Морозов парень непростой, но он наш товарищ. Раз у него беда, необходимо поддержать его насколько возможно.

Вечером отправились к Николаю в госпиталь. Прибытие нашей «делегации» выглядело со стороны как выкуп невесты. Каждый был опрятно одет, в руках гостинцы. Некоторые даже достали полевых цветов, тем самым решив создать благоприятную атмосферу.

На входе в травматологию нас встретила «охрана» в лице бабушки, моющей полы. В этот момент кто-то из ребят неудачно пошутил, а Боря Чумаков совершил самую непростительную ошибку — прошёлся по вымытому полу, оставив следы.

Бабуля, которая мыла полы, пришла в ярость. Чуть не зашибла Борю Чумакова тряпкой.

— Мать, ну ты посмотри на нас! Мы к товарищу, которого сегодня привезли. К лётчику, — пытался успокоить её Швабрин.

При этом Иван скрывался за мной, а я уворачивался от тычков шваброй.

— Бабуль, ну, хватит. Мы же не дети! Вот, эти цветочки вам! — предпринял я попытку вразумить женщину.

Увидев букет, она тут же растаяла. Помолодела лет на 10 и, даже начала сватать нас к молодым медсёстрам.

Нам всем пройти к Морозову не разрешили. Гостинцев было много, поэтому договорились, что пойдём мы со Швабриным вдвоём. Предложили и Боре с нами, но тот решил теперь к бабушке-санитарке ближе нескольких метров не подходить.

— Вы проходите. У него там есть посетительница. Сильно не отвлекайте больного.

Я посмотрел на Ивана и предложил выждать время. Всё же, отвлекать Морозова от общения с женой было бы неправильно. Тем более, катапультирование прошло не совсем удачно.

— Быстро оставим фрукты, жене подарим цветы и выйдем, — шепнул Швабрин.

— Согласен.

Нас проводили в палату, где лежал Коля. Дверь была закрыта, хотя на улице весьма жарко. Не думаю, что в палате есть кондиционер.

Мысленно, я приготовился увидеть Морозова в не самом лучшем состоянии. Сразу перед глазами всплывает поход к Нестерову в госпиталь в Белогорске. Картина там была совсем печальная.

Открыв дверь, я приготовился извиняться за беспокойство перед женой Морозова. Однако в комнате была другая женщина. Гораздо старше.

— Добрый вечер! Вы позволите, мы войдём? — спросил я и женщина кивнула.

Морозов лежал на кровати почти неподвижно. Его шея была зафиксирована. Только глаза бегали из стороны в сторону. Первое, что пришло в голову — Николай сильно повредил позвоночник. Вспомнив, что он стоя мне махал с земли после приземления, я отогнал от себя дурные мысли и подошёл ближе к кровати.

Женщина представилась мамой Николая. Она вытерла слезу и помогла нам разложить фрукты, сок и цветы.

— Цветы зачем принесли? — с трудом спросил Коля.

— Для ландшафта. Аромат леса и поля вкупе с весёлыми мелодиями придаст больше сил для выздоровления. Тебе это сейчас нужно, — сказал я, выкладывая на стол радиоприёмник, который передал Гена Лоскутов.

Он тоже хотел прийти, но занят расследованием по поводу аварии.

— Да, Коль. Только положительные эмоции, — добавил Швабрин.

Мама Николая очень обрадовалась нашему приходу. Предложила нам посидеть, пока она сходит к врачу и узнает дальнейшие планы по лечению.

Как только она закрыла дверь, мы взяли стулья и подсели к Морозову.

— Как состояние? — спросил Ваня.

— Хреново. Или ты слепой⁈

Мда, настроение у Николая излишне боевое. Ещё пару минут, и нам лучше исчезнуть из палаты.

— Коль, ты главное — поправляйся. Если что-то нужно, мы всё достанем. Тебя мы не бросим, — вступил я в разговор.

Морозов злобно улыбнулся.

