантностью колониального Уильямсберга. Это одно из красивейших мест Восточного побережья.

Беркли – это кампус Калифорнийского университета. Государственные чиновники, а также и период бурного роста, начавшегося после Второй мировой войны, внесли немалый вклад в уничтожение былого рая. И все же мало найдется мест, расположенных лучше, чем это. Почти отовсюду открывается здесь вид на залив Сан-Франциско. Особое очарование придают Беркли наползающий с залива туман и старинные здания, достойно представляющие наилучшие образцы калифорнийского зодчества конца XIX в.

Гарвард-ярд (в любом другом месте он назывался бы просто кампусом) и его окрестности представляют историю американской и европейской архитектуры в трех измерениях. В Гарвард-холле и Массачусетс-холле, построенных еще до войны за независимость (1775–1783), до сих пор ежедневно проводятся занятия. Самое красивое здание Гарвард-ярда – серое каменное здание Юниверсити-холла, возведенное в начале XIX в. по проекту Чарльза Буллфинча, – предоставлено в распоряжение декана факультета гуманитарных и естественных наук. Перед этим зданием находится несколько идеализирующая Джона Гарварда статуя работы Дэниэла Честера Френча, которую круглый год осаждают любопытные туристы. Я мог бы рассказать еще и об общежитиях Гарвард-ярда, Уайденерской библиотеке, Мемориальной церкви, Карпентерском центре искусств, спроектированном Ле Корбюзье (кстати, это его единственная постройка в Северной Америке).

Я вновь подчеркиваю свою мысль: огромное значение имеет для нас та обстановка, в которой мы трудимся. Я ощущаю это всякий раз, когда по утрам пересекаю Гарвард-сквер, городскую площадь с вечноменяющейся грязью, и вхожу в Гарвард-ярд. Это – оазис. Он ласкает взор и радует сердце в любое время года, дает заряд бодрости перед началом каждого трудового дня. Я сочувствую своим соседям, которые приезжают в центр Бостона и целыми днями сидят в искусственной атмосфере стандартного небоскреба из стекла и бетона.

Однако притягательной силой обладают не только архитектура и ландшафт кампуса. Удовольствие испытываешь от самой царящей в нем атмосферы – поэтому-то людям нравится находиться вблизи университетов. Недаром Бостон со множеством его колледжей называют столицей юности Америки. Психиатры и преуспевающие бизнесмены – кому еще под силу оплачивать столь дорогостоящую недвижимость? – живут в Кембридже потому, что там находится Гарвард. Кампус для них – это цирк, где на арене идет масса представлений одновременно: музеи, библиотеки, лекции, развлечения. Студенты составляют неотъемлемую часть этого спектакля – они ведь либо законодатели, либо поклонники последней моды в одежде, музыке, кино и питании. Быть рядом со студентами – рядом и все же на некотором расстоянии, позволяющем время от времени «отключаться», – это значит ощущать себя молодым и энергичным даже в весьма преклонном возрасте. Вот почему крупная буржуазия, не имеющая к университетам ни малейшего отношения, облюбовала себе для жительства Пало-Альто, Дарем – Чапел-Хилл, Анн-Арбор, а также Кембридж и Беркли.

Самое главное в работе преподавателя – это ее содержательная, а не внешняя сторона, однако и здесь очевидны все преимущества университетской жизни. Когда у одного из приятелей моего отца – куратора Сент-Джонс-колледжа в Аннаполисе – поинтересовались его любимым занятием, тот ответил, что больше всего на свете любит читать. Так вот, преподавание в колледже – единственная профессия, где за это платят деньги. Квинтэссенция же университетской жизни – возможность и, безусловно, потребность непрерывного саморазвития. Уникальный шанс всю жизнь заниматься своего рода самоинвестированием, формируя и постоянно обновляя свой интеллектуальный капитал. Наибольшее удовлетворение многие получают от преподавания (см. примеч. 2). Для других наиважнейшей представляется научно-исследовательская деятельность, которая удовлетворяет интеллектуальную любознательность и приобщает к радостям и триумфам открытий.

