Произошла сложнейшая ситуация, которая могла бы любого заставить растеряться. Но присутствие на борту ещё одного человека придаёт уверенности. И я верю, что нам удастся сесть. Вопрос только как⁈

— Серый, топлива почти нет. Минута и движки встанут. До точки 23 километра, — подсказал мне Коля.

Я бросил взгляд на землю. Вокруг одни посёлки и деревни. Дороги есть, но садиться на них та ещё авантюра.

— Тут некуда сесть. Надо попытаться тянуть до аэродрома.

Впереди уже можно разглядеть окрестности Циолковска. Скоро должна появиться серая полоска ВПП.

Обстановка продолжала накаляться. В голосе Морозова были уже слышны высокие ноты тревоги. До аэродрома 15 километров, но снижать скорость нельзя.

— Топливо на нуле, — сказал Коля, и я уже готовился к тому, что сейчас у нас встанут двигатели.

Двигатели двухконтурные. Снизиться мы сможем, но нужно держать высокую скорость. Сколько? Понятия не имею. На указателе скорости, как было 600 км/ч, так и застыло. Напряжение росло, в любую секунду выключатся двигатели и нужно будет дальше только планировать. А ведь есть гидросистемы, отключение которых ещё страшнее!

— Тянем ещё. Потеряем скорость, и управлять не сможем, — ответил я, наблюдая впереди белую «зебру» порога полосы.

— Серый, обороты падают, — дал мне знать Николай, и я направил самолёт на снижение. — Скорость 500.

Двигатели на МиГ-31 с большим тормозящим моментом и авторотации у них нет от слова совсем. Поэтому и гидравлика не сможет обеспечить управление самолётом.

— Двигатели встали, Серый.

Здравый смысл подсказывал — «Катапультируйтесь!». Но, есть вещи, которые ему не поддаются.

— Шасси… аварийно, — сказал я, выпуская стойки.

— Выходят… медленно.

Это уже плохо! Земля приближается очень быстро. Время совершенно потеряло значение. Я видел только полосу и повторял про себя молитву:

— Гидравлика-скорость-гидравлика-скорость, — шептал я, ощущая во рту солёный привкус пота.

Мне казалось, что я совершенно не дышу. Движения органами управления нужны плавные, иначе резерв гидравлики закончится очень быстро. Пока лампы отказа гидросистем не загорелись, шанс есть.

— 400, скорость 480, — сказал Николай. — Шасси есть!

Первая приятная новость. Я даже не думал бросать взгляд на «держки» катапульты. Полоса передо мной и уверенность в посадке всё больше.

— 300, скорость 460!

— Скорость-гидравлика, — продолжал шептать я.

И вновь меня одолела тревога. Если отказ гидросистемы выскочит на выравнивании самолёта перед посадкой, тогда шансов даже на «выход из кабинета» у нас не будет. Похоже, у нас только один вариант — садиться.

— 200, скорость 440!

Так и хочется, чтобы эти секунды уже закончились. Я смотрел только на полосу и упирался в органы управления, держа самолёт ровно по осевой линии. Теперь уже всё равно, сядем мы до полосы или в первую бетонную плиту. Сколько огней подхода мы собьём и насколько сократим количество кротовых нор на концевой полосе безопасности.

— 100, скорость 440!

Вижу, что проседаем. А впереди антенна ближнего привода. Ещё очень далеко. Снесём антенну и не факт, что она не окажет влияния. Кому расскажешь — не поверят, что я ударю сейчас об «планету» МиГ-31 на скорости 440 км/ч!

— Ближний, — громко сказал Николай.

— Держись, садимся! — ответил я.

Выровнял! Пятой точкой уже чувствую, как колёса проносятся над травой, но до полосы ещё надо дотянуть. Гидравлика отключилась и тут же грубое касание бетонной поверхности. Я только и успел запечатлеть в памяти значение скорости в 390 км/ч.

Самолёт продолжал останавливаться, а я всё ещё был сосредоточен. Такое чувство, что я сам бегу по полосе и торможу аварийно. Ещё несколько метров и МиГ-31 замирает на месте. Но напряжение не спадает. И, кажется, только сейчас у меня получилось вдохнуть полной грудью.