— Ты вообще, чего пришёл? Позлорадствовать. Мол, переиграл меня? Что ж, радуйся Родин, пока.

— Ерунду не неси, Коль. Мы пришли, чтобы тебя поддержать. Ходить ты будешь. Я же видел, что ты вставал с земли. Скоро восстановишься, — продолжил я.

Швабрин прокашлялся, давая мне понять, что разговора у нас не получится с Морозовым.

— Идите отсюда. Мне зрители не нужны. Считай, Родин, что я тебя простил…

— Чего? Простил? Ты чего такое говоришь? В этой аварии никто не виноват. Это случается с техникой. Она может отказывать. Радуйся, что жив и, будешь летать, — уверенно сказал я.

Не был я полностью уверен насчёт его допуска к полётам. Но раз он шевелит ногами и пальцами, есть надежда.

— Ты думаешь, во всех твоих бедах виноват Сергей? — после паузы спросил Ваня.

— Не тебе решать, что и как мне думать. Шли бы вы, товарищи. Без вас тошно, — ответил Николай.

Разговор следует закончить. Не стоит его сейчас «драконить», высказывая слова поддержки, отправляя «лучи добра» — это всё Морозову не нужно.

Мы убрали стулья и направились к выходу. Дверь открылась и вошла мама Николая.

— Ребята, так быстро⁈ Может, чаю попьём?

— Мам, успокойся. Я их попросил уйти.

— Если что-то нужно помочь, вы только скажите. И супруга пусть не стесняется. Наши телефоны и где нас найти, она знает…

— Родин, успокойся. Уехала она сегодня в Крым. Записку только написала. Когда приедет, не знаю. Не утруждайтесь, парни. У вас и без меня работы хватает, — тяжело сказал Николай, махнув ладонью.

Дальнейшее наше пребывание в его палате было совсем лишним. Теперь понятна причина, по которой он такой нервный. Супруга даже не пришла его проведать в больницу, а написала лишь записку.

Знаю, что мужиков нельзя жалеть. Это ведёт к их слабости. Но тут мне жаль, что так происходит в жизни Морозова.

В течение двух недель только и ходили слухи о расследовании аварии Су-27. Конструкторское бюро Сухого постоянно опрашивало инженеров и техников, а также лётчиков, которые летали именно на этом борту. Даже меня пару раз приглашали к членам комиссии, расспрашивая, что я видел.

Пересказывая события аварии и все внешние признаки пожара и отказа, можно было заметить одну интересную деталь в представителях Министерства. Они всеми силами пытались представить всё как ошибку в пилотировании Морозова.

Когда меня вызвали в третий раз, то собеседник в кабинете Гурцевича был один. Этот разговор с представителем КБ Сухого был мне организован по личной просьбе их руководства.

— Я недавно возглавил конструкторское бюро. Ранее работал в Министерстве авиационной промышленности. Плохо вот так начинать работу, но ничего не поделаешь.

— Пётр Михайлович, Сергей вам ответит на вопросы. Насколько это возможно, — сказал Гурцевич и оставил нас одних, выйдя из кабинета.

Человека напротив я видел первый раз в своей жизни. Представился он мне как генеральный конструктор фирмы Сухого Пётр Михайлович Самсонов.

Мощный лоб, кроткий взгляд серых глаз и аккуратно зачёсанные назад тёмные волосы. В начале нашего разговора он пытался шутить, разряжая обстановку. Потом и вовсе перешёл на вопросы, словно это интервью, а не беседа на тему авиационной аварии.

— Вы первый одержали победу в поединке двух лучших истребителей в мире. Не зазнаетесь? — улыбнулся Пётр Михайлович, поправляя воротник своей белой рубашки.

— Позвольте с вами не согласиться. Бой так и не был доведён до конца.

Самсонов посмеялся и отложил в сторону ручку.

— Мне приятно, что вы так открыты к разговору с потенциальным конкурентом. Насколько мне известно, вас взяли в конструкторское бюро МиГ?