Вы спросите, а разве это не справедливо для тех видов деятельности, где используется человеческий разум? Разве это не относится вообще ко всем преподавателям всех уровней обучения? Это как посмотреть, однако различия весьма существенны. В тех университетах, где особое значение придается научным исследованиям – а о них я и рассказываю, – настоятельная необходимость находиться на переднем крае науки может отнимать много сил и времени. Современная биология, например, просто фонтанирует открытиями с того момента, как Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик расшифровали генетический код в 1950-е годы. Занимающиеся научными исследованиями биологи утверждают, что очень нелегко постоянно быть на уровне современных знаний, даже в своей строго ограниченной области исследований. Они постоянно рассказывают мне об этом, обосновывая свои просьбы сократить им преподавательскую нагрузку, – «да у нас на это просто времени нет!». Хотя в мою деканскую душу и закрадываются при этом некоторые сомнения, я знаю, что с ними нельзя не согласиться.

Современная биология, пожалуй, из ряда вон выходящий пример столь напряженной умственной деятельности, хотя не так уж и отстают от нее компьютерные науки и некоторые отрасли физики. Явление это присуще не одним только естественным наукам. Я закончил аспирантуру по экономике в начале 1950-х годов. В ту пору знание математики не считалось столь уж необходимым в научном багаже экономиста. К концу 1950-х без нее уже не мог обойтись ни один экономист. Без знания эконометрии и математической экономии стало совершенно невозможно читать большую часть специальной литературы. То, что в свое время случилось в экономике, происходит сейчас в политологии, где все чаще обращаются к количественным моделям. Даже гуманитарные науки не застрахованы от подобных революционных преобразований, хотя гуманитарии, как истинные схоласты, гораздо энергичнее сопротивляются переменам. Последнее двадцатилетие ознаменовалось все возрастающим значением теории литературы, семиотики, нового историзма, которые принесли с собой новые концепции, иную терминологию и совершенно нетрадиционные философские посылки. Так что теперь каждый гуманитарий вынужден приобретать новые навыки, осваивать новый и трудный язык.

Все это лишь некоторые примеры академических перегрузок в научно-исследовательских сферах университетской жизни. Дополнительные нагрузки идут со стороны аспирантов. Молодые ученые всецело устремлены в будущее. «Ребро атаки» – это их заявка на успех. Верность традиции может таить в себе опасность. Поскольку профессорский уровень в значительной мере оценивается по количеству аспирантов и качеству их подготовки, то столь же велика и потребность быть в курсе всех новейших веяний.

Таким образом, университетская жизнь исполнена движения. Какие-то изменения кардинально преобразуют целые области науки, неожиданно возникают новые иссследовательские объекты, а какие-то исследования оказываются столь эфемерны, что о них вскоре забывают. Новые идеи, порождая конфликт между приверженцами старого и адептами нового, могут отравить жизнь многим из тех, кто привык жить по-старинке. Каждому ученому приходится так или иначе сталкиваться с проблемой пересмотра основополагающих позиций. Это одновременно и бремя, и проба сил, и один из соблазнов университетской жизни.

Обновление интеллектуального капитала происходит совершенно не обязательно как результат требований, предъявляемых кем-то со стороны. Многие ученые следуют своим собственным идеям, не обращая ни малейшего внимания даже на равных себе коллег. Независимо от мотивов, которые движут ученым, сам по себе исследовательский процесс является одной из форм продления активной умственной деятельности и несет великое потенциальное благо для данной личности. Допускаю, что эти трудности могут быть характерны в той или иной мере и для других профессий, но я все-таки настаиваю, что подобное сочетание научно-исследовательской деятельности с умением по-новому взглянуть на вещи присуще одному лишь университетскому ученому. Ни один вид деятельности не сталкивается с рутиной меньше, чем этот.

Еще одно существенное преимущество университетской жизни – я имею в виду штатный профессорско-преподавательский состав, скажем, 50 лучших университетов из сотни американских вузов – это отсутствие непосредственного начальства. Начальник – это тот, кто может указывать вам, что делать, и требовать от вас исполнения, что означает уменьшение степени свободы. Для меня как декана, т. е. администратора, начальством является ректор университета. Как служащий я не выхожу из его подчинения, а он может отдавать мне распоряжения, что и делает. Но как профессор я не признаю над собой ничьего старшинства, кроме мнения равных, никаких угроз, за исключением, пожалуй, маловероятного обвинения в моральной нечистоплотности. Ни одна из профессий не гарантирует такого сочетания независимости и безопасности, как научно-исследовательская деятельность в университете. Позвольте дополнительно проиллюстрировать этот момент.

В начале 1950-х годов Калифорнийский университет был ввергнут в серьезный конфликт настоятельным требованием государства, чтобы все работающие у него по найму подписали антикоммунистическую «присягу в благонадежности». Это были времена Маккарти и антисоветской истерии. Государственная и федеральная комиссии по антиамериканской деятельности прочесывали всю страну. Как в самом университете, так и за его пределами высказывались определенные возражения против подписания этой присяги благонадежности, хотя в конце концов ее подписали почти все. Несколько преподавателей отказались ее подписывать и были уволены.

