В Гарварде существует традиция: выпускники получают свои дипломы после торжественной церемонии – гигантского общего сборища, происходящего на открытом воздухе и привлекающего порядка 25 тыс. зрителей. Это яркое и пышное зрелище, студенты выступают с речами, поют песни; вы можете своими глазами увидеть многих знаменитостей. Студенты, закончившие обучение на младших курсах, получают дипломы и награды на своих факультетах; в свои колледжи на аналогичные церемонии направляются выпускники профессиональных школ; ну а те, кто получают диплом доктора философии, собираются в большой аудитории. В этом зале декан факультета гуманитарных и естественных наук исполняет свой почетный долг: вручает каждому новоиспеченному доктору его диплом. Я выполнял эту приятную обязанность в течение 11 лет. И этот день всегда был одним из самых торжественных в году.
Среди собравшихся – пожилые родители выпускников (родители доктора философии чрезвычайно редко бывают людьми молодыми), их супруги и небольшое число детей. Присутствуют также профессора (многие из них на этом долгом пути к докторской степени из преподавателей сделались друзьями). Каждый удостаиваемый диплома ученый поднимается на сцену, где заведующий кафедрой представляет его декану аспирантуры, который в свою очередь представляет его мне. Выпускник получает (именно в таком порядке): диплом, рукопожатие, аплодисменты и – значительно позже – стаканчик тепловатого шампанского. Многие сцены до сих пор стоят у меня перед глазами: научные руководители, обнимающие своих студентов; преисполненные гордости лица родителей, мужей (жен) и детей; женщины, которых среди выпускников с каждым годом становится все больше и больше; весьма странные моды – стоптанные теннисные туфли, выглядывающие из-под малиновых шелковых мантий. Помню я также мужественное поведение тех выпускников, которые еще не нашли себе университетской должности: одни гордо держатся в стороне, другие храбрятся напоказ.
В течение срока исполнения моих обязанностей, с 1973 г. по 1984 г., положение на рынке труда для людей со степенью доктора философии постоянно и неотвратимо ухудшалось. Казалось, что каждый год приносит все более и более тревожные новости. Множилось число объявлений «вакантных мест нет», а число объявлений «мест нет» было еще больше. В этой мрачной атмосфере я должен был произносить бодрящие приветственные слова и вслед за этим поднимать пластиковый стаканчик, наполненный дешевым шампанским. Я не очень отчетливо помню, что я говорил все эти годы, но хорошо помню, что очень волновался, стараясь избежать банальностей и снисходительного тона. На меня смотрели выпускники, которых ожидали весьма неблагоприятные перспективы трудоустройства. Удалось ли мне не выглядеть перед ними безнадежно самодовольным и самоуверенным?
На этой сцене можно было говорить лишь о предприимчивости вообще, выражать гордость за прошлые достижения и надежду на будущие. Возможно, мне следовало бы упомянуть о знаменитом деле dokuzake («отравленное сакэ»). Перед войной в университетах Японии действовала очень строгая система внутрикафедральных передвижений: повышение в должности могло воспоследовать лишь в результате ухода на пенсию или смерти заведующего кафедрой. Это была история об одном нетерпеливом ассистенте Токийского университета в 1930-е годы. Однако упоминать об этом представлялось неоправданно рискованным, имея в виду, что сразу же за этим следовало произносить тост.
Я часто думал, что все, что можно сказать разумного, говорится слишком поздно. Подходящий момент давать совет находится скорее в начале, чем в конце процесса. Нижеследующее представляет собой некоторые соображения, которые могут оказаться небесполезными для будущих или сегодняшних выпускников.
Почти во всех университетах студенты-младшекурсники находятся в явном меньшинстве. Большую часть студентов составляют старшекурсники, числящиеся в одной из многочисленных профессиональных школ или являющиеся аспирантами факультета гуманитарных и естественных наук. Только младшекурсники считаются настоящими гарвардцами. В американской системе образования лишь принадлежность к числу обучавшихся на младших курсах определяет все остальное: одно это может дать вам звание «Old Blue» или «Trojan». Выше я уподобил старшекурсников двоюродным братьям и сестрам; возможно, следовало бы сказать «троюродные» или, быть может, даже «чужие» для нашей среды. Во время университетских футбольных матчей «двоюродные» сидят на отшибе. Они приходят последними при распределении мест в общежитиях. Многие из них влачат жалкое существование в каком-нибудь дешевом пригороде, далеко от университетского городка, пополняя свой тощий бюджет за счет товарищей или – если очень повезет – за счет работающей супруги (-его супруга).
Чтобы считаться выпускником, следует прежде всего окончить колледж. Конечно, не обходится и без исключений. Когда, как уже говорилось выше, в университете идет сбор средств, мы рады всем без исключения. Точно так же, когда человек добился известности, одного того, что он был участником какой-нибудь летней школы в Гарварде (или в любом другом университете), вполне достаточно, чтобы регулярно записывать его в самые что ни на есть близкие родственники. Осенью 1988 г. мы шустро признали Майкла Дукакиса гарвардцем, несмотря на то, что обычно окончание юридической школы (как это было в его случае) не является достаточным основанием для получения этого звания. Однако кто (за исключением Свартмор-колледжа) упрекнул нас?
Тем не менее было бы неверно преувеличивать однообразие контингента старшекурсников. Они исключительно разнообразны, более разнообразны, чем студенты-младшекурсники, и почти невозможно подобрать для них общий знаменатель. В основе этого разнообразия лежит множество причин: старшекурсники приходят из разных колледжей, пройдя в них разную социализацию; образование старшекурсников специализировано, и каждая специализация привлекает свой тип людей, преданных определенной профессии и обладающих определенными способностями; наконец, для каждой школы характерна своя собственная культура и своя собственная система ценностей и приоритетов. И что самое важное, степень разнообразия, как мне кажется, определяется разными профессиональными ожиданиями.
Возьмем Большую тройку. Это юридический факультет («…вы готовы внести свой вклад в формирование и применение тех мудрых ограничений, которые делают нас свободными») (см. примеч. 1), факультет бизнес-управления («…вы получили хорошую подготовку для того, чтобы осуществлять общее руководство людьми и организациями на службе общества») и медицинский факультет («…вы готовы к исполнению благородного и милосердного долга врача»). Все эти три факультета дают образование, предоставляющее студентам успешные, престижные и в высшей степени хорошо оплачиваемые профессии. Это правда, что в области юриспруденции и медицины и в гораздо меньшей степени в бизнес-управлении существует возможность благотворительной работы и службы для менее удачливых. Некоторые студенты начинают эту достойную деятельность еще в университете, некоторые будут заниматься ею всю жизнь. Однако для наиболее выдающихся студентов в большей степени характерна нескрываемая уверенность в собственном будущем. Они знают, что общество нуждается в их деятельности и готово платить очень высокую цену за приобретаемые ими навыки. Будущее рисуется им в виде костюма-тройки и шестизначной цифры дохода. Эта в высшей степени утешительная картина создает чувство безмерного довольства собой.
