Лоскутов записывал изменения в плановую таблицу, а дискуссия тем временем в классе не прекращалась. Ваня продолжал уверять Морозова в том, что нет смысла устраивать соревнования между двумя истребителями.

— А чего ты переживаешь? — спросил радостный Коля, которому выпал шанс проявить себя круче всех в нашем наборе.

— Я не переживаю, а не понимаю твоего стремления доказывать что-то. Ты добился того, чего хотел на распределении. Зачем сейчас возбухаешь?

— Ванюша, тебя никто на бой не вызывает. Сиди и помалкивай.

Для меня данный полёт — возможность вспомнить чувство борьбы в воздухе. Ощутить тот самый адреналин. А главное — посмотреть, на что способен МиГ-29 в бою против Су-27. С научной точки зрения это будет очень позитивный момент, даже если я проиграю. Можно будет найти слабые стороны в самолёте своей будущей фирмы, а после и пути их решения.

Но ведь для Николая — способ выпендриться. Смотрю я на Гену и не понимаю, почему он не хочет вмешаться в спор.

— Гена, а ты ничего не хочешь им сказать? — тихо обратился я к Лоскутову, пока Морозов толкал очередную речь о величии Су-27.

— Не вижу смысла. Ты же хотел на воздушный бой слетать? Вот и лети. В программе подготовки есть несколько таких полётов. В чём проблема?

— В том, что Морозов на Су-27 летает всего 2 месяца, пускай и плотно.

— Ты сомневаешься в его профпригодности? — посмеялся Гена.

— Самолёт ещё сырой. Ты бы не рискнул выводить его на критические режимы?

Лоскутов задумался. Пускай и нашей школе поставили для полётов уже серийные Су-27, но я же знаю историю этого самолёта. Это великолепная машина. Одна из лучших в мире. Но прежде чем стать таковой, она прошла долгий путь. Сейчас в любом полёте может вылезти какая-нибудь «болячка», которая ещё не была выявлена в процессе испытаний.

— Морозов все ограничения знает. Не переживай, Сергей, — ответил Гена. — Один бой открутите в первой половине дня, сойдёт?

— Понял.

Я посмотрел на Морозова, который сиял от счастья, что завтра у него появится возможность меня переиграть. Пускай, лишь бы он уже отвалил.

Утром после указаний мы отправились на стоянку с Николаем. По пути проговорили весь сценарий боя. Мне удалось донести до Морозова, что нужно быть внимательным к самолёту.

— Всё хорошо будет. Сильно тебя гонять не стану, — посмеялся он, когда мы подходили к стоянке.

— Гонять? Ты уверен, что хорошо освоил самолёт? — улыбнулся я.

— Достаточно, чтобы выйти победителем.

Такое ощущение, что у нас тут соревнование!

— Тебе это так важно? Что это тебе даст?

Николай задумался. Значит, не такой уж он и безнадёжный, раз сомневается в целесообразности обязательно победить.

— Сергей, представь, что это ещё один эпизод конкуренции между фирмами. Ты представляешь МиГ, я — Сухого. Это на пользу делу.

— Надо провести десятки полётов на воздушный бой, прежде чем добиться необходимых результатов в сравнения этих машин. Думаешь, если ты сегодня выиграешь, Су-27 станет лучше МиГ-29? Или в КБ тебя похвалят за подобное достижение?

Коля ничего не ответил, а только фыркнул.

Наши самолёты стояли рядом. Смотрю на них, и душа поёт. Два лучших истребителя в истории отечественной авиации! Размерами они различаются кардинально, поскольку это два разных класса подобных самолётов.

Тем не менее размер тут не решает. Несмотря на преимущество Су-27 в дальности и мощности работы локатора, его можно спокойно нивелировать.

Специально изучил вчера диапазоны высот и скоростей, чтобы найти наивыгоднейший вариант ведения боя. Осмотрев самолёт, я ещё раз подошёл к Николаю.

— Давай пройдёмся «пешим по лётному».

— Не стоит. Всё уже обсудили.

Что за упёртый человек⁈

— Пошли, — потянул я его за собой, и мы ещё раз прошлись с ним по сценарию.

Условились, что отработаем по 3 атаки каждый. По высотам диапазон установили 5000–7000 метров. Особое внимание Морозова, я обратил на выход из атаки, чтобы не попасть в струю выхлопных газов.

— Серый, давай лететь уже, иначе завёрнут нам этот полёт.