Я открыл фонарь и выбрался на воздухозаборник самолёта, чтобы открыть кабину Морозова.

— Коля, ты как? — спросил я, увидев его белое лицо.

— Не знаю как тебе, а я сейчас точно запах похоронных цветов почувствовал, — произнёс он сухим голосом.

Самолёт обесточили и аккуратно спрыгнули на бетон. Я почувствовал столь родной и приятный букет ароматов — горелая резина, свежая трава и керосин. Посмотрев по сторонам, казалось, что мы одни на столь огромном пространстве нашего аэродрома.

Сейчас самолёт весело потрескивал, пока его двигатели остывали. Как будто рядом верный, но «заболевший и уставший» боевой друг. Настолько устал, что уже начал истекать керосином, образовывая под собой лужу.

Видимо, у нас произошёл прорыв трубопровода. Теперь вот топливо вытекает.

Посмотрел на Колю и не узнал белобрысого красавца. Лицо у него стало ещё более белоснежным, а глаза излучали волнение и страх.

— Ты чего такой бледный? — спросил я.

— На себя посмотри. Был смуглый, а сейчас жёлтый, — улыбнулся Коля, и мы с ним громко рассмеялись. — Трубопровод прорвало?

— По всей видимости. Эх, такая машина и столько с ней ещё нужно возиться, — произнёс я и подошёл к самолёту, чтобы погладить радиопрозрачный конус.

Коля снял шлем и подшлемник. Белая ткань стала серой. Он слегка смял его и на бетон упали несколько капель пота. Волновался на посадке Морозов сильно.

В это время появился пожарный автомобиль АА-70, который недавно поступил на аэродром. Здоровенный восьмиколёссный спецтранспорт с большим лафетным стволом для заливки пены. С пожарными ещё несколько машин с командой техпомощи и инженерами. Позади всей процессии микроавтобус «Раф», на котором обычно ездили лётчики из конструкторских бюро.

Мы отошли с Николаем в сторону, пока инженеры приступали к осмотру самолёта. К нам же подошли приехавшие на микроавтобусе Меницкий и Мухаметов. Замначальника школы по лётной работе накидывал на себя кожаную куртку, поправляя подтяжки старого лётного комбинезона. Волосы Валерия Евгеньевича Меницкого были взъерошены, а лицо покрасневшим. Будто его из душа, или из парилки вытащили.

— Живы и невредимы? — спросил Рашид Маратович, пожимая нам руки.

— Да, всё хорошо, — ответил я.

— Что скажешь, Евгенич? — повернулся он к Меницкому, который достал расчёску и попробовал причесать волосы.

— Ну, теперь не только я садился с выключенными двигателями на этом самолёте, — улыбнулся он.

И тут я вспомнил, что в 1979 году Меницкий со штурманом Рындиным попали в такую же ситуацию на заводе в Горьком. И тогда всё закончилось благополучно и для экипажа, и для самолёта.

— Правда, после того раза на заводском аэродроме перестали ставить ограждение, — пояснил Маратович.

— Правильно, мы его с Витей Рындиным и снесли. А эти ребята даже ничего не сломали, — улыбнулся Валерий Евгеньевич.

Даже мы с Колей от таких подробностей не могли удержаться от смеха. Меницкий и Маратович попросили вкратце обрисовать всю ситуацию, но она была практически идентична той самой аварии в Горьком.

— Я думал, что и этот дефект был устранён, — сказал Меницкий, задумчиво почесав подбородок.

Запах керосина стал усиливаться с каждой минутой. Всё больше стала увеличиваться лужа под самолётом. Если предположить, сколько топлива сейчас будет вытекать, то оно может залить очень большую площадь на полосе.

— Давайте в машину и в лётную комнату, — указал на микроавтобус Маратович.

Николай посмотрел на меня, и всё стало понятно. Не хочет Морозов ехать. Он ещё до конца не отошёл от напряжения, хоть уже смеялся и шутил. Но три выкуренных сигареты за короткое время говорят о ещё не успокоившихся нервах.