Далее, существуют Бедные родственники. Всех их объединяет общая благородная цель – служение обществу, а также скромное вознаграждение, получаемое за такое служение. Таковы факультет образования («…вы получили прекрасную подготовку для того, чтобы удовлетворять потребности современного общества в области образования») и факультет богословия («…вы получили прекрасную подготовку для того, чтобы поддерживать здоровое и жизнеспособное существование религиозных общин и способствовать формированию ценностей, значимых для всего общества»). Аспиранты, выбравшие для себя эти древнейшие занятия, обычно старше по возрасту и нередко обременены семьей и детьми. Испытывая вполне понятную горечь, они не могут не замечать, что наше общество проявляет гораздо больший интерес к тем «мудрым ограничениям», которые находятся в компетенции членов юридического сообщества, чем к «религиозным общинам» или «потребностям современного общества в области образования». И это действительно невозможно отрицать, если считать показателем общественного признания деньги. Существует ли более значимый показатель? Будущим учителям и священникам прекрасно известно, что они никогда не получат вознаграждения, которое получают яппи, и, как правило, их это нисколько не заботит. У этих студентов совсем другие приоритеты, но, к сожалению, это не избавляет их от ощущения, что и их университет, и окружающее общество пренебрегают ими (см. примеч. 2).
Между Большой тройкой и Бедными родственниками находится очень неоднородная группа факультетов. Это факультет дизайна («…(я) подтверждаю, что вы профессионально подготовлены для того, чтобы формировать пространство, в котором мы живем»), стоматологический факультет («…вы получили образование, позволяющее вам заниматься практической деятельностью и вести научные исследования в одной из важнейших областей медицины») (см. примеч. 3), факультет здравоохранения («…вы готовы способствовать благосостоянию людей, препятствуя распространению болезней и содействуя сохранению здоровья») и, наконец, факультет управления («…вы прекрасно подготовлены к осуществлению руководства в интересах просвещенной общественной политики и эффективного общественного управления»). Какой у всего этого общий знаменатель? Ожидание более низких доходов, чем в юриспруденции, бизнесе и медицине, но гораздо лучшие экономические перспективы, чем в сфере образования и религии. Кроме того (это, правда, не относится к стоматологии), во всех этих случаях поддерживаются более активные связи с общественным сектором и достаточно велика вероятность работы в нем.
Я хочу высказать одну очень простую мысль. Каждая из этих школ имеет свои традиции, свою индивидуальность и свое общественное лицо. На любом торжественном выпускном собрании в Гарварде студенты бизнес-школы, только что получившие свой диплом, встают и с превеликой радостью, презирая всякие условности, размахивают долларовыми банкнотами. В ответ на это все остальные студенты освистывают их. И это стало очень значимым ритуалом.
Я не чувствую себя достаточно компетентным, чтобы глубоко вдаваться в вопросы, связанные с профессиональными школами. Они живут своей жизнью, отделенной от факультета гуманитарных и естественных наук, в стороне от общеуниверситетских проблем; и я знаю, что профессиональные школы – понятие самодостаточное. Я проиллюстрирую свою точку зрения на двух примерах. Оба примера связаны с важнейшим ритуалом принятия пищи. В начале 1950-х годов студенты-юристы и аспиранты факультета гуманитарных и естественных наук обедали в одном кафетерии, который располагался далеко от гораздо более элегантного места принятия пищи младшекурсников. Многое тогда происходило в мире: еще не окончилась война в Корее, активно выступал (к сожалению) сенатор Маккарти, в самом разгаре была «холодная война». В зале нашей столовой я каждый вечер пытался втянуть студентов-правоведов в разговор об этих важнейших событиях, и как правило, без всякого результата. Они были заняты совершенно другими разговорами: «Предположим, что А ударил Б по голове, а затем заявил, что действовал в пределах необходимой самообороны…» (см. примеч. 4). Но, джентльмены, а что же Клаус Фукс? И дела шли так плохо, что на студенческом совете я попытался во имя цивилизованного вкушения пищи добиться воздвижения перегородки, которая отделяла бы друг от друга юристов и аспирантов факультета гуманитарных и естественных наук. Сегодня я радуюсь, что потерпел неудачу. Годы сделали меня более терпимым, а цивилизующую миссию аспирантов факультета гуманитарных и естественных наук мне следовало бы рассматривать как нечто более серьезное.
Другой пример стремления к отделению – несколько иного плана: Гарвардская бизнес-школа располагает прекрасным факультетским клубом с превосходной кухней и великолепным обслуживанием. По качеству этот клуб почти достигает уровня однозвездочного ресторана (fair), и это немалое достижение с точки зрения стандартов университетской системы обслуживания. Кроме того, это единственное место из всех университетских кафе и ресторанов, куда не допускаются профессора с других, факультетов – разве что в качестве изредка приглашаемых гостей. В пользу такого положения дел приводятся самые разные обоснования: в клубе будет слишком много народу, изменится его облик, скидку получат не те, кому она полагается, и т. д. и т. п. В конечном счете все это – выражение одного и того же: желания не смешиваться с людьми другого или, что еще хуже, «второго» сорта.
Все, о чем я говорил, – только вступление. Главная моя тема – это высшая школа (аспирантура) гуманитарных и естественных наук, и в особенности ее студенты (аспиранты), стремящиеся получить степень доктора философии. На каждой выпускной церемонии в течение последних 15 лет, когда президент произносит слова «…выражая надежду на ваши будущие успехи, я приветствую ваше вступление в древнее и вечно юное сообщество ученых», нервный смешок пробегает по рядам и молодые люди встают с мест, блистая великолепием своих (взятых на прокат) мантий. Почти сразу же присутствующие разражаются бурными аплодисментами, как бы извиняясь за предшествующую нервную реакцию. С особенным усердием аплодируют преподаватели. По-видимому, есть что-то необычное в этой школе гуманитарных и естественных наук, что рождает в нас одновременно и положительное отношение и озабоченность. Что же это?
Во-первых, подготовка докторов философии – необходимое условие самого существования университета. Это то, что делает университет университетом. Без высшей школы гуманитарных и естественных наук университет был бы всего лишь колледжем. Вполне уважаемый университет может существовать, не имея юридической школы, медицинского факультета или школы бизнеса. Принстон ничего этого не имеет, но при этом мало кто усомнится в его репутации. Университет может существовать без студентов-младшекурсников, и яркий пример такого рода – Университет Рокфеллера. Но подготовка докторов философии – фундаментальное и необходимое условие, поскольку это единственный вид деятельности, который служит собственно выживанию университета, будучи направлен на воспитание очередного поколения ученых.
