Насыщенная на события получается весна этого года. Что ни день, то серьёзный разговор, новости или задания. Вот теперь одно из них и привело меня с Швабриным в кабинет начальника школы испытателей.

Вячеслав Сергеевич продолжал внимательно слушать своего собеседника, позвонившего ему в кабинет. Через открытое окно поступал свежий воздух, но остудить пыл Гурцевича никак не получалось. Чем дольше мы смотрели в его проницательные глаза, тем больше они наливались злостью.

— Так. Что было дальше? — громко спросил он, взяв чашку остывшего чая и поднёся к губам. — Угу.

Гурцевич отпил чай и скривился, поняв, что он совершенно холодный. Сколько же он разговаривает по телефону?

— Вот прям так? — продолжал удивляться Вячеслав Сергеевич.

Иван пытался вытянуться в струнку, но груз напряжения сгибал его в вопросительный знак. Я же старался пока не думать о предстоящем разговоре.

Обратил внимание на интерьер кабинета — огромное число различных моделей самолётов, фотографии славной истории школы и целый ряд портретов предыдущих начальников. Юрий Андропов, как и полагается, на своём месте за спиной Гурцевича. На телевизоре в углу, звук приглушён максимально, но можно разглядеть, что именно показывают на центральном телевидении — шёл концерт, в котором на сцене живо отплясывали лезгинку.

Тишина в кабинете нарушалась редким чириканьем птиц за окном и сопением Гурцевича.

Сейчас бы на улицу и просто пройтись, никуда не спеша. Может, и правда нужно было выпросить отпуск у начальства или какой-нибудь больничный на пару дней? Но слишком много ещё нужно изучить, да и Веру так быстро не отпустят в отпуск.

Громкий шлепок по столу чуть было не оглушил меня, а Иван и вовсе скривил лицо. Гурцевич этим резким движением прервал мысли об отпуске и вернул меня в кабинет. Где всё так же пахло весной и сигаретным дымом, струившимся из пепельницы.

— И ты считаешь, что я именно так должен сделать? — тихо сказал Вячеслав Сергеевич, посмотрев на нас.

Начинаю понимать, что Егор Алексеевич успел доложить куда надо и представил весь вчерашний день… как ему выгодно. Раз так, то молчать не стоит. Укажем со Швабриным в рапорте всё до последнего слова этого пьянчуги.

— Минуту. Они как раз у меня здесь. Я… я должен их выслушать, прежде чем принять решение. Когда ты был начальником школы, мы своих не бросали, помнишь? — сказал Гурцевич и отложив трубку в сторону. — Родин, что было вчера? У тебя минута. Время пошло.

Управился гораздо быстрее. Вячеслав Сергеевич остановил меня на том моменте, когда я сказал, что Егор Алексеевич пытался сесть на центральный пульт в кабине экипажа.

— Я выслушал командира экипажа. Мне всё стало ясно. Да, да, абсолютно верно. Не знаю, 40 градусов или квасок он употреблял, но вёл себя неадекватно. Хорошо, разберёмся. Счастливо, — закончил разговор Гурцевич и положил трубку.

Начальник школы залпом выпил холодный чай и не скривился.

— Замначальника управления лётной службы звонил. Садитесь. В ногах правды нет, — указал Вячеслав Сергеевич на стулья вдоль стены. — Когда мне вчера Валентина Николаевна рассказала, то не сразу поверил. После твоих слов всё стало понятно.

— Сами поймите, что ситуация была очень нестандартная, — сказал Швабрин. — Телесных повреждений мы ему не нанесли.

— Да? А мне вот тут говорят про… погоди, я записал даже, — сказал Гурцевич и придвинул рабочую тетрадь. — Итак, ушиб лобной части головы с образованием локального скопления излившейся крови и образованием псевдокистозной полости, заполненной свернувшейся кровью. Твою дивизию, что это?

— Вячеслав Сергеевич, думаю, что это синяк на лбу, — ответил я.