Самое интересное обоснование своего отказа представил профессор Е. К. Канторович, известный историк-медиевист, бежавший из гитлеровской Германии. Он, в частности, не выдвигал возражений против необходимости присяги в благонадежности, хотя я вовсе не хочу сказать, что он ее одобрял. Отнюдь, его возражение было гораздо глубже и серьезнее: он ни при каких обстоятельствах не желал быть причисленным к работающим по найму в штате Калифорния. Канторович был твердо убежден, что профессора не входят в число университетских служащих, которые подлежат принудительному исполнению трудовой дисциплины. Быть профессором – это значит быть человеком совершенно иного жизненного призвания. Часы работы служащих строго определены, и они могут получать почасовую оплату, им даются конкретные задания, в большинстве случаев у них есть четкое разграничение труда и отдыха, выполняемая ими работа обычно не носит личностного характера. Какая разница, кто вам продаст пару башмаков?

Вот собственные слова Канторовича:

Существует всего лишь три профессии, представители которых удостоены чести носить мантию: судья, священник и ученый. Это одеяние символизирует, что облаченные в него отличаются зрелостью ума, независимостью суждений и ответственностью перед собственной совестью и свои Богом. Это означает внутреннюю независимость всех этих трех взаимосвязанных профессий: их долг быть последними, кто позволит себе действовать по принуждению и уступить давлению.

Почему невозможно представить себе столь абсурдное зрелище, как Верховный Суд, пикетирующий здание суда, епископство, пикетирующее церкви, а профессуру – университеты? Ответ крайне прост: потому что судьи – это и есть суд, священнослужители вместе с верующими и являются церковью, а профессора вместе со студентами представляют собой университет… все они сами и являются этими институтами, а потому и обладают преимущественным правом на свои институты и внутри этих институтов, какового права нет у судебных приставов, церковных служек, университетских педелей и дворников (см. примеч. 3).

Канторович отметил самое важное различие. Плата за работу у нас, профессоров, – как у государственных служащих, а свобода – как у творческих работников. И это заставляет принимать на себя определенные обязательства. Формально объем служебных обязанностей, выполнение которых требуется от нас в институте, невелик: на протяжении восьми месяцев в году вести учебные занятия по 6–12 часов еженедельно (см. примеч. 4). И все же большинство из нас часами просиживает за работой, многие вечера проводя за письменным столом или в лаборатории. Никто из нас не заявляет студентам, что сегодня у нас выходной, что им придется поискать кого-нибудь еще, с кем можно обсудить свои проблемы. Мы привыкли относиться к своей профессии, как к призванию, считая себя не наемными работниками, а держателями акций университета, – своего рода группой собственников. На «долевой стоимости» сказывается и качество управления, и качество продукта. Мы стремимся, по возможности, поддерживать эту стоимость на самом высоком уровне. Нам не откажешь в том, что мы удовлетворены своим призванием и верим, что занимаемся деятельностью, имеющей большую общественную значимость.

Должен еще раз упомянуть профессора Канторовича. Когда он умер в 1963 г., то, по иронии судьбы, произошло нечто прямо противоположное тому, о чем я только что писал. Тогда он уже был профессором Института специальных исследований в Принстоне, штат Нью-Джерси. «Сан-Франциско Кроникл» поместила заметку по случаю кончины выдающегося калифорнийца. Мало того, что в некрологе была переврана его фамилия, – оскорбительная небрежность, с которой кое-кто из нас уже смирился, там сообщалось, что «он служил в Калифорнийском университете в Беркли с 1939 по 1950 г.» (см. примеч. 5).

Есть и другие формы поощрения профессорско-преподавательского состава, числящегося в штате колледжа. В частности, такая приятная традиция, как годичные отпуска для научной работы. Пользующийся подобной привилегией университетский преподаватель раз в семь лет освобождается от учебной нагрузки и получает возможность «освежить» свои знания. Хотя эта годичная передышка сопряжена с уменьшением оклада, но научно-исследовательские или какие-либо иные гранты позволяют восполнить этот недостаток. Такие отпуска пользуются большой популярностью. Появляется возможность завершить плановую работу, куда-нибудь съездить, проконсультировать коллег из неближних мест. Профессура вообще отличается большой охотой к перемене мест, а ее образ жизни благоприятствует этой естественной наклонности. Лучших из них, тех что составляют своего рода эталонную группу, вполне можно считать гражданами мира. К тому же значительная часть научных тем предполагает дальние поездки и проживание за границей.