Качественная школа гуманитарных и естественных наук – это именно то, что привлекает активно работающего ученого. Преподаватели видят свое главное призвание в обучении и воспитании нового поколения аспирантов. По их мнению, работа с аспирантами более, чем что-либо другое, поддерживает и развивает их профессиональные качества. Возможно, в этом заключается главная причина столь высокой привлекательности академических должностей. Ученые-экспериментаторы говорили мне, что к университету их привязывает именно возможность работать с аспирантами. Другие условия гораздо лучше в коммерческих лабораториях, но там ведущий исследователь получает помощь от технических сотрудников, и такое взаимодействие носит, по их мнению, значительно менее творческий характер.
Эту мысль можно обобщить. Аспиранты – это юные ученики, обеспечивающие преемственность образования. Это дети и наследники преподавателей. В Германии профессор – научный руководитель будущего доктора – называется Doktorvater («отец доктора»), и это наилучшим образом отражает идеал. Именно этот идеал отделяет образование в школе гуманитарных и естественных наук от образования профессиональных школ. В области бизнеса, права, медицины основная цель – научить представителей данной профессии практически работать за стенами школы. Делом выпускников бизнес-школ является бизнес. Подавляющее большинство врачей занимаются именно медициной, а не преподаванием, а большинство юристов работают в юридических фирмах. Напротив, студенты-докторанты обучаются для ведения научных исследований, преподавания и работы в колледжах и университетах, хотя довольно много докторов философии работает в дальнейшем на государственной службе и в промышленности. Считается, что кандидаты в доктора проведут свою жизнь в пределах соответствующей школы, посвятив себя делу «преемственности образования». Это создает гораздо более близкое взаимодействие между учеником и наставником. Иногда на протяжении многих лет удается на вполне законных основаниях оставаться учеником Doktorvater’a – многие надеются, что это будет продолжаться все жизнь (см. примеч. 5). Но и преподавание, и исследовательская работа требуют постоянного пересмотра позиций, пересмотра, который часто принимает форму выступления против общепринятых положений. А эти положения, в свою очередь, нередко те самые, которые выдвигались и пестовались именно вашим «отцом доктора». Яростные выступления против собственного отца – явление хорошо известное в академическом мире. Подведем итог: в научной сфере между учителем и учеником существуют гораздо более близкие отношения, чем в других областях образования. Таким образом, можно предсказать прямо противоположные результаты: счастливые студенты, нежащиеся в тепле просто-таки семейных отношений, и не меньшее число студентов глубоко несчастных, чувствующих полнейшее пренебрежение со стороны своих академических приемных родителей. И множество промежуточных случаев между этими двумя полюсами.
По ходу дела я уже отметил, что особые отношения между будущими учеными и их учителями сопровождаются значительной амбивалентностью. Слова «надежда на ваши будущие успехи» больше не являются уверенным предсказанием; они теперь не более, чем горячее и искреннее пожелание. Причины этого хорошо понятны. Начиная с 1970-х годов рынок труда для молодых ученых начал сужаться, и наше общество оказалось в ситуации перепроизводства докторов, по крайней мере на ближайшие 20 лет. В результате академический рынок начал испытывать все больше трудностей в области уравновешивания спроса и предложения. В период с 1976 по 1985 г. только в технической области, включая вычислительную технику, имелся неудовлетворенный спрос на работников с докторской степенью. Что касается других направлений – физических наук, биологических наук, социальных наук и психологии, гуманитарных наук (и образования), то везде новоиспеченных докторов, занятых поисками работы, было больше, чем имеющихся возможностей трудоустройства. Степень избыточности была в разных сферах разной: от низкой (11 %) в физических науках до высокой (67 %) в гуманитарных (см. примеч. 6). Те из нас, кому посчастливилось преподавать в достаточно престижных учебных заведениях, надеются, что до тех пор, пока существует рынок покупателей, институты, имеющие благодаря своим качественным учебным программам хорошую репутацию, смогут больше сделать для своих выпускников. Доктор философии, только что получивший диплом одного из 10 (или 20) первых университетов, имеет больше шансов получить дефицитную должность, чем выпускник, завершивший обучение по новой, еще никому не известной программе. Но, разумеется, такой результат никому не гарантирован.
После Второй мировой войны наблюдалось значительное расширение программ подготовки докторов философии: в 1940 г. в Соединенных Штатах было вручено 3290 дипломов. В 1980 г. число врученных дипломов достигло 32 615. Только за годы с 1960 по 1970 количество докторов утроилось. Этот результат был достигнут благодаря появлению многих новых программ – простое количественное увеличение в рамках существующих программ не могло привести к такому значительному росту. В 1950–1951 гг. в Соединенных Штатах было 800 учебных заведений, предлагавших в качестве высшей степени диплом бакалавра; 360 – диплом магистра и 155 – диплом доктора. В 1983 г. их число составляло соответственно 827, 705 и 466. Менее ясным остается вопрос, в какой степени новички могли состязаться со «старой гвардией». Мне кажется, что рынок был в достаточной степени поделен, так что большинство университетов осталось практически незатронутым этим новым докторским пополнением. Однако это всего лишь предположение. Вполне возможно, что в институтах, в меньшей степени ориентированных на исследовательскую деятельность, существуют предрассудки в отношении тех новых докторов, которые обучались в исследовательских университетах. Быть может, их считают (если употребить здесь это наводящее ужас слово) слишком квалифицированными специалистами, носителями нежелательного (высокомерного?) стиля поведения, который иногда справедливо, а чаще несправедливо, приписывают их наставникам (см. примеч. 7).
Студенты, заканчивающие в числе первых в своем выпуске, в каком бы университете они ни учились, – те, кого считают подающими надежды, – также будут иметь меньше трудностей. И поскольку практически все университеты выполняют поощрительные программы, преимущество будут иметь также члены групп, представленных в недостаточной степени. При прочих равных женщины и лица, относящиеся к числу определенных меньшинств, будут иметь небольшие преимущества при получении своего первого рабочего места. Однако несмотря на все эти оговорки, сделанное нами утверждение остается в силе: в течение всего периода с начала 1970-х годов и по крайней мере до середины 1980-х количество рабочих мест для молодых ученых во всех учебных заведениях и практически во всех областях постоянно уменьшалось.
Существует две или, быть может, три причины, которые все в большей и большей степени препятствуют поддержанию равновесия спроса и предложения на академическом рынке труда. Начнем с наиболее важной тенденции: во второй половине нашего столетия высшее образование превратилось в не столь быстро развивающуюся отрасль (см. примеч. 8). На протяжении первой половины XX столетия американское высшее образование переживало чрезвычайно быстрое экспоненциальное развитие, в значительной степени не подкрепленное экономическим обстоятельствам. Число студентов, поступающих в колледж, каждые 15 лет увеличивалось вдвое; такими же темпами росло и число преподавателей в высших учебных заведениях. Поскольку с образованием были связаны повышенные ожидания, количество аспирантов росло еще быстрее: число дипломированных докторов философии удваивалось каждые 11 лет. Более чем две трети этих докторов занимали академические должности. Период количественных изменений был столь продолжительным и плавным, что в учебных институтах такое положение вещей привыкли считать нормальным.