— Да, но это к аварии не имеет никакого отношения. Что вы от меня хотите услышать? Я уже всё сказал на предыдущих беседах с представителями Министерства Авиационной промышленности.

Генеральный конструктор задумался, сложил руки и задумчиво почесал подбородок.

— Я знаю о вашем разговоре с Глебом Артаковичем Адмираловым.

Ого! Видимо, идеей о переднем горизонтальном оперении наш профессор поделился с «суховцами». Это радует.

— Мы с ним часто беседуем на такие темы.

— Теперь хочу услышать от вас лично мысль, что произошло с самолётом.

Да я ж откуда знаю⁈ Совсем меня за пророка считают?

— Здесь сложно что-то дельное вам сказать, — ответил я. — В кабине был другой человек. С ним не пробовали беседовать?

— Николай — отличный лётчик. Мы к себе не берём простых. Но в данном случае он совершил ошибку.

— Какую?

— Этого мы не знаем.

Прекрасно! А человека уже обвиняют! Понятно, что новый самолёт, который только пошёл в серию, дорабатывать сложно. В условиях конкуренции с КБ МиГ это удар по репутации.

— Так что вы думаете, товарищ Родин про отказ? — спросил Самсонов. — Речевой информатор не сработал. Система управления стала отказывать не сразу…

— Как это не сразу? Я видел, что самолёт его не слушался. Значит, были неполадки. Возможно был отказ гидросистемы, — прервал я генерального конструктора.

— Хорошо. Вы говорили, что пожар начался с левой хвостовой части фюзеляжа, верно? Так вот, она пожаробезопасна.

Я прокрутил в голове ещё раз всё, что видел в тот день. Пожар начался с левого двигателя. Это верно, но не с самого двигателя, а с левого бокового обтекателя хвостовой части.

Точно! Подобный отказ практически невозможно выявить на земле и при испытаниях. Я начал излагать свою мысль Самсонову.

По моему мнению, произошёл отказ гидросистемы. Пошла утечка рабочей жидкости, которая, попав на горячее и воспламенилась. Поэтому, сначала был небольшой пожар, а затем стало отказывать управление.

— А жгуты управления идут как раз по борту самолёта, — задумчиво произнёс Пётр Михайлович. — Тогда почему, этот отказ нельзя было предотвратить на земле? Как проводятся осмотры и регламент?

— Регламентом не предусмотрено осматривать трубки гидросистемы в некоторых частях. Там и могла произойти утечка.

— Мистика, — прошептал Самсонов.

Он молча смотрел на меня и задумчиво кивал. В этот момент Пётр Михайлович прищурил глаза и придвинулся ко мне ближе. Как бы он сейчас и, правда, меня за пророка ни принял!

Пауза нарастала. Я уже был готов к тому, что он сейчас меня спросит — кто ты, мальчик? Не ты ли сам дырку сделал на трубке гидросистемы, чтобы дураком выставить генерального конструктора?

Главное, что я подал верную идею. Тот лётчик, который в будущем должен был погибнуть после этого отказа, возможно, останется жив. Да и с Морозова могут снять подозрения.

— Может, передумаешь к «микояновцам» идти? Я про тебя слышал от Садовникова. Он настаивал взять тебя в конструкторское бюро, — улыбнулся Самсонов.

Помнит меня ещё, Николай Фёдорович! Наш с ним разговор в Баграме сложно забыть. Да и совместные полёты — это отдельная история.

Мне не хотелось даже думать о таком поступке, как взять и поменять «коней на переправе» — взять и отказаться от места в КБ МиГ будет подло.

— Не передумаю. Мы закончили, Пётр Михайлович?

Самсонов поблагодарил меня, попрощался и отпустил. Выйдя из кабинета, я встретился с Гурцевичем. Он прикрыл дверь и спросил, как всё прошло.

— Поговорили, обсудили, разошлись.