Мой собственный личный опыт можно лишь в незначительной мере считать исключением из правила. Я провел в Японии около пяти лет солдатом, аспирантом, преподавателем и научным сотрудником. Довольно подолгу читал лекции, занимался научно-исследовательской работой и проводил консультации в Великобритании, Индонезии и Израиле. Что же касается зарубежных стран, где я бывал на конференциях, то тут я сбился со счета. Поскольку такого рода деятельность сочетает в себе полезное с приятным, то ее можно причислить к разряду дополнительных льгот. Профессура крупнейших университетов лидирует среди «заядлых путешественников» нашей страны, уступая лишь летчикам, стюардессам, спортсменам-професссионалам, и соперничает с коммивояжерами. Случаются и переборы, так что некоторых из моих друзей не без ядовитого сарказма величают «профессором биологии авиалиний Пан-Америкэн», или «профессором физики швейцарских авиалиний», или «Эл-Ал профессором социологии».

В своем очерке академических нравов писатель Дэвид Лодж, – который первым заметил, что три вещи кардинально изменили академическую жизнь за последние 20 лет: полеты на реактивных авиалайнерах, автоматическая телефонная связь и множительный аппарат «ксерокс», – недавно так живописал наши периодические сборища:

Сходство между современной научной конференцией и паломничеством средневековых христиан в том, что участвующим дозволяется снисходить к удовольствиям и развлечениям, которые сопряжены с дальними странствиями, но при этом они обязаны демонстрировать непреклонное стремление к самоусовершенствованию. И, конечно же, приходится совершать некие обязательные ритуальные искупительные действа, как то, выступать с докладом и, в свою очередь, выслушивать чужие. Но под этим предлогом можно отправиться в новые и интересные места, познакомиться с новыми и интересными людьми, завязать с ними новые и интересные контакты, посплетничать и посекретничать (ибо ваши избитые истории блещут для них новизной, а их – для вас), есть, пить и развлекаться каждый вечер в их компании, да еще и вернуться после всего этого домой с еще более укрепившейся репутацией человека недюжинного ума. Однако дополнительное преимущество нынешних участников конференций по сравнению с прежними паломниками состоит в том, что их расходы как правило оплачиваются или по крайней мере субсидируются институтами, к которым они принадлежат, будь то правительственное ведомство, коммерческая фирма или, пожалуй, чаще всего, – университет (см. примеч. 6).

Вокруг пресловутых злоупотреблений гораздо больше домыслов, чем они есть на самом деле. Мой бывший коллега Карло М. Руббиа был удостоен Нобелевской премии в 1984 г. в области физики. Ему, професссору Гарвардского университета, работающему в области физики высоких энергий и занимающемуся поиском новых частиц, необходим был мощный ускоритель. Работать в Кембридже, штат Массачусетс, не представлялось возможным. Все остальные ускорители, имевшиеся на территории США, не подходили, так что Руббиа перенес свои эксперименты в Швейцарию, в расположенный в Женеве Европейский центр ядерных исследований. Каждые две недели он отправлялся за границу проводить там свои эксперименты, по многу дней отсутствуя в Кембридже. Мудрый человек, Руббиа каждые дней семь приобретал заранее билеты на несколько самых дешевых авиаэкскурсий и использовал их по скользящему графику, обходя тем самым требование, чтобы клиент оставался за границей не более 15 дней. Мне рассказывали, что физики в Швейцарии так хорошо его узнали, что выдвижение его в число первых произошло, по существу, само собой задолго до присуждения Нобелевской премии. Я сам довольно часто бываю на Западном побережье и как правило по пути встречаю одного-двух коллег, направляющихся работать на Стэнфордском линейном ускорителе.

В тесной связи с годичными творческими отпусками и рабочими поездками находится еще одна замечательная особенность университетской жизни, и это наряду с уже упомянутыми профессиональной независимостью, отсутствием непосредственного начальства и необременительностью формальных обязанностей (неформальные обязанности, если к ним относиться со всей серьезностью, а обычно к ним так и относятся, отнимают много сил и времени). Преподаватели распоряжаются своим временем не так, как все остальные, и общепризнано, что часть времени может отдаваться так называемой внеаудиторной работе. С этой целью предоставляются продолжительные каникулы. В Гарварде, как и везде, профессору разрешается один день в неделю посвящать внеуниверситетской деятельности (см. примеч. 7).