Значительные изменения начали происходить приблизительно через 10 лет после окончания Второй мировой войны. До этого количественный рост студенческого и преподавательского контингентов был вызван почти целиком повышением уровня возможностей, связанных с получением образования. Число поступающих в колледжи в 10 раз превышало число обучающихся в них. Относительно большее число учащихся заканчивало среднюю школу, большее число выпускников школы поступало в колледж, а выпускников колледжа – в аспирантуру.
Сегодня все эти соотношения очень существенно изменились. В нашем более зрелом обществе количественные тенденции, характеризующие процент окончивших среднюю школу, процент выпускников средней школы, поступивших в колледж, и процент выпускников колледжа, продолжающих образование в аспирантуре по гуманитарным и естественным наукам, остаются достаточно стабильными на протяжении почти вот уже четверти века.
В результате сложившейся в настоящее время более устойчивой ситуации с поступлением рост числа выпускников в области высшего образования стал зависеть от изменений самого количества студентов колледжа. А размер этой группы населения, обусловленный предшествующим «демографическим взрывом», достиг максимума около 1980 г. и, по прогнозам специалистов, на протяжении ближайшего времени должен снижаться по крайней мере до 1995 г. (см. примеч. 9). И в этом эксперты видели вторую причину кризисного снижения числа поступающих в высшие учебные заведения в 1980-е годы. Как мы увидим, это оказалось одним из тех неприятных предсказаний, которое не сбылось.
Третьим негативным фактором, правда, существенно менее значимым, явилась тенденция увеличения продолжительности срока активной работы. Раньше в академической среде считалось, что нормальный возраст выхода на пенсию – 65 лет, теперь это – 70. Если намерения федерального правительства будут реализованы и к 1994 г. принудительный выход на пенсию будет отменен, то весьма вероятно, что ведущие профессора исследовательских университетов будут стараться как можно дольше продолжать активную работу в своем университете.
Я понимаю, что это предложение не всеми принимается. Есть уже некоторые свидетельства того, что новые законы не внесут изменений в правила, касающиеся выхода на пенсию профессорско-преподавательского состава (см. примеч. 10). Мой опыт подсказывает, что должны возникнуть проблемы, в особенности среди тех, кого я назвал бы «две трети самых лучших». Хорошие условия работы – относительно низкая учебная нагрузка и в высшей степени благоприятная окружающая обстановка – в сочетании с существенным улучшением пенсионных условий, которые дает каждый дополнительный год работы, безусловно, окажут весьма значительное воздействие на планы моих коллег.
Любое увеличение реального возраста выхода на пенсию не может не повысить средний возраст преподавателей и, конечно, так или иначе снизит шансы для многих новоявленных претендентов, только что получивших свою докторскую степень. В 1975 г. средний возраст американских преподавателей в высших учебных заведениях составлял 42 года и около 6 % из них были старше 60 лет. По имеющимся оценкам, к 1995 г. (если считать возраст выхода на пенсию равным 70 годам) средний возраст преподавателей будет равен 57 годам и при этом ЪЪ% преподавателей будут старше 60 лет. Молодые ученые, только-только начинающие сейчас свою научную карьеру (какого бы мнения относительно «наилучшего» возраста для выхода на пенсию – если вообще устанавливать такой возраст – они ни придерживались), должны хорошо отдавать себе отчет в последствиях такого рода изменений. Совершенно очевидно, что наибольший интеллектуальный урон коснется тех областей, где научные достижения в большей степени связаны с деятельностью молодых ученых, – главным образом это будут естественные науки. И в то же время следует напомнить этим молодым ученым, что выход на пенсию преподавателей в гораздо меньшей степени оказывает влияние на академический рынок труда, чем процессы, обусловливающие увеличение или уменьшение количества поступающих в высшие учебные заведения (см. примеч. 11).
Академический рынок труда испытывает воздействие не только долговременных тенденций. Существенно большее значение в течение активной жизни любого ученого будут иметь кратковременные изменения обстановки. На современное поколение аспирантов самое непосредственное влияние оказали процессы усиленного развития 1960-х годов и спада 1970-х. Совокупный эффект этих воздействий и определит перспективы их карьеры.
Подъем, характерный для 1960-х годов, был обусловлен многообразными социальными факторами. В течение этого десятилетия в два раза увеличилось количество поступающих в высшие учебные заведения; в основе этого процесса – множество причин: тут и последовавший после войны «демографический взрыв», и льготы для ветеранов войны, реакция на запуск советского спутника и программа Великого Общества, выдвинутая президентом Джонсоном. Количество аспирантов увеличилось в три раза, что, вне всякого сомнения, явилось результатом распространенного оптимизма в отношении перспектив трудоустройства в сочетании с щедростью федеральных (и в том числе новых) источников финансирования (см. примеч. 12).
Последовавший затем, в 1970-х годах, спад прекрасно описан президентом Колумбийского университета Соверном:
Проблемы, которые стоят перед нами, берут свое начало с весьма редко обсуждаемых событий 1960-х годов – бурного развития, последовавшего за запуском спутника, когда университеты раздавали должности тысячам молодых профессоров. В результате такого «перепроизводства» все доктора философии столкнулись в 1970-е годы с весьма негостеприимной обстановкой на рынке труда: преподавательские должности, на которые они претендовали, были заняты и должны были оставаться таковыми вплоть до конца нашего столетия. Видя столь неблагоприятные перспективы, немалое число наших самых многообещающих молодых людей ушли в поисках работы в профессиональные школы. Многие, если не большинство, лучшие ученые целого поколения были безвозвратно потеряны для наших колледжей и университетов (см. примеч. 13).
Перепроизводство докторов философии, да и вообще чего бы то ни было, приводит в действие внутренние процессы самокоррекции, которые должны привести в соответствие спрос и предложение. Мы испытывали воздействие этих сил на протяжении почти 20 лет: нанесенный ими урон весьма чувствителен, и вероятность долговременных отрицательных последствий очень велика. До конца 1960-х годов федеральное правительство вносило значительный вклад в расширение докторских программ, участвуя в финансировании стипендиальных и исследовательских фондов. К 1970 г. стало совершенно очевидно, что период расцвета федеральной поддержки в этой области миновал. Между 1968 и 1974 г. число правительственных стипендий уменьшилось на 80 %. В тот же период от многих стипендиальных программ отказались частные фонды. В Гарварде количество аспирантов, поддерживаемых посторонними стипендиальными фондами, снизилось с 42 % в 1967–1968 гг. до 25 % в 1977–1978 гг. Как и ожидалось, число абитуриентов в области гуманитарных и социальных наук стремительно уменьшалось, а соответствующий прием студентов сократился в еще большей степени (см. примеч. 14).