— Хорошо. К Морозову больше не ходили?

Я вспомнил, что было в день нашего посещения. Рассказывать об этом Вячеславу Сергеевичу не стоит.

— Нет. Мы его маме сказали, чтобы она, если что обращалась.

— Ладно. Его скоро выпишут. Легко отделался. Врачи говорят, что скоро будет летать, — похлопал меня по плечу начальник школы и вошёл в кабинет.

Хорошие новости.

Я подошёл к окну в конце коридора, чтобы посмотреть на аэродром в этот жаркий летний день.

В небо резво уходил МиГ-29, сразу отворачивая в сторону от города. На полосе прогревался МиГ-31. Окрестности аэродрома в эти минуты были оглушены гулом двигателей.

На стоянке также стоял Су-27 накрытый чехлами. Пока эти самолёты не летают до выяснения причины отказа. В голове уже родилась мысль, что стоит провести ещё учебные бои с этим самолётом на МиГ-29. Но только когда и «Фланкер», и «Фалкрум», как их называют американцы, «окрепнут». Когда они будут доработаны и готовы во всеоружии.

Через месяц, завершилось обучение. Выпускной в школе испытателей — момент волнительный, но это не выпуск из военного училища. Построения нет, в небо не летят монеты и нет той грусти на лицах выпускников. Всё тихо и спокойно. Практически «по-семейному».

Однако, и к этому событию готовиться нужно очень ответственно. Вечером, я собрался прогладить костюм на завтрашнее торжественное вручение дипломов.

Пятничная телепрограмма не порадовала нас интересным показом фильма или передачей. Шла серия неизвестной мне кинокартины «Соль земли», где действие происходит в Западной Сибири конца 40х годов.

Вера, которой этот художественный фильм был неинтересен, внимательно наблюдала за тем, как я раскладываю белую рубашку, готовясь к глажке.

Как и любая супруга, она не может остаться в стороне и всеми способами пытается мне «помочь».

— Марлю сильнее смочи, — советует мне супруга, стоя рядом с гладильной доской.

Тяжёлый утюг от Московского «Электрозавода» постепенно нагрелся, и я приготовился к глажке.

— Ой, не так ты всё делаешь! — вздохнула Вера, подошла ко мне и сама начала гладить.

Утюг скользил по белой рубашке, разглаживая складки. Но удержаться от улыбки я не смог.

— Давить сильнее надо, а то не разгладится, — комментировал я каждое действие супруги.

Пару минут она молчала. Как только она закончила, то сразу перешла к подготовке брюк.

— Только аккуратнее, а то перед людьми стыдно будет, — продолжил я подтрунивать Веру.

— Серёжа, может в лётном комбинезоне пойдёшь? Он не мнётся, — улыбнулась она.

— Нет, дорогая. Твой муж должен выглядеть лучше всех. Там фотографировать будут. Коллеги посмотрят, а у меня штанина мятыя, — ответил я.

— Ой, всё, — фыркнула она, закончив гладить брюки. — Вешай, а я чай приготовлю.

Закончив с одеждой, я вошёл на кухню. Приятный аромат приготовленных щей мигом смешался с кофейным. Вера сделала себе кофе, а мне заварила «Чай со слоном» и поставила заварник на стол рядом с коробкой конфет «Птичье молоко».

— Как там Морозов себя чувствует?

— Нормально. Сказал, что через месяц ВЛК пройдёт и вернётся к полётам.

— Здорово. Жена к нему приехала? А то в больнице так и не навестила его ни разу, — спросила Вера, и я чуть не поперхнулся чаем.

Как же слухи быстро разносятся по городу!

— Приехала. Завтра увидишь её на вручении.

— Да больно нужно мне на неё смотреть! К мужу так и не пришла в больницу — что это за жена такая⁈

В семейной жизни Морозову не очень повезло. Зато в работе он оказался более удачлив.