Не слушает старших. Ну, я всё что мог, ему сказал. Главное, чтобы Коля не ставил себе цель обязательно выиграть бой. Безопасность в нашем случае на первом месте.

Запуск произвели быстро.

— Гордый, 088й, прошу вырулить паре, — сказал я в эфир.

— 088й, разрешил.

Посмотрел на Морозова и… правильно сделал, что посмотрел! Балбес начал выруливать первым. Совсем уже оборзел⁈

— 087й, вы первым взлетать будете? — запросил у него руководитель полётами.

Надо бы сейчас в эфир рявкнуть на Николая, да только все услышат. После полёта всё ему выскажу.

— Гордый, 087й первым будет. 088й за ним, — ответил я и порулил следом.

После прохождения техпоста, Морозов вырулил на полосу и ждал, пока осмотрят мой самолёт. Техник внимательно всё проверил, погладил правую консоль и разрешил дальнейшее руление.

— Готов, — сказал я в эфир.

— Понял. 087й, карту выполнил, взлёт, — запросил Морозов.

Руководитель полётами дал ему добро. Су-27 медленно покатился вперёд. Постепенно раскручивались обороты двигателей. Пара секунд и включились форсажи.

Быстрый разбег, нос поднят и самолёт оторвался от полосы. Набрав скорость, Морозов сделал пару бочек, устремляясь как можно выше. Что он этим хотел показать, не понимаю.

После прогрева двигателей, в воздух поднялся и я. Занял курс в направлении пилотажной зоны, где мы будем отрабатывать воздушный бой.

— Гордый, 088й 5000 занял, — доложил я.

Меня перевели на канал пункта наведения. В эфире сразу услышал голос Николая. Ему хотелось снизиться на 4000 метров и начать первую атаку в переднюю полусферу, пока я ещё только иду в зону. Хитрит уже в самом начале боя!

Обушник разворачивает на меня Морозова, подымая его на 6000 метров.

— 088й, вам курс 230, высота 5000. Первая атака 087го будет в переднюю полусферу, — дал мне указание офицер боевого управления.

Выхожу на заданный курс. Скорость выдерживаю 600 км/ч. Не знаю, понимает ли Коля, что ему нужно меня затягивать в скоростной диапазон 500–550 км/ч. Именно там у Су-27 полное преимущество. На скоростях выше этого диапазона, МиГ-29 будет сильнее. Но это всё в теории.

— 087й цель по курсу, дальность 35, ниже 1000, — давал Морозову целеуказание ОБУшник.

Маневрировать мы договорились с удаления 15. Посмотрим, насколько хорошо Морозов сможет удерживать меня в зоне поражения.

— До цели 25.

В своём прицеле я уже вижу, как приближается ко мне метка от самолёта Николая. Он всё ближе. Даже скорость прибавил. Совсем балбес и не знает сильных сторон Су-27.

— До цели 20.

Он всё ускоряется. Хочет сразу на дальности 15 закричать, что пустил ракету. Готовлюсь совершить манёвр, как только офицер боевого управления даст команду. Предвкушение хорошего манёвренного боя постепенно начинает захватывать. Ещё секунда, и меня полностью накроет азарт схватки.

— 15! — громко произнёс в эфир ОБУшник.

Перекладываю самолёт вправо и ухожу в сторону. Слева наблюдаю, как на меня начинает пикировать Николай, но это было ожидаемо. Прибавляю скорость, подворачиваю влево и устремляюсь вверх.

Он заходит вбок. Приближается ко мне слева, зная о слепой зоне моего локатора. Он совсем близко, но пока не может меня поймать в прицел. Ещё немного надо вытянуть его.

— Цель слева под 40, выше 600, — выдал моё местоположение ОБУшник, сообщая разницу наших высот.

Сейчас он управляет Николаем и обязан подсказывать, где я нахожусь. Высота уже 6000. Скорость позволяет мне уйти вниз, выполнив переворот. Но ещё рано.

— До цели 6, выше 600.

Сделаю переворот сейчас и Морозов накроет меня, поскольку мы уже скатимся в его скоростной диапазон. Плюс это будет нижняя граница по высоте.

Двигатели работают на форсаже. Пара секунд и я выманю его на манёвр.

— До цели 5, слева под 40.

Вот теперь пора! Задираю нос. Тело вдавливает в кресло. Выполняю переворот и ухожу вниз.