Отсутствие финансовой поддержки научной сферы – далеко не единственная проблема. Следует также принимать во внимание низкий стартовый заработок – низкий по меркам выпускников юридической, медицинской и бизнес-школ. «Когда в 1954 г. я окончил юридическую школу, – сказал на нашей ежегодной встрече в 1988 г. Дерек Бок, – стартовый заработок в фирмах на Уолл-стрит составлял 4200 долл., тогда как начинающий преподаватель мог заработать лишь 3600 долл. Сегодня заработок на Уолл-стрит составляет 70 тыс. – 75 тыс. долл., а преподаватель получает 17 тыс. – 18 тыс. долл., иными словами, его реальная заработная плата стала ниже, чем 15 лет назад». Остается только добавить, что заработок ассистента на сегодняшний день колеблется в пределах 22 тыс. – 26 тыс. долл., т. е. составляет приблизительно одну треть того, что получает новичок на Уолл-стрит (см. примеч. 15).
Каковы долговременные отрицательные последствия всего этого? Нельзя забывать, что аспиранты – это «необходимое условие» существования образования вообще. Если аспиранты исчезают или их становится очень мало, можно считать, что просто нет больше университета. Практически невозможной становится научная работа, в особенности в лабораториях. Профессора в других сферах деятельности могут выжить, но все преподаватели нуждаются в детях, наследниках, учениках – ученых нельзя в одночасье превратить в холостяков и старых дев. Университеты всегда старались сохранить приток поступающих в аспирантуру за счет увеличения использования своих собственных более чем скромных ресурсов. А ведь даже у самых богатых учебных заведений они очень невелики. Автоматическим следствием этого является отвлечение средств от финансирования других важнейших направлений – перенесение сроков выплаты пособий, изданий книг, лабораторных исследований и т. п.
Неясные перспективы трудоустройства и низкие заработки оказывают воздействие на качество сегодняшних студентов и завтрашних преподавателей. Некоторые сделают выбор в пользу академической карьеры несмотря ни на что – это те, кого безоговорочно привлекают ее преимущества и кто обращает мало внимания на ее недостатки. Но в более стандартных случаях молодые люди делают рациональный и осторожный выбор. Все мы хотим вести достойный образ жизни, получать хорошее вознаграждение за работу и, когда возникают более определенные и более интересные альтернативы, мы выбираем их без колебания.
Высшая награда, которую может получить студент, закончивший обучение на младших курсах, – это степень summa cum laude (и удостоиться самых высоких похвал). Со времени окончания Второй мировой войны процесс получения этой степени отнюдь не стал проще. Уровень требований ревностно охранялся от посягательств, лишь иногда повышаясь, и ежегодно этой высокой чести удостаивается лишь 5 % оканчивающих обучение младшекурсников. В 1964 г. 77 % этих студентов в конце концов выбрали аспирантуру по гуманитарным и естественным наукам, где, я полагаю, рассчитывали в процессе подготовки к преподавательской и исследовательской карьере получить степень доктора философии. В дальнейшем этот процент стремительно уменьшался. К 1981 г. лишь четверть наших summas выбирали продолжение образования по гуманитарным и естественным наукам, в самое последнее время (1987 г.) произошло некоторое увеличение – до 32 %. Конечно, эти цифры вселяют надежду, и все же им далеко до показателей, достигнутых в юриспруденции, медицине и бизнесе (см. примеч. 16). Но кто может бросить им упрек? И есть ли у кого-либо сомнения, что это не может не сказаться на качестве преподавателей? До сих пор выражение «лучшие и способнейшие», быть может, и неудачное, но наиболее точное. У нас нет необходимости привлекать к университетской деятельности всю эту группу. Однако долю, которая нам причитается, мы хотим получить, и она, по-видимому, должна быть больше одной трети гарвардцев и равных им по уровню выпускников других университетов.
Что можно сказать тем перспективным аспирантам, которые все-таки избрали эту юдоль печали? Перепроизводство рабочей силы, невозможность сменить работу, отсутствие служебного продвижения, возможность сокращения – слова все какие-то отвратительные. Можно ли сказать что-нибудь более обнадеживающее? Я думаю, что ответ на это положительный и состоит он из трех частей. Во-первых, несмотря на окончание периода «демографического взрыва», ожидавшегося в конце 1980-х годов сокращения числа поступающих в высшие учебные заведения так и не произошло. Как показали Хэррингтон и Сам, это случилось «потому, что сама по себе демографическая обстановка не определяет процессы поступления в университеты» (см. примеч. 17). В период с 1970 по 1983 г. группа лиц студенческого возраста среди населения увеличилась на 22 %, а число поступивших в колледж возросло на 45 %. С 1980 по 1987 г. поступление выросло еще на 3,8 %, хотя, по прогнозам специалистов, число людей студенческого возраста должно было сократиться в 1983–1993 гг. на 17 %. Другой компенсирующий фактор – увеличение количества студентов зрелого возраста, в особенности женщин в возрасте от 35 до 59 лет. Эти результаты, исключительно благоприятные для будущих членов академического сообщества, по-видимому, представляют собой последствия структурных изменений в экономике Соединенных Штатов. В соответствии со среднесрочными прогнозами должно происходить дальнейшее снижение уровня занятости в промышленности при увеличении возможностей трудоустройства в сфере услуг. Работа такого рода в значительной степени носит профессиональный, технический или руководящий характер и требует от исполнителя наличия диплома об окончании колледжа («…молодые люди, окончившие колледж, зарабатывали в 1973 г. в среднем на 21 % больше, чем их сверстники, имеющие лишь среднее образование; однако в 1986 г. этот разрыв увеличился и достиг 57 %») (см. примеч. 18). Эти структурные изменения и сопутствующая им дифференциация по части дохода могут привести к новым и весьма благоприятным последствиям на академическом рынке труда.
До настоящего времени наиболее значительный благоприятный фактор следует усматривать в «эхо-эффекте» великого послевоенного «демографического взрыва», в результате которого показатели рождаемости в Соединенных Штатах в середине 1970-х годов повысились, и это повышение должно распространиться на 1990-е годы. Все это к концу нашего столетия должно привести к увеличению числа студентов, появлению новых рабочих мест и возникновению потребности в новых преподавателях.
И последний положительный фактор – старение нынешнего преподавательского контингента, фактор, значение которого возрастает еще и потому, что в 1970-е и 1980-е годы, как уже говорилось выше, количество новых докторов философии снизилось, а также потому, что увеличилось в процентном отношении количество дипломов, полученных иностранцами. Вне зависимости от того, захотят или не захотят профессора уйти на пенсию в «нормальном» пенсионном возрасте, где-то между 65 и 70 годами, и вне зависимости от того, какие законодательные акты будут на этот счет изданы, в какой-то момент все члены этого сообщества, несколько превышающего нормальный объем в результате послевоенных социально-демографических процессов, вынуждены будут все же удалиться от дел, и произойдет это в возрасте, не слишком превышающем семидесятилетний.