«Внеаудиторная деятельность» может принимать самые разные формы, которые в крайних своих проявлениях чрезвычайно трудно определяются. Одно дело – участвовать в политической предвыборной кампании, и совершенно другое – выступать в качестве научного эксперта в конгрессе.

Хотя работа в колледже занимает в жизни каждого бесспорно самое главное место, перед некоторыми открывается возможность дополнительного заработка на стороне. Однажды у нас был совершенно нетипичный для Гарварда случай, когда профессор стал по совместительству коммивояжером. Наиболее распространенная и хорошо вознаграждаемая работа – это консультирование частных фирм в промышленности. Кому-то удается успешно начать собственное дело. Мой бывший коллега, выдающийся экономист Отто Экстайн, основал Денверский научно-исследовательский институт – весьма процветающее учреждение, занимающееся экономическим прогнозированием. Не менее пяти биогенетических фирм было основано профессорами Гарвардского университета. Многие преподаватели ездят с чтением лекций, а у кого-то хватает таланта выступать с концертами. В некоторых колледжах, особенно в школе бизнеса, возможно участие в работе правления корпорации, куда преподавателей охотно приглашают. Зарабатывать деньги можно даже литературным творчеством, и заслуженный профессор в отставке Дж. К. Гэлбрэйт последние три десятка лет был тому в Гарварде выдающимся примером.

С деятельностью на стороне связаны серьезные негативные моменты, к которым я еще вернусь, но упомянуть об этом необходимо уже сейчас. Возможность продать наши услуги за пределами академического учреждения тесно связана с его маркой, которой мы можем воспользоваться. Выручает принадлежность к известному университету, – как сказали бы экономисты, мы получаем ренту от такого союза. Поскольку посторонним людям сложно непредвзято судить об уровне квалифицированности, то они, порой весьма неразумно, чересчур доверяют наклейкам вроде «профессор Гарвардского университета». Каждый «продает» свой институт в той или иной мере. Кроме того, лишь сравнительно небольшая часть сотрудников колледжа обладает квалификацией, достаточной для предложения на внеинститутском рынке. Даже не принимая во внимание такие проблемы профессиональной школы, как принадлежность к разным университетам, вполне приличный дополнительный заработок могут получить в первую очередь ученые-естественники, экономисты и лишь отдельные социологи. Удачно написанный учебник по истории или английскому принесет кое-какие деньги, но такая возможность гораздо менее вероятна, чем кажется. Я не располагаю цифровыми данными по всей этой теме, но полагаю, что на факультете гуманитарных и естественных наук Гарвардского университета лишь около трети его сотрудников зарабатывают на стороне 20 %, или чуть больше, их основного оклада. Гораздо меньшему числу удается намного превысить эти 20 %. Учитывая финансовую сторону университетской жизни, нужно признать, что для большинства работников она является формой стеснения их интеллектуальной свободы.

Взгляд снизу

У некоторых моих коллег, особенно у тех, кто проходит испытательный срок на должность и на которых не распространяются преимущества штатников (см. главу 10), может сложиться иное представление о нашей профессии и ее положительных сторонах. Они сочтут меня самодовольным и самоуверенным, а мои слова – написанными во славу тех, кто «добился успеха», и свидетельствующими о незнании проблем молодых ученых, которые пока только еще поднимаются по этой лестнице, или тех, кому уже никогда не достичь ее вершины. И эти чувства понятны, даже при том, что никто не начинает своего пути с должности штатного профессора и что все мы прошли в той или иной мере через те же самые трудности. Единственное, в чем время от времени происходят изменения, – это академический рынок в самом начале карьеры. 1950-е годы, например, были совершенно безнадежным десятилетием для ищущих работу – хорошую должность было найти нелегко. Не забуду свой последний аспирантский год в Японии (1957–1958). У меня уже были жена и ребенок, и я в отчаянии ждал из дому предложения о найме. Наконец-то поздней весной пришел ответ из Беркли – и это было единственное предложение. 1960-е годы, по контрасту, были совершенно исключительными, поскольку университеты по всей стране расширялись в связи с ожиданием советского спутника и «Великого Общества». Потребности настолько возросли, что стандарты испытательного срока были крайне занижены. Правительственные сокращения в области образования и общая стагфляция породили гигантский рынок академических кадров, который не рассасывался почти все 1970-е и половину 1980-х годов. У многих блестящих молодых ученых были сложности с трудоустройством. В настоящее время положение несколько улучшается, так как послевоенное поколение профессоров достигло уже семидесятилетнего возраста, а вузы выиграли от общего улучшения экономического положения. Совершенно очевидно, что настроение молодых ученых, участвующих в конкурсе на замещение должностей, находится в прямой зависимости от их собственных возможностей и от академического рынка. На нескольких гениев, или без пяти минут гениев, всегда будет спрос, а настроение тех, кто обладает даже выдающимися способностями, будет в значительной мере зависеть от количества вакантных мест наверху.