— Мы пройдёмся, Рашид Маратыч, — сказал я, и Мухаметов возражать не стал.

Облака рассеялись. Над Циолковском вышло солнце. Ветер постепенно стихал. Идти было неблизко от полосы, но Морозову это было очень нужно. Он несколько раз останавливался и делал глубокий вдох. Штанины комбинезона с каждым нашим шагом становились мокрыми от влажной травы. Я старался как-то поговорить с Николаем на совершенно отдалённые от авиации темы, но он предпочитал молчать.

Судя по всему, каждый лётчик по-разному переживает подобные ситуации. Тем более, Морозов ещё недавно говорил, что он в особые ситуации попадал крайне редко. Как всё-таки изменился он за последнее время. Ещё недавно Коля имел неофициальный титул Мистер «Я круче всех». Теперь он как-то скромен. И это настораживает.

— Погода хорошая, да? — спросил я и Морозов молча кивнул. — Как говорится, даже матом ругаться не хочется!

— Но, заставляет задуматься, — ответил Коля.

— Ты сильно переживаешь эту посадку, верно? — спросил я.

— Тебе известно, что у меня не было подобных ситуаций. В этом отношении с твоим опытом не сравнить.

— Да. Счастливчик, что ещё сказать, — улыбнулся я, и Морозов немного повеселел.

— Вух, тяжело на душе, Сергей. Мысль перед посадкой пришла. Сколько бы мы ни летали, нас всегда будет тянуть к земле, к дому. Как у тебя Вера переносит твои полёты?

— Ты сам видел. Сегодня вообще очень сильно переживала. Предчувствие у неё какое-то было. Но в целом держится, — ответил я.

— А вот за меня не переживают. Однажды во время ссоры, мне жена и вовсе сказала, что быть женой военного лётчика выгодно. Погибну, орден дадут посмертно и детей не бросят. Мол, я и после смерти много пользы принесу. Вот я сегодня и подумал об этом. За меня даже переживать никто не будет. Отработанный материал.

Блин, надо ж было додуматься такое сказать! Понятно, что ссора была, да и Коля тот ещё фрукт. Но не могу себе представить, каково Морозову было это слышать.

— Коль, да не накручивай себя. Может вам как-то поговорить, развеяться, обстановку сменить? Например…

— Вот я и хочу на природу выехать, — перебил меня Коля.

Просто с языка снял!

— Это вообще отличная идея! Всю группу соберём с жёнами и подругами. Шашлык, речка, удочки, закидушки, уху сварим. Вторые половинки познакомятся между собой.

— Заодно и машину мою обмоем, — предложил Морозов.

— Ого! А ты чего молчал? — поинтересовался я, поздравляя Колю с покупкой.

Наш товарищ стал счастливым обладателем ВАЗ-2106. По его словам, пришлось ему потратить все чеки Внешпосылторга в «Берёзке», чтобы приобрести желанный автомобиль.

— Приобрёл машину, а так и не езжу на ней. В гараж поставил и всё, — признался Морозов.

— Значит, нужно как можно быстрее обмывать. И ты поездишь заодно.

Когда мы вышли к стоянке самолётов, внимание техсостава было обращено в нашу сторону. Кто-то даже удивился, что никогда не видел лётчиков, шагающих по бетону. Только на машине или в кабине самолёта. Сильное заблуждение!

Как только я и Николай вошли в лётную комнату, к нам тут же бросились все наши товарищи расспрашивать о произошедшем. Вновь мы пересказали всю аварийную ситуацию, но этого оказалось мало. В кабинет постоянно заходили всё новые и новые люди. Пришёл даже преподаватель Адмиралов, который пожелал узнать всё до последнего параметра на касании.

Глеб Артакович тут же предположил, в каком месте произошёл прорыв трубопровода и вспомнил об аварии Меницкого.

— Совсем уже обалдели! За четыре года вторая подобная авария, а на заводах и не чешутся исправлять недостаток, — возмутился Артакович. — Наверняка, доказательств требовали, чтобы всю серию истребителей исправить.