Учитывая все эти обстоятельства, многие видные специалисты предсказывают, что «гораздо более благоприятная ситуация в области академического трудоустройства должна сложиться в середине-конце 1990-х годов» (см. примеч. 19). На протяжении ближайшего двадцатипятилетия (1985–2009 гг.) «число рабочих мест будет, по-видимому, составлять две трети или несколько больше от того количества, которое имело место на 1985 г.» (см. примеч. 20). Разумеется, возможности будут определяться и конкретной областью, однако в целом относительно второй половины 1990-х годов все специалисты высказывают достаточно оптимистические прогнозы (см. примеч. 21). Тем не менее стоит вспомнить, что по этому поводу сказал великий Нильс Бор (его слова приводят Хэррингтон и Сам): Делать предсказания очень трудно, в особенности когда речь идет о будущем».
В американских университетах у студентов младших курсов и аспирантов разные интеллектуальные цели. Кандидаты на степень бакалавра в школах, практикующих отбор учащихся, стремятся получить широкое общее образование, т. е. попросту иметь некоторое базовое образование. Конечно, от них требуют выбора той или иной специализации, но в действительности это интеллектуально никак их не связывает; главная цель здесь – дать студенту определенную основу для дальнейшего углубленного образования. При этом совершенно не требуется, чтобы то, что изучает студент-младшекурсник, было напрямую связано с его последующими занятиями. Нет ничего необычного в том, что студент, специализировавшийся по литературе, продолжит образование в медицинской школе, а студент, углубленно изучавший экономику, займется архитектурой. Качественная программа широкого общего образования является хорошей подготовкой для всех видов профессионального обучения. Никакие решения на этапе первоначальной специализации не сопоставимы с теми обязательствами, которые берет на себя человек, выбирая область, в которой он будет стремиться к получению степени доктора философии. Для студента младшего курса ошибочный выбор практически не приводит к неприятным последствиям – все пока поддается исправлению. Ошибочный выбор на этапе аспирантуры вполне может оказаться причиной неудачного жизненного пути и, как следствия, несложившейся карьеры. Младшекурсники поверхностно изучают самые разные предметы; они дилетанты, и так оно и должно быть. Аспиранты берут обязательства на всю жизнь.
Учитывая все это, следует признать, что весьма затруднительно говорить об аспирантах «вообще». Конкретные области определяют культуру, стиль жизни, мораль и перспективы. Именно поэтому вряд ли имеет смысл рассуждать о каком-либо глобальном пересмотре или реформировании системы аспирантского образования. Много лет назад, когда я отправил письма всем коллегам, имевшим отношение к нашей программе обучения на младших курсах, я был буквально завален ответными письмами, содержавшими их мнения по этому вопросу. Оказалось, что почти у каждого есть достаточно твердая позиция на этот счет и что все хотят вынести ее на суд широкой общественности. Аналогичная попытка в отношении проблем аспирантуры встретила совершенно отчетливое равнодушие и отсутствие ответной реакции. Никто не проявил абсолютно никакого желания обменяться мнениями с представителями других факультетов, поскольку, как мне кажется, обучение на этом продвинутом уровне определяется характером изучаемой науки (профессор, преподающий английскую филологию, и профессор-химик видели мало общих проблем, за исключением, по-видимому, единственного общего для всех ощущения, что чем больше денег, тем больше проблем удается решить). Для аспирантов, специализирующихся в области гуманитарных и естественных наук, не предусмотрено базового, или широкого, общего образования. Возможно, его следовало бы иметь; возможно, кому-то удастся найти редкий пример, когда такое образование все же существует; но это будет совершенно исключительный случай. Тем не менее я попытаюсь все-таки обратиться к немногочисленным особенностям, общим для всех аспирантов.
Достаточно веские основания того, почему я выбрал для рассмотрения именно академическую сферу, будут обсуждаться в следующем разделе этой книги, главным образом в главе «Университетская жизнь: достоинства и недостатки», а также в главах, посвященных пребыванию в должности. В этих главах я попытался нарисовать картину – характерную, безусловно, для очень узкого круга учебных заведений, – не приуменьшая возникающих проблем. Следует подчеркнуть, что речь идет именно о небольшом круге, поскольку, чем ниже мы опускаемся по шкале качества и престижности, тем меньше положительных свойств будет оставаться. Все перечисленные выше достоинства будут представлены в урезанном виде: меньше независимости, больше рутины, более низкий заработок, меньше хороших студентов и т. п. Конечно, все это может уравновешиваться привлекательными моментами: местоположением, климатом, размерами, сотрудничеством с определенными людьми, да мало ли еще чем. Трудно предугадать, каковы могут быть предпочтения у того или иного конкретного человека. Я знаю профессоров, которые отказывались от должности в лучших исследовательских университетах ради того, чтобы остаться в маленьком колледже. И это вовсе не обязательно был неразумный выбор.
Памятуя обо всем этом, я предлагаю следующие умеренно полезные соображения. Я никого не хочу разочаровывать. Я хочу быть исключительно реалистичным.
1. Подходите к докторским программам без иллюзий. Поступить в хорошую аспирантуру не так уж трудно, хотя степень трудности может быть различной в зависимости от учебного заведения и научной области. Например, руководители аспирантских программ по гуманитарным наукам обычно осуществляют процедуру приема достаточно небрежно, видимо, в надежде на то, что большой отсев сам собой создаст нужные пропорции. С другой стороны, в сфере экспериментальных наук, там, где приходится учитывать физическую ограниченность лабораторного пространства, руководство обычно регулирует поступление. В некоторых областях идет постоянная охота за новыми аспирантами, тогда как в других из года в год отвергается большое число поступающих. В целом, однако, конкурс в аспирантуру в тех учебных заведениях, в которых производится отбор студентов, оказывается менее серьезным, чем конкурс среди поступающих в университет. Поступить относительно легко; например, в Стэнфордском, Чикагском и Йельском (да и в других) университетах отношение числа принятых к числу поступавших было гораздо выше у аспирантов, чем у младшекурсников. Гораздо труднее аспирантуру закончить; средний период обучения после получения степени бакалавра и до получения степени доктора в Соединенных Штатах имеет совершенно невероятную продолжительность – 11 лет (см. примеч. 22)! Еще труднее сделать успешную карьеру, каковой считается получение постоянной должности в «более или менее приличном» колледже или университете (см. примеч. 23).