Сильные и слабые стороны рыночных факторов – это еще не все. Как следствие испытательной системы «наверх или вон» (описываемой в главе 10, посвященной рассказу о штатной должности), окружающие всегда оказываются жестоки по отношению к «молодежи». Нагнетает атмосферу само использование этого термина. У всех так называемых молодых уже есть степень доктора философии или аналогичная ученая степень. Все они взрослые люди, в большинстве уже тридцатилетние, нередко признанные на международном уровне специалисты в своей области. Их технические знания и умение работать с новейшим оборудованием зачастую гораздо выше, чем у их старших коллег, – в значительной мере это результат более современной подготовки. Если речь идет о преподавании, научно-исследовательской работе, консультировании или работе по заданию комиссий – они выполняют те же самые обязанности, что их старшие коллеги. По правде говоря, молодым преподавателям регулярно спихиваются самые малоприятные задания: им поручаются обязательные, но непопулярные курсы, непопулярные консультации, а также занятия со студентами, которые начинаются либо в 8 утра, либо вечером в пятницу. Вот мы и добрались до основной странности положения преподавателей, которые пока еще находятся за штатом: они делают всю ту же работу, что старший профессорско-преподавательский состав, но только имея половинную оплату, более низкий статус, меньшие послабления и неопределенное будущее. Это совершенно ненормальная ситуация, порождающая состояние отчуждения.

В армии – сошлемся на пример еще одной иерархически организованной структуры – офицерский корпус подразделяется по званиям на младший, старший и высший составы, где у каждого свое денежное довольствие и свои привилегии, отражающие старшинство, обязанности и ответственность. Командовать взводом и командовать армией – это не одно и то же. Чтобы должным образом делать свое дело, генералу нужен штат значительно больший, чем лейтенанту. Юридическая фирма еще более напоминает университетскую кафедру своим делением на компаньонов и партнеров. Но даже здесь академическая ситуация остается из ряда вон выходящей, ибо в юридической фирме компаньоны ассистируют партнерам или работают под их непосредственным руководством. Совершенно иную картину мы наблюдаем в университете. Ассистент (an assistant professor) никому не ассистирует, а ассоциированный профессор (an associate professor) ни с кем не создает никаких ассоциаций. Ассистент и ассоциированный профессор – это всего лишь именные обозначения низко оплачиваемых независимых ученых, которые практически не получают технической помощи от секретаря, хотя выполняют те же самые задания, что и действительные профессора (full professor). Для посторонних – равно как и для большинства своих – все это выглядит чистой эксплуатацией.

Поскольку всего этого недостаточно, то мы добавим сюда еще один удар, – удар, который наносит глубочайшую из всех душевных ран: открытое непредставление на штатную должность в конце шести-восьмилетнего периода. На факультете гуманитарных и естественных наук Гарвардского университета такое непредставление происходит примерно в восьми случаях из 10. Соотношение может меняться, но в институтах из разряда «две трети самых лучших» отсев никогда не бывает простой формальностью. Более того, непредставление на штатную должность вовсе не результат какой-то случайности. И происходит это совсем не потому, что некое безликое руководство забывает возобновить контракт или ссылается на какие-либо благовидные предлоги, скажем, на экономические трудности. Напротив, непредставление на штатную должность тщательно просчитано, обосновано ближайшими коллегами и даже предано гласности. Отныне отмеченный позорной метой ученый вынужден будет вечно объяснять, как случилось, что было принято – вполне вероятно ошибочное, – но негативное решение. Во всех известных мне случаях на репутации в результате оставалось такое пятно, которое невозможно было смыть даже удостоившись высочайших профессиональных почестей.

Почему бы кому-нибудь из этих больших и сильных, хотя бы шутки ради, не поставить себя на место младшего преподавателя? – Разве они мазохисты? – Ничуть не бывало: сделанный ими выбор разумен и обоснован, ибо отдача, полученная за годы штатной карьеры, давно превзошла муки давних лет. То, что экономисты называют «выявленным предпочтением», говорит само за себя: внештатные преподаватели больше всего на свете мечтают стать профессорами хороших университетов – все остальные заманчивые альтернативы явно отодвигаются на второй план. Эти так называемые жертвы эксплуатации твердо убеждены в преимуществах академической жизни, о чем свидетельствуют их отношения и, более всего, их поступки.