Утром в актовом зале нам в торжественной обстановке вручали дипломы об окончании. Полный зал известных в испытательном мире людей. Генеральные конструкторы и старшие лётчики-испытатели конструкторских бюро, преподаватели, инструктора и руководство школы, а также представители научных институтов и Министерства Авиапрома. Интересно было бы сейчас посмотреть на Егора Алексеевича, но его среди гостей не было.

Нас рассадили на первом ряду, но не хватало ещё одного — Морозова. На сцене уже всё было готово к торжественному мероприятию. Мухаметов смотрел по сторонам и нервничал.

В этот момент и появился Николай. В зал он вошёл одним из последних. Морозов поздоровался с Мухаметовым и тихо сел в конце нашего ряда, не обратив ни на кого из нас внимания.

— Чё то с ним не так, — шепнул мне Чумаков.

Швабрин, сидевший по левую руку от меня, молчал. Но скрыть свою осведомлённость он не смог. На его лице было написано — «я знаю».

— Ваня, ничего рассказать не хочешь? — спросил я.

— Тут нет тайны. Я его разговор слышал с кем-то из «суховских» лётчиков. В Комсомольск его командируют. Пока не восстановится. Будет тренажёры облётывать.

Вот это действительно удар! Конечно, тут бы любой расстроился. Но мы здесь причём?

Причину аварии выявили. Вины Николая в ней нет. Руководство школы даже отправило документы на награждение. Возможно, сегодня и наградят. Только рад ли Морозов такой награде?

Гурцевич вышел к трибуне и открыл церемонию. Говорили со сцены многие гости. Даже Адмиралов высказал напутственные слова. Он всё так же бодр в свои 80 лет! Говорил он долго и очень весело. Зал ухахатывался с его фронтовой истории до слёз.

— Это всё смешно, сынки. Но впереди у вас новый этап. Жизнь, о которой многие мечтают. Работа, о которой слагают легенды. Но это работа! Лётчик-испытатель — это тяжёлый труд, — громко сказал Глеб Артакович под громкие аплодисменты зала.

Я посмотрел на Морозова. Он тоже похлопал Адмиралову, но выглядел заторможенным. Отрезанным от мира.

— Дерзайте, сынки. И запомните, был бы двигатель, а полетит и забор, — улыбнулся Адмиралов и весь зал проводил его овациями.

Гурцевич вернулся к трибуне и начал вручение дипломов. О каждом из нас сказал несколько тёплых слов. Помимо диплома, ещё и каждый получил знак классности. Из школы мы выпускались в ранге «лётчиков-испытателей 3 класса». Но, не все.

— Морозов Николай Иванович, диплом с отличием, — объявил Гурцевич и медленной походкой на сцену поднялся Коля.

Пустым взглядом Николай смотрел сейчас на Вячеслава Сергеевича. Морозов — тот единственный, кому класс не был присвоен. Ему не хватило часов налёта, поскольку он восстанавливался после катапультирования.

Николай собрался уже идти на место, но Гурцевич его остановил.

— А теперь, указом Президиума Верховного Совета СССР, за смелые и находчивые действия, совершённые при спасении жизни людей и проявление гражданской доблести, наградить лётчика-испытателя конструкторского бюро имени Павла Сухого — Морозова Николая, орденом «Знак Почёта», — громко объявил Вячеслав Сергеевич.

Серьёзная награда! Пускай и не звезда Героя, но в самом названии этого ордена почёт и уважение. Коля его заслужил. До конца боролся за самолёт, а затем и увёл его в сторону от населённого пункта.

Гурцевич прикрепил орден на грудь Морозова и тот пошёл на своё место. Немного оттаял наш «ледяной человек». Встретившись со мной взглядом, он прошёл мимо, а протянутые ему руки других ребят не пожал. Хорошо, что в этот момент Вячеслав Сергеевич начал произносить речь, и всё внимание было адресовано ему.