Поступление в аспирантуру, в конце концов, не такое уж неисполнимое дело, чтобы ее окончить может потребоваться довольно много времени, но большинству людей это удается. Самая большая проблема возникает обычно лет через 10–15 после начала обучения по докторской программе – это поиски подходящей постоянной должности. Только ради этого и следует пытаться хоть что-то узнать о возможностях, существующих в избранной вами области. Есть ли работа сейчас и оптимистичны ли прогнозы на будущее? Удовлетворит ли вас работа в промышленности или на государственной службе, если это – то единственное, чего можно ожидать от вашей профессии в будущем? Удовлетворит ли вас место преподавателя в маленьком колледже где-нибудь в сельской глубинке на Юго-Западе, где у вас не будет аспирантов, библиотечные фонды будут весьма скудны и где будут рады любому студенту, лишь бы он мог заплатить за обучение? Никто, конечно, не говорит, что вы должны быть счастливы в такой ситуации, но можете ли вы это хотя бы выдержать? Я намеренно обращаю внимание на все эти малоприятные проблемы, поскольку аспиранты склонны приходить к неверным заключениям, основанным на их собственном опыте, полученном в аспирантуре. Университеты, готовящие докторов философии, – это, как правило, элита американского высшего образования (см. примеч. 24). И именно в этих учебных заведениях аспиранты хотят видеть себя в будущем. Их следует предупредить в момент поступления (и продолжать напоминать об этом в процессе обучения), что академическая карьера во многих случаях предполагает движение вниз (хотелось бы надеяться, что временное).
Кого следовало бы поощрять в стремлении получить степень доктора философии? Способности для завершения определенного курса обучения – это совершенно очевидная необходимость, и проблема редко заключается в недостатке способностей. К моменту получения степени бакалавра студены должны быть в достаточной степени осведомлены о требованиях, предъявляемых в данной области науки, и о своих собственных возможностях. Так или иначе в нынешних условиях одних лишь способностей уже недостаточно. Нам нужны люди, проявляющие энтузиазм, и даже более того – одержимость в той области, которой они занимаются. Когда в 1960-е годы академический рынок начал невиданным образом разрастаться, некоторые выбирали карьеру университетского преподавателя из-за того, что этот образ жизни представлялся им почему-то привлекательным. Среди нас есть священнослужители, принявшие такое решение: их вера в Бога, возможно, не так уж сильна, но им нравится вести службу в наших церквях и синагогах. Конечно, мотивацию, которой руководствовалось это поколение, нельзя признать адекватной. Избранный ими путь слишком извилист, и риск разочарования слишком велик. Нам нужны молодые люди, которые, когда речь идет об академических занятиях, не отличают работу от удовольствия. Если это не так, почему бы им не пойти путем более легким? Идеальный кандидат в доктора философии – это, на мой взгляд, человек, который должным образом соединяет в себе одержимость своей наукой с адекватной оценкой возможностей рынка в данной области (см. примеч. 25). И если вы подходите под это описание, вы должны непременно присоединиться к нам.
2. С большим тщанием выбирайте научного руководителя. Это одно из важнейших решений, которое вам предстоит принять, пока вы учитесь.
В американских университетах программа подготовки доктора философии обычно начинается с двухлетнего курса обучения, за которым следует этап проведения исследования и написания диссертации на соответствующую тему. Период обучения – это в значительной степени продолжение того, чем вы занимались в колледже. Учебные курсы могут быть более сложными и более специализированными, однако общая обстановка знакомая и вполне привычная. Как это ни странно, оценка знаний в аспирантуре обычно упрощается (средним баллом часто оказывается А (см. примеч. 26)). Возможно, это вполне осмысленно. Для будущего ученого успеваемость по учебному предмету не служит надежным показателем дальнейших успехов. Диссертация имеет гораздо большее значение. Так что я настаиваю на том, чтобы выбор руководителя диссертационной работы (он же Doktorvater, или суррогатный родитель) осуществлялся особенно внимательно.
Выполнение большого исследовательского проекта и написание диссертации – это новый опыт почти для всех студентов. Им требуется помощь в процессе работы над проектом, и нередко, особенно в естественных науках, научные руководители помогают в выборе темы. Кроме того, аспиранту нужен кто-то, кто бы читал черновые варианты его работы, нужен критик. Нередко исследование частично финансируется за счет гранта научного руководители, и удачная диссертация может на долгие годы определить исследовательские планы ученого. Все это касается интеллектуального руководства, однако им функции хорошего научного руководителя не исчерпываются. Еще одна его обязанность – помочь аспиранту найти работу. Известен ли ваш предполагаемый наставник в своей профессиональной среде, является ли он человеком, которого уважают, который имеет научные контакты в самых разных местах и в самых разных учебных заведениях? Профессора образуют свой особый достаточно замкнутый круг, и проникновение в него сулит значительные преимущества на длительный период времени. Все обстоятельства такого рода могут оказаться очень существенными для аспиранта в его поисках работы, гораздо более существенными, чем размеры и эффективность деятельности университетского бюро по трудоустройству. И последним, но от этого не менее важным, я хочу назвать качество, не столь ощутимое физически. Если есть такая возможность, нужно искать наставника, который мог бы служить надеждой и опорой, который протянул бы руку помощи во время долгого блуждания по мрачным ущельям на пути к защите диссертации и не оставил бы вас на не менее тяжелом следующем этапе – на первых ступеньках академической карьеры. Один из двух моих научных руководителей был в этом смысле образцом. На все свои письма я получал ответы с обратной почтой, ответы были напечатаны двумя пальцами на древней пишущей машинке. Он давал мне почувствовать, насколько важна моя работа и как ему приятно учить меня! В очень трудный для меня период он приютил меня на неделю в своем доме, и мы каждый день по многу часов обсуждали полученные мной результаты. Делают ли то же самое сегодняшние научные руководители?
Аспирантам трудно сделать правильный выбор по большей части из-за отсутствия адекватной информации. Отметим, например, что научное руководство крайне неравномерно распределено по разным факультетам. У некоторых профессоров очень много аспирантов, у других очень мало, у третьих их нет вообще. Сделать лучший выбор – это не означает обязательно выбрать самого известного профессора, наличие собственно наставнических способностей может перевесить все другие достоинства. По своему собственному опыту я знаю, что в любом университете найдутся преподаватели, чьей самой большой заслугой является не написание книг и не чтение лекций, а именно подготовка докторов философии. Они вносят свой ценный вклад в дело университетского образования, они обретают скромное бессмертие на страницах изданных книг, в тех местах, где авторы перечисляют лиц, которым они выражают свою признательность.
Существуют сверхспособные люди (как мужчины, так и женщины), которые объединяют в себе все возможные достоинства. Мне встретилось не слишком много таких людей. И я хочу снова подчеркнуть: выбирайте очень тщательно и не поддавайтесь на приманку внешнего блеска. Узнайте, кто имеет больше всех учеников и почему их у него так много. Узнайте, что думают по этому поводу стажеры и аспиранты прежних лет. Задавайте вопросы. Задавайте как можно больше вопросов.