— Теперь у них есть ещё одно доказательство в лице залитого керосином самолёта, — ответил я, выпивая стакан воды.

Пока заканчивалось обсуждение нашей посадки, большая часть коллег покинули лётную комнату, оставив здесь только инструкторов и слушателей.

Только сейчас вспомнил, что нужно позвонить Вере, а то опять будет названивать.

Я набрал её рабочий номер телефона и стал слушать гудки. Один, второй, но к телефону никто не подходит. От чего-то я стал немного потеть. Возможно, это из-за прогулки на свежем воздухе, и нахождения после в тёплом помещении.

Иван Швабрин вопросительно посмотрел на меня, понимая, куда я звоню.

— Не берёт? — спросил он, наливая себе чай.

— Пока нет.

Ещё пара гудков и меня это начало настораживать. Может, пошла к Пчёлкину? Я положил трубку и решил выждать время.

Переодевшись и освежившись в душе, вернулся в лётную комнату. Страсти на тему нашей с Морозовым посадки улеглись. Комнату снова наполнил приятный аромат растворимого кофе, а также звуки прихлёбывания чая.

За бильярдным столом шла очередная партия между Лоскутовым и Купером, во время которой вовсю строились планы на выходные дни.

— Едем ко мне в Радово. С меня мангал, шампуры и зона отдыха, — предложил Лоскутов. — У меня жена будет рада.

Гена уже и список начал писать из того, что необходимо купить. Однако были и другие массовики-затейники.

— Ай, Генчик, так нельзя. Я тоже хочу организовать отдых. Едем все на Быковку. Там место есть просто самое-самое. Я вам как подмосковный грузин это заявляю, — перехватил Зураб пальму первенства в предложениях об отдыхе.

Купер список не стал писать, поскольку он у него уже был заготовлен. Пугало в нём две цифры.

Первая — это по два литра алкоголя на человека. Какого именно, Зураб не уточнял. Вторая — по два килограмма мяса, и тоже на человека.

— Неа, погоди. Мы не с Поволжья, Купер, чтобы столько есть, — остановил Иван зачитывание списка на моменте, где Зураб предложил ящик огурцов достать.

Швабрин, завидев, что я продолжаю мучить телефон, подошёл ко мне.

— Сейчас Вань, — сказал я и стал слушать очередную порцию гудков.

— Тебе к Гурцевичу надо зайти. Он просил срочно, — шепнул Иван.

— Мне жене надо позвонить. Я обещал.

В этот момент трубку на другом конце подняли.

— Лётная станция! — прозвучал недовольный женский голос.

— Добрый вечер! Веру Родину можно услышать? — спросил я.

— А кто это? — переспросили у меня.

Судя по голосу это была Сара.

— Муж. Веру позовите, пожалуйста, — настойчиво повторил я.

— Это вы Серёжа? Так хорошо, что вы позвонили. Верочка наша… кхм, точнее ваша, ушла. Прям убежала. Начальство её отпустило, — сказала Сара с хитрецой в голосе. — Вы не расстраивайтесь. Она домой, наверное, пошла.

Меня эта информация слегка удивила. Согласен, что я сам ей сказал не волноваться, но чтобы уйти с работы раньше времени нужна веская причина.

— Ей не здоровилось?

— Серёженька, я же не доктор, но она очень быстро убежала. Мы, женщины, так торопимся не просто так, — перешла на шёпот Сара.

— Спасибо. Всего хорошего, — ответил я и повесил трубку.

Спокойно выдохнув, постарался отбросить от себя плохие мысли. Но в них постоянно врывался белобрысый человек с голубыми глазами и прожигающим взглядом. Егор Алексеевич уже и ментально меня достаёт, хотя не находится рядом.

— Сергей, иди к Гурцевичу. Он уже минут десять тебя ждёт, — сказал Иван, отхлебнув чаю.

— Дай воды глотну, а то не по себе чего-то.

Действительно, один телефонный звонок и сразу, как поменялось у меня настроение. Только что был рад, что остался жив и спас машину. Потом строили планы на выходные и уже ощущал запах жареных шашлыков. Слюни пускал практически. И тут эта Сара! Может врёт, жучка крашенная?