Хотя я и опираюсь на свои собственные впечатления, но полагаю, что те, кому довелось столкнуться с университетским житьем-бытьем, согласятся со мной, что самые лучшие аспиранты и молодые преподаватели хотят остаться в академической системе. Такое положение наблюдается и среди гуманитариев, и у естественников; хотя и в меньшей степени, это свойственно также и профессиональным факультетам. Наилучшим примером может служить здесь экономическая наука, потому что она принадлежит к числу тех профессий, которые находят применение не только в стенах университета, но и за его пределами.

Ряд экономистов – выпускников Гарвардского университета – сделали блестящую карьеру в банковском деле, в правительстве и международных организациях. Некоторые сумели нажить себе большое состояние. Когда речь заходит о них и об их успехах, в словах всегда звучит оттенок какой-то грусти: «Рубинстайн владеет кварталом в Манхэттене и регулярно консультируется у президента Соединенных Штатов. Помню его обаятельным молодым человеком, подающим блестящие надежды. Как жаль, что он не вполне подходил на должность профессора в Беркли». Рубинстайн может и не разделять подобных чувств, но мне думается, что они вполне передают социальную установку, бытующую в академических кругах всех уровней. Знал я также и нескольких студентов, которые в трудную пору 1970-х – начала 1980-х годов занимали выгодные посты в бизнесе. При первой же удобной возможности они были рады возобновить академическую карьеру.

Словом, большинство внештатных преподавателей в конце концов где-нибудь получают постоянное место, но не обязательно в институтах своего первого назначения. При устойчивом академическом рынке несколько ведущих школ не могут обеспечить рабочими местами всех талантливых ученых. Однако в такие времена назначение на самую скромную должность, например, в Гарвардском, Стэнфордском или Чикагском университетах почти всегда гарантирует в дальнейшем прекрасную вакансию в каком-нибудь сносном университете США. Иной раз штатная должность в хорошем месте может оказаться и вовсе недостижимой целью. В 1970-е годы у нас появилась группа академических «середнячков», никто из которых так и не попал «наверх», и всем им было «указано на дверь». Они стали обивать пороги, и часть из них, несомненно, сменила преподавательскую деятельность на более привлекательные занятия. Мне не известно, чтобы какая-либо фирма высказывалась о размерах этой когорты неудачников. Мой личный опыт подсказывает, что их число не велико. Добиться штатной должности – не такая уж несбыточная надежда, хотя многие молодые ученые из самых элитных университетов, возможно, бывают вынуждены опускаться ниже своего уровня, чтобы подстраховаться, что повышает общенациональный уровень квалификации и является одной из причин увеличения количества центров академической науки самого высокого уровня в нашей стране.

Не повредят и некоторые дополнительные усовершенствования. Поставки академических талантов можно, по-моему, разделить на две основные категории: на тех, кто проявляет сравнительно большой интерес к преподавательской и научно-исследовательской деятельности (порой вовсе не пригодных ни к какой другой работе), и тех, кто обладает более разносторонними талантами (и наравне с этим умеет делать еще массу других вещей). Первая группа легко прельщается соблазнами университетской жизни. Они любят погружаться в знания и мыслительные игры, им ненавистна производственная дисциплина и они хотят быть сами себе хозяевами, предпочитая книги и идеи человеческому общению. Их может отторгнуть то, что «Гарвард Кримсон» именует «реальным миром». Каждый из нас знает множество подобных примеров. Это широко распространенный шаржированный портрет профессора, в котором, конечно же, есть какая-то доля истины. Вторая группа может присоединяться к общему фонду академических талантов только в том случае, когда финансовые затраты не будут слишком большими. Когда рынок устойчив – милости просим в нашу компанию, когда же рынок становится вялым и появляется возможность альтернативного выбора профессии, их взор устремится в дали за пределами увитых плющом стен alma mater. Ставя все в зависимость только от тех, в чьей душе горит один лишь священный академический огонь, вероятно, не создашь достаточно большую группу талантов. Вот еще одна из причин, почему мы всегда должны заботиться о привлекательных сторонах условий нашей работы.

«Кто не подходит, тот уходит» – жестокий девиз и источник терзаний тех, кто пребывает за штатом.