Ручку управления отклоняю на себя и отворачиваю вправо. Не самый сложный манёвр, но Коля как-то плохо среагировал на него. Ему бы устремиться за мной, а он продолжает вираж.

Я же только ощутил тяжесть в нижней части тела и небольшое давление на грудь.

Морозов понял, что ошибся и вертикально уходит вверх. Тянет самолёт на мёртвую петлю, но это слишком просто! Наблюдаю, как прицел захватывает цель. Нажимаю гашетку.

— Пуск 1, Пуск 2, — спокойно произнёс я и выполняю отворот в правую сторону.

— Понял, — отвечает офицер боевого управления. — Продолжаем наведение в заднюю полусферу.

— Принял, — недовольным тоном сказал Николай.

И тут он решил не отходить на положенное расстояние. Докручивает петлю и выходит сзади меня. Только и успеваю отвернуть! В зеркало вижу, как он начинает маневрировать и уже пытается обойти меня сверху.

Начинает гонять меня из стороны в сторону, не отпуская из поля зрения. Вот теперь мне совсем нелегко! За минуту я уже столько змеек сделал, что гигантского удава на индикаторе кругового обзора пункта наведения нарисовать можно.

Отворот вправо, и сразу выполняю переворот. Пикирую вниз, но Николай успевает перестроиться. Снова накрывает сверху и готовится атаковать. Ещё один резкий отворот влево, ручку управления на себя и начинаю косую петлю. Сблизились с Морозовым очень сильно. Он так и хочет мне на голову сесть.

Приходится ещё раз сделать переворот. Дышится не так спокойно, как в самом начале. Давление в области таза возрастает.

На приборы уже не смотрю. Знаю, что самолёт выдержит все критические режимы. Манёвр за манёвром, продолжаю изматывать Колю. Высота 6000, а он лезет ещё выше, чтобы меня накрыть. Неправильно, дядя Коля!

Морозов заходит на меня сверху справа. «Ныряю» под него и добавляю скорость. Он не успевает спикировать и остаётся сзади.

Однако, сделал он это очень быстро. Если добавит оборотов, то выйдет на линию атаки. Мне уже некомфортно! Его план сработал. Стало быть, надо рисковать.

Ручку управления на себя, скорость падает. Отклоняю правую педаль. Самолёт начинает вращение. Давно так не вертелся, а потому не сразу сориентировался в пространстве.

Вижу, как подо мной проскакивает Коля. Он тоже пытается затормозить, но тянет слишком сильно на себя. Его самолёт подымает нос.

Я уже выровнялся по горизонту, а он только пытается это сделать. Странно, что за Николаем чёрные следы дыма. Двигатель Су-27 не коптит. Значит, что-то не то происходит.

— 087й, тёмный след от тебя. Борт порядок?

— Порядок, — резко отвечает Коля.

Делаю разворот, чтобы посмотреть, что произошло. Самолёт Морозова начинает хаотичные перемещения вверх и вниз. То задирает нос, то собирается пикировать.

Он как будто его не слушается. Коля теряет скорость, и я обхожу его.

Хлопок и из левого двигателя вырывается пламя. Су-27 начинает резко снижаться.

— 087й, горишь! Горишь! — громко говорю я в эфир, но Николай молчит.

Следую за ним. Самолёт Морозова продолжает терять высоту. Хвостовую часть начинает охватывать пожаром. Из центра фюзеляжа бьют оранжевые языки. Валит чёрный дым. Из сопла правого двигателя потянулся густой сизый шлейф.

Пламя продолжало превращать Су-27 в огненный шар.

— Коля, горишь сильно! — повторяю я.

Но он борется. Огонь меньше не становится, а самолёт всё ближе к земле. Ещё один хлопок из второго сопла.

— Гордый, 087й, пожар двигателей. Катапультир…

Коля не успел договорить. Его горящий самолёт продолжал вести себя, словно взбесившийся конь. Высота была уже 2500 метров. В такой ситуации бороться с неизбежным смысла нет. Я смотрел за поведением самолёта и понял, что сейчас Коля собирается его увести подальше от населённого пункта.

Су-27 накренился и плавно пошёл пикировать. Тут же Морозов катапультировался. Система аварийного покидания сработала штатно, и его выкинуло со всей невообразимой перегрузкой из кабины. Руководитель полётами трижды повторил команду на катапультирование, но это уже было ни к чему.

— Гордый, я 088й, наблюдаю купол. Самолёт упал в поле. Как раз в моём районе, — доложил я руководителю полётами.