С этими мыслями я пошёл в кабинет Гурцевича. В истинной причине вызова сомнений не было — доложить все обстоятельства аварии. Только один нюанс, почему меня одного вызывают. Летели ведь вдвоём.

Я постучался и, получив разрешение, вошёл внутрь. И тут в душе стало гораздо теплее.

— Наконец-то, — воскликнула Вера, вскочившая с дивана и рванувшая ко мне.

Я не успел ничего понять. Гурцевич сидел за столом и пристально смотрел на меня. В его взгляде можно было прочитать одно-единственное слово — «бардак».

— Вот видите, Вера Вячеславовна, всё в порядке. А мне уже из Владимирска звонят, из бюро Яковлева Пчёлкин звонил. Все за вас переживают, Сергей Сергеевич. Зачем так жену заставлять волноваться? — произнёс Вячеслав Сергеевич, готовый разорвать меня на части.

Я попытался Веру успокоить, но она вцепилась в меня и не отпускала. На столике перед диваном стоял налитый чай, к которому она почти не притронулась.

Такая же ситуация была и с напитком Гурцевича, стоявшем рядом с ним. В очередной раз он не смог выпить горячий чай и довольствовался холодной жижей.

— Я волновалась. Побежала сюда в лётную комнату, а тебя нет. Ваня успокаивал, а из какого-то динамика я твой голос услышала. Тут вошёл Вячеслав Сергеевич, увидел меня и отвёл сюда.

Понятно, почему так сделал Гурцевич. В лётной комнате стоит динамик прослушивания рабочего канала. Ребята слушали и следили за сообщениями. А тут появилась Вера в самый критический момент.

— Вер, ну нам надо бы уйти. Мы мешаем работе, — тихо сказал я, ловя уничтожающий взгляд Вячеслава Сергеевича.

— Да уже не торопитесь, ребята, — махнул рукой Гурцевич, и поднёс ко рту холодный чай.

— Правда? Мы можем ещё посидеть? — переспросила Вера, и начальник школы чуть чашку не уронил на стол.

Конечно! Я за сегодняшний день был в кабинете начальника школы больше чем, за все остальные дни вместе взятые. Он очень рад меня видеть!

— Верочка, мне кажется, я сегодня пораньше уйду с работы, — улыбнулся я и посмотрел на Гурцевича.

— Да. Я сегодня вашего мужа раньше домой… отпускаю. Много сегодня работал, — сказал Вячеслав Сергеевич, пытаясь быть добрым.

— Ой, спасибо. Я просто перенервничала так.

— Пустяки, Верочка. Он… заслужил, — кивнул начальник школы, проговорив последнее слово сквозь зубы.

Я понял, что нужно исчезать. Причём делать это как можно тише и быстрее. Тем более, в кабинете снова зазвонил телефон.

— У него так часто телефоны здесь звонят. Как в справочной практически, — шепнула мне Вера, когда мы выходили в коридор.

— Занятой человек… — начал говорить я, но тут же прервался, услышав громкий голос из кабинета.

— Родины, а ну назад! — воскликнул Гурцевич.

Очень странно, что позвали именно двоих. Как будто позвонивший знал, что мы с женой в кабинете у начальника школы.

Вернувшись к Гурцевичу, мы обнаружили его всё ещё общающимся по телефону. Он что-то быстро записывал в рабочую тетрадь и внимательно слушал собеседника.

— Именно вдвоём? Что это всё значит? Ого! Даже так! — удивился Вячеслав Сергеевич и посмотрел на нас округлившимися глазами. — Я вас понял. Всего доброго.

Гурцевич положил трубку и расслабил галстук.

— Честно? Сергей, ты уже мне как родственник. Я про тебя всё знаю. И про вас Верочка тоже, — улыбнулся начальник школы.

— Ну… вы хороший человек, — проговорила Вера, мило улыбнувшись.

Вот как ей не восхищаться, когда она так улыбается. Даже Гурцевич подобрел и моментально успокоился.

— Ладно. Дело серьёзное. В понедельник вас обоих вызывают в Москву.