Хотя эта практика необходима и осуществляется единственно в целях самозащиты, все же это никак не назовешь дружеским жестом. Там, где осуществляется курс на конкурсное зачисление в штат (см. главу 11) и где социалдарвинизм несколько чаще помалкивает, там, по-видимому, меньше и тревожность среди тех, кто проходит испытательный срок, но всякое испытание – это искус и, по определению, результат всегда неясен. Все правильно, и все же нечего гордиться теми страданиями, которые причиняются нашим более молодым коллегам. Испытательный срок перед назначением на должность в университете не должен быть моральным эквивалентом посвящения в тайное студенческое братство, когда отвергнутыми оказываются большинство из тех, кто к нему стремится. Девиз «Кто не подходит, тот уходит» может быть оправдан только как способ повышения квалификационного уровня соискателей, и не лучшее впечатление производит такая мера воздействия, когда потенциальных кандидатов на должность прогоняют сквозь строй оскорбительных замечаний и мелких унижений.

У тех из нас, кто является, так сказать, постоянными держателями акций университета, есть две обязанности по отношению к нашим внештатным сотрудникам, которые крайне редко выполняются должным образом и достаточно корректно. Прежде всего, мы обязаны уметь в любой момент поставить себя на их место. Это поможет нам понять все те неприятности, огорчения и нервотрепки, которым подвергается данная группа. Умение взглянуть на мир их глазами помогло бы нам занимать более мудрую и благожелательную позицию и оказывать им в нужный момент моральную поддержку. И значительно сократило бы всяческие «булавочные уколы». Другая обязанность – и это уж совершенно в наших собственных интересах – создавать такие условия, которые позволяли бы этим ученым максимально раскрыть свой интеллектуальный потенциал за время испытательного срока. Меняются времена, в которые мы живем, меняются сферы научной деятельности, меняются разные прочие обстоятельства – и вместе с ними могут изменяться и потребности. На моей памяти наши лучшие университеты далеко не всегда выполняли эту обязанность на отличном уровне. Поэтому я счел нужным дать несколько простых советов.

Обратимся теперь к конкретным вопросам: необходимо улучшить условия жизни для супружеских пар, где у каждого своя собственная карьера, обеспечивая уход за детьми и оказывая содействие супругам в подыскании работы. В некоторых частях страны особенно важно субсидировать проживание. Все это шаги дорогостоящие, но и самоочевидные.

Гораздо реже вполне осознается и крайне редко претворяется в жизнь тот принцип, что дополнительные профессиональные льготы не должны зависеть от служебного положения. Я уже указывал на странный аспект нашей «служебной лестницы» – все сотрудники выполняют, по сути, одни и те же задания, вне зависимости от занимаемого положения. Почему же тогда у штатного профессора должны быть какие-то преимущества в виде помощи секретаря-референта или в виде ассистирования при проведении определенных научных работ? В виде лабораторного оборудования? Если бы большее значение придавалось равноправию в распределении этих льгот – перераспределении ресурсов, – то это могло бы помочь молодым коллегам гораздо полнее проявить свои возможности и повысить свои шансы на внутреннюю поддержку. В свою очередь, это повысило бы моральный уровень и снизило бы издержки: внутренняя поддержка обходится гораздо дешевле, чем «импорт» звезды со стороны (см. примеч. 10).

Мое последнее предложение столь же трудно претворимо в жизнь, сколь и насущно. Университетским подразделениям нужно позаботиться о том, чтобы у молодых ученых было чувство общности с наставниками – с теми из старших коллег, кто серьезно относится к этой своей служебной обязанности. Хотя ассистент и ассоциированный профессор не являются чьими-либо ассистентами, к ним все же стоит относиться, как к коллегам, а не как временным сотрудникам. Хорошая университетская кафедра должна бы напоминать семью – поддерживающую, направляющую и воспитывающую.

В идеале кафедра может принимать активное участие в становлении своих младших коллег, помогая каждому из них полностью раскрыть свои возможности.

Ничто из вышеперечисленного не устранит боль случайного непризнания. Риск, что это произойдет, остается столь же велик. Но несомненно, боль смягчится и сможет постепенно перерасти в приятные воспоминания. Воспоминания эти положительно отзовутся на будущих поколениях студентов, которых, возможно, заинтересует академическая карьера. Превращение порочного круга в круг благой и действенный – вполне возможно.

В этом введении к университетской жизни, написанном с профессорской точки зрения, уже несколько раз упоминалось о постоянной штатной должности преподавателя. Академическая гарантия занятости – это очень важный и зачастую совершенно неверно понимаемый вопрос. В следующем разделе я подробно рассматриваю данную тему.