Как только церемония закончилась, к нам все начали подходить и поздравлять. Я пожал руку Меницкому и Федотову и увидел сидящую в одном из рядов Веру. Она в лёгком летнем платье с красиво уложенными волосами.

Рядом с ней сидела и девушка Ивана. Они что-то мило обсуждали, смотря, как мы со Швабриным только и успеваем благодарить за поздравления.

Во всей этой приятной и радостной атмосфере, в одиночестве остался Морозов. Его тоже поздравляли, но он очень спешил на выход. Я догнал его.

— Коля, стой! — крикнул я ему вслед, остановив уже на выходе из здания.

— Чего тебе, Родин? — повернулся он ко мне, расстёгивая пиджак.

Я смог ближе рассмотреть награду. На пятиугольной колодке, обтянутой лентой светло-розового цвета с двумя продольными оранжевыми полосками по краям, висел прямоугольный орден. На нём были изображены рабочий и колхозница, а также знаменитая надпись о пролетариях.

— Поздравить тебя хотел. Ты заслужил эту награду, — сказал я и протянул ему руку.

Пожимать он мне её не стал, а только подошёл ближе.

— От тебя мне ничего не надо, Сергей. Скоро увидимся, — ответил он, развернулся и ушёл.

Вот так и делай добро людям!

Отдохнуть мне и Швабрину дали неделю, а затем мы вышли на работу. За это время своё второе катапультирование выполнил и Федотов с ещё одним лётчиком КБ МиГ. Всё прошло штатно, так что его жизни ничего не угрожало.

Путь на первый рабочий день пролегал через то же самое КПП. Один из последних тёплых деньков этого лета радовал комфортной температурой и слабым ветром. Проводив наших любимых дам Веру и Екатерину на работу, направились на лётную станцию.

Мы прошли мимо нашей школы испытателей. На крыльце лётной станции МиГ мы встретились с Меницким, который уже шёл в лётном комбинезоне со стоянки.

— Вы вот спите, а я уже в полёте! — поздоровался он с нами. — Готовы работать?

— Конечно, — ответил я за двоих, а то Иван засмотрелся на помятый внешний вид Валерия Евгеньевича.

Он проводил нас в рабочий кабинет, где уже сидел ещё один наш коллега Сагит Байрамов. В течение нескольких минут мы пообщались, узнали основы распорядка работы и были в предвкушении первых задач.

— Все документы на вас уже в отделе кадров. Получка будет вовремя. Я договорился, — улыбнулся Сагит.

По национальности он был казах. Говорил почти без акцента. Высокий рост, длинные растрёпанные волосы, чётко выраженные скулы и густые чёрные брови. Байрамов много юморил, но на столе я заметил, что он серьёзно над чем-то работает.

— Ладно. Давайте к делу. Сразу приступите к работе или вам нужно осмотреться? — спросил Меницкий.

— Евгенич, да ты не спрашивай. Сразу назначай, — посмеялся Байрамов.

Меницкий посмотрел на нас и стал складировать одну бумагу за другой в папку.

— Пока Александр Васильевич лечится, а я за старшего, вам надо будет вникнуть в направления работы. Каждому сейчас определю фронт. Это тебе, Ивантей, — протянул Валерий Евгеньевич Швабрину большую папку с документами.

Ваня, раскрыв её, увидел перед собой документацию на корабельный МиГ-29 с различными дополнениями.

— И что с ним?

— Модернизируем его постепенно. Готовься в Луховицы на завод частенько ездить, — сказал Меницкий. — А это тебе, Сергей.

Если у Швабрина папку была увесистая, то мне протянули всего несколько листов. Даже обидно стало.

Прочитав шапку, я не понял, что это за странное «изделие 9–156». Изображения не было, а характеристики самолёта были мне не знакомы.

— Что смущает тебя? — задал вопрос Меницкий.

— Странно, мне этот самолёт неизвестен. На нём кто-нибудь летал?

— На этом самолёте, кроме меня, ещё никто не летал, — улыбнулся Валерий Евгеньевич.