— Родин, ты случайно на доктора не учился? — удивился Гурцевич. — Пускай у него хоть рога вырастут. Я спрашиваю, как это произошло?

— Он не пристегнулся и во время взлёта пошёл в кабину, — сказал Иван.

— А чего дверь не закрыли? — спросил Вячеслав Сергеевич, а потом задумчиво посмотрел в потолок. — Можешь не говорить — на этом борту она не блокируется, верно?

— Именно так. В момент набора высоты пассажир слабо держался за кресла и выкатился в грузовую кабину, — продолжил я.

— При наборе высоты на Ан-2 выкатился, значит? Прям как колобок?

— Конечно, — настойчиво утверждал Швабрин. — Я сам удивился, как это он смог. Ещё так быстро…

Вновь зазвонил телефон и Гурцевич дал команду Ивану помолчать.

— Гурцевич. Да это начальник школы испытателей. С кем я говорю? Очень приятно, — поздоровался Вячеслав Сергеевич и начал кивать, слушая, что говорит абонент на другом конце провода.

Судя по тому, что начальник школы нервно постучал пальцами по столу, позвонивший был весьма серьёзным человеком.

— И что вы предлагаете? Нет, у меня нет идей, как мне наказать лётчиков. Знаете почему? Да потому что этому вашему Егору Алексеевичу стоило бы вести себя подобающе. Да, да, вы правильно поняли! И вам не болеть! — закончил разговор Гурцевич и повесил трубку.

Начальник школы встал со своего места, подошёл к окну и настежь открыл его. Комнату сразу наполнил прохладный воздух, но он был необходим Вячеславу Сергеевичу.

— Много раз вам сегодня звонили? — спросил я.

— Четвёртый раз уже. Надоели таскаться с этим «мамкиным оладушком» Егорушкой. То с ЛИИ позвонят, то с 1го управления Министерства. Теперь вот с 10го управления позвонили. Каким боком я отношусь к ним, вообще не понимаю, — развёл руками Гурцевич и прикрыл окно.

— Пускай радуются, что довезли Егора Алексеевича целым, а то он мог и сильнее «пораниться», — сказал я.

— Знаешь, Сергей, а я тут с тобой согласен. Такие, как этот парень думают, что закон можно применять как им надо, — расстроено помотал головой Гурцевич и подошёл к холодильнику.

Он открыл дверцу и вытащил оттуда бутылку «Ессентуки».

— Вячеслав Сергеевич, вы о чём? — удивился Иван, но я толкнул его локтем, чтобы он не задавал таких вопросов.

— Мысли вслух, Швабрин. Просто мысли, — сказал Вячеслав Сергеевич, взял чистый стакан и налил минеральной воды в него. — Водички налить?

В горле у меня лично пересохло, так что от прохладной минералки я не отказался. Иван тоже.

— В общем, так. Работаем дальше. Если нужно, позову, но об этой истории сильно не распространяйтесь. Осталось учиться не так уж и много. Отвлекаться на подобную ерунду я вам запрещаю, понятно? — сказал Гурцевич, и мы с ним согласились.

— Мы пойдём, а то у нас сегодня ещё ночные вылеты, — сказал Швабрин и начальник школы отпустил нас.

И вновь зазвонил телефон. Очень хотелось послушать, что ответит Гурцевич, хотя это могли звонить и не по вопросу полёта на Ан-2.

— Гурцевич. Да, я его начальник. И что? Можете передать Егору Алексеевичу, что если у него слабый желудок, в следующий раз может лететь «Аэрофлотом» или ехать на машине. Я сейчас уточню, — произнёс по телефону Гурцевич и остановил нас жестом. — Вы зачем резкие отвороты делали?

Мыслей было много, но пришедшая в голову первая — оказалась самой верной.

— Птиц много. Прям стаями летали, — ответил я со всей серьёзностью.

— Да. Здоровенные чайки и альбатросы над рекой, — добавил Иван, но Гурцевич на это иронично улыбнулся.