3. Избегайте изоляции – этого самого большого врага всех аспирантов.
Исследование – это деятельность, предполагающая уединение, в особенности когда она совершается в библиотеке, а не в лаборатории. Мало какие другие занятия на протяжении всей нашей карьеры требуют большей изоляции, чем сбор материала для диссертации где-нибудь в недрах огромной библиотеки. Помощи ждать неоткуда, до вас не долетает даже звук случайного разговора, и единственное, что неотступно преследует вас, – это характерный запах старых ветхих книг. На правильном ли я пути? Не окажется ли все это просто гигантской потерей времени? Сомнения в собственных силах растут день ото дня. Исследования в лаборатории всегда рисовались мне в совершенно ином свете – сообщество людей, непрерывно, в течение 24 часов в сутки, занятых совместной работой, с редкими перерывами на кофе, людей разного возраста и разного научного уровня, и все это под благосклоннейшим присмотром какого-нибудь знаменитого ученого мужа. Возможно, это слегка романтизированный и завистливый взгляд человека, далекого от мира естественных наук, быть может также, что я в несколько более мрачном свете, чем оно того заслуживает, представил положение гуманитариев; но даже если смягчить оба эти описания, контраст между ними все равно остается очень значительным. В любом исследовании должен присутствовать момент уединения, поскольку основополагающие идеи рождаются в одной отдельно взятой голове. Уединение или изоляция особенно характерны для аспирантов в области гуманитарных и общественных наук, совместная работа здесь мешает, в особенности в период написания диссертации – этот процесс рассматривается как индивидуальное занятие, призванное продемонстрировать возможности именно данного человека.
Изоляция усиливается под влиянием социальных условий. Многие аспиранты имеют семью и соответствующие семейные обязанности, иногда они живут далеко от студенческого городка, там, где стоимость жилья ниже. Проблема изоляции может усугубляться в результате соперничества, существующего в аспирантской среде – явления, вообще говоря, довольно понятного. Аспиранты не просто стараются победить один другого в некоем шутливом состязании – от того, как они будут выглядеть на фоне друг друга во время занятий и семинаров, может зависеть их будущее. Трудно в такой ситуации не придавать значения высказываниям, которые ваш однокашник позволил себе в ваш адрес перед лицом профессора и всей группы. Все это приводит к тому, что аспирант теряет веру в собственные силы, еще больше стремится к изоляции, и в результате возникают отношения, являющиеся полной противоположностью беззаботной жизни младшекурсников.
Мне неизвестны какие-либо общие правила, которые помогают избежать изоляции. Много лет назад я был в числе членов-основателей Движения за предпочтительное потребление жидкости и Общества любителей рыбной похлебки (см. примеч. 27), небольшой группы аспирантов-экономистов, которые регулярно общались друг с другом – вместе учились и вместе проводили свободное время. И пока это продолжалось, мы все от этого выигрывали. Я думаю, что такого типа объединения должны находить поддержку и помощь на факультетах. В сфере социальных наук кружки такого рода иногда действуют очень успешно и становятся аналогами лабораторий. Как правило, они создаются на основе некоторой частной дисциплины (это может быть, например, экономическая история, политика Соединенных Штатов, теория литературы), кроме того, должно существовать какое-то место, читальня, где можно было бы собраться почти в любое время, если возникает необходимость обсудить серьезные проблемы, посидеть в мужской компании или даже просто поговорить с кем угодно где-нибудь эдак в полночь, когда особенно одолевают сомнения и неуверенность в себе. Разумеется, профессора тоже будут вхожи в такую компанию, не обязательно заполночь, но и не то чтобы «с 9 до 5». В высшей степени «коллективообразующим» фактором в условиях лаборатории является то, что проведение эксперимента требует, присутствия сотрудников в самое разное время дня и ночи. Большая часть экспериментов идет в непрерывном режиме, и работа оборудования и приборов требует 24-часового графика. Ничего такого обычно не бывает в других областях, и я вовсе не призываю работать ночью философов – будь то профессора или аспиранты. Единственное, что нам нужно, – это чтобы каждый из нас за пределами сферы естественных наук искал тот душевный настрой, который царит в экспериментальной лаборатории. Гуманитарии в первую очередь должны учесть эти соображения. Все, что способствует уменьшению ощущения изолированности, заслуживает поддержки и поощрения.
4. Когда вы оказываетесь перед проблемой выбора первого в вашей жизни места работы, выбирайте лучшее из всех возможных учебных заведений, пусть даже вы при этом несколько проиграете в финансовом отношении, а ваши шансы на быстрое продвижение будут не особенно велики.
Я вполне осознаю привлекательность постоянной должности и понимаю стремление к надежности в условиях рыночной неопределенности. И все же именно из-за постоянной неопределенности слишком многие ученые на этапе своей карьеры, который следует за защитой докторской диссертации, недооценивают те долгосрочные преимущества, которые появятся у них благодаря общению с талантливыми коллегами и лучшими из всех возможных студентами. Вызов, который будет исходить от тех и других, поможет молодому преподавателю в наиболее полной степени раскрыть свои возможности. Гораздо труднее достичь этого, если рядом с вами никого нет и вы без всяких усилий становитесь лидером. Большинство из нас только выиграли от того, что университет бросал нам вызов, – это жизненно важно для формирования наших интеллектуальных возможностей. Постоянно помните: в академической жизни существуют очень мощные силы, сталкивающие нас вниз. Поиски профессоров для учебного заведения ведутся в учебных заведениях того же уровня, а работа в небольших учебных заведениях в не очень хороших условиях затрудняет продвижение по служебной лестнице. Всегда трудно подниматься вверх после того, как ты опускался вниз.
Как-то так неумышленно с моей стороны получилось, что у написанного на предшествующих страницах оказался привкус «крови, пота и слез». Я не прошу прощения за свои мрачные прогнозы – я старался предостеречь от разочарований и дать представление о том положении, которое существует на настоящий момент. Однако мое предупреждение предназначено для того, чтобы человек был настороже, чтобы помочь ему избежать ошибки, а не для того, чтобы закрыть перед ним двери. Я знаю очень многих счастливых аспирантов, чья профессиональная и личная жизнь вполне сложилась. Более того, и я, и многие мои коллеги видим признаки улучшения ситуации на академическом рынке труда: в 1990-е годы, по мере того как старое поколение будет постепенно (увы, слишком постепенно) сходить со сцены, возможности трудоустройства будут расширяться. Кроме того, в следующих главах я собираюсь расхваливать (в исключительно реалистичной манере) достоинства и прелести профессорской жизни. Я просто настаиваю на том, чтобы все аспиранты не останавливались здесь, а продолжали читать эту книгу дальше.