— Вас понял. Остаток ваш?

— 2 тонны. Место приземления 087го доложу.

Я продолжал барражировать в районе падения истребителя. Горящие обломки раскидало на большой территории, но крупного возгорания травы и окрестных деревьев удалось избежать.

Морозов опустился в километре от места падения Су-27. Я сделал пару проходов, пытаясь заметить хоть какое-то шевеление с его стороны. Руководитель полётами уже несколько раз запрашивал у меня место приземления Коли.

Как только я ему доложил, то заметил машущего с земли человека в белом шлеме. Живой и это главное. В эфире уже был слышен голос командира поисково-спасательного вертолёта, вылетевшего с Циолковска. Он принял от меня координаты приземления Николая и передал мне команду немедленно вернуться на аэродроме. Дольше я и не собирался задерживаться в воздухе.

После посадки и заруливания, я не торопился вылезать из кабины. На душе было неспокойно оттого, что перед полётом «седьмое» чувство подсказывало мне — не готов ещё Коля летать «в полный рост» на этом самолёте.

Фонарь кабины открылся, и я ощутил свежий воздух аэродрома с ароматами жидкостей и керосина. Комбинезон, который за время нашего короткого боя, полностью промок, на глазах высыхал под лучами тёплого солнца.

Я посмотрел по сторонам и заметил некую растерянность инженерно-технического состава. Каждый из техников смотрел на меня и молчал. На лице каждого застыл один и тот же вопрос — ну, что там?

— Всё нормально, мужики. Катапультировался и живой, — ответил я, и все разом выдохнули.

К самолёту быстрым шагом приближался Лоскутов и Швабрин. Гена, естественно, курил как паровоз. Не успел я сойти на бетон, как они вдвоём закидали меня вопросами.

И Гена, и Ваня уже знали, что с Колей всё хорошо. Больше всего им было интересно, как так получилось. Я описал свои наблюдения.

— Близко не подходил к тебе? — спросил Гена, намекая, что Коля мог схватить выхлопных газов, тем самым нарвавшись на помпаж.

— Нет. Там что-то другое.

— Может, элементарно, был пожар двигателя? — предположил Ваня.

— Слишком долго всё развивалось.

— Главное, Морозов жив. А там будем разбираться, — подытожил Лоскутов.

К нам подошёл один из техников и передал распоряжение Мухаметова. Заместитель начальника школы ждал меня в лётной комнате и как можно быстрее.

Поблагодарив техсостав за работу, я направился в лётную комнату. По дороге начал представлять сейчас себя на месте Морозова, которому ещё предстоит вернуться в строй после катапультирования.

Переживаю за товарища, который не меньше меня любит полёты и небо. Мне известны возможные последствия такой нагрузки. После катапультирования можно и вовсе без полётов остаться. И больше никогда не сесть в кабину хоть МиГ-29, хоть Су-27.

Придя в лётную комнату, я застал Рашида Маратовича за странным делом. Он задумчиво смотрел на бильярдный стол и перекатывал белый шар из одной руки в другую.

— О! Родин, жду тебя уже давно, — сказал он и показал мне сесть на диван.

В этот момент в комнате появились все остальные. Сначала у ребят был порыв спросить, что произошло в полёте, но Мухаметов сказал всем помолчать и не мешать ему задавать вопросы.

После моего рассказа, Маратович походил по комнате, придумывая очередной вопрос.

— Почему Морозов решил именно с тобой полететь на воздушный бой? Ещё и по-взрослому всё делал.

Какие-то странные подозрения у Мухаметова.

— Так уж сложилось. Запланировали этот полёт именно мне и ему.

— Да, вот только изначально его в плановой не было. На подготовке добавили и внесли изменения, — сказал Маратович, толкнув шар в бильярдную лузу.

Что пытается от меня услышать Мухаметов, мне пока непонятно. Может был какой-то негласный запрет на сложные полёты на Су-27. Тогда зачем нужен серийный самолёт, который нельзя полностью использовать? Тем более, в подготовке испытателей.

— Ладно. Главное все живы, а самолётов ещё наделаем, — махнул рукой Маратович.

С каждой минутой мне всё больше начинает казаться, что по поводу ограничений на Су-27 я думал правильно.

В комнату вбежал запыхавшийся Чумаков. Судя по его обмундированию, он только что прилетел и ещё не успел снять высотно-компенсирующий костюм.

— Мужики, Коляна в больницу увезли. Сказали, не всё так гладко прошло.