— Птиц было много по маршруту. Да, те самые знаменитые подмосковные птицы. Конечно, больших размеров. Орланы просто! Да не за что, — сказал Вячеслав Сергеевич и повесил трубку. — Свободны, товарищи!

На этих словах мы и вышли из кабинета. Как только захлопнулась дверь, телефон зазвонил снова. Кажется, сегодня побиты все рекорды звонков начальнику школы испытателей. Дойдя до лётной комнаты, Иван остановил меня, чтобы обсудить произошедшее. Из комнаты доносился звучный голос Купера вперемежку с бильярдными ударами.

— Ну, что, пронесло? — тихо спросил Швабрин, остановившись перед дверью.

— Хотели бы нас наказать, мы бы уже об этом узнали.

— Если честно, я не думал, что этот тип рот будет открывать. Пьяный, вёл себя опасно на борту, на фельдшера орал — как таких вообще держат в Министерстве! — возмутился Иван, поправляя воротник лётного комбинезона.

— А ты думаешь, что у секретаря ЦК сын будет плохим? — спросил я.

— Неа. Никогда. Только это тут причём?

— Как раз одного из таких сынов мы с тобой вчера и везли с Луховиц, — подмигнул я, и Ваня совсем обалдел.

— Плохо воспитал его папа. Может, неродной?

Ага, клонированный! Во все времена дети элиты разделялись на тех, кто уважает свою фамилию и на тех, кому не стыдно эту фамилию опозорить.

— Кстати, а ты не запомнил его фамилию? — спросил я.

— И не пытался.

Зайдя в лётную комнату, мы с Иваном расположились на диване, попивая чай и слушая очередную историю Купера. Боря Чумаков с Лоскутовым как раз закончили партию, в которой наш товарищ проиграл инструктору какой-то напиток.

— Я в Кутаиси приехал. Ну, как в Кутаиси, в Цхалтубо вышел. Там надо было кое-что узнать, и брата встретил. На такси брат был!

— Брат в такси работает? — спросил Боря Чумаков, который всегда внимательно слушал истории Зураба.

В этом деле Купер был неподражаем. Вот и сейчас, обычную поездку на такси он превратил в остросюжетный сериал. А всего-то проехал пару километров от вокзала до санатория.

— И дэньги взял! Я ему сказал, что он мне не брат. Прям так и говорю — ты, Заза Джеидзе мне не брат. Мы же с ним и про виноград, и про вино, и про коньяк поговорили. А он мне по счётчику рассчитал! В Грузии, если хорошо поговорили, никто дэнег не берёт.

— Так он твой двоюродный брат? — спросил Иван, только что прекративший смеяться.

— Ай, какой двоюродный! Нет у меня двоюродных братьев, только сёстры, — ответил Купер.

— Тогда троюродный? — уточнил Боря.

— Ой, слушай, что ты пристал с этим братом! Нет у меня троюродных, — возмутился Зураб.

— Погоди, если у тебя нет двоюродных и троюродных братьев, значит, есть родной. Но у Зазы фамилия другая, — рассуждал Швабрин.

— Оу, Вано! В Грузии не так родственников определяют. Хорошо поговорил с генацвале — уже брат!

Вот как его понимать? Всегда удивлялся колориту ребят с Кавказа, а также их гостеприимству.

В лётную комнату вошёл Морозов с задумчивым выражением лица.

— Опять не полетели, — сказал Коля, снимая шлем и укладывая в него маску.

— А что у тебя, должно быть? — спросил я.

— Да в составе экипажа должен был слетать на спарке Су-15. Что-то там всё не идёт. То в одном месте течь, то в другом. Сегодня без полётов, короче. Может, кто возьмёт покататься? — улыбнулся Николай.

— Да все уже вроде слетали, — ответил Иван. — Ты Зураба послушай. Он тут смешные истории рассказывает.

— Вано, генацвале, какой смешной истории⁈ Трагедия. Я брата потерял из-за такси, — расстроено сказал Купер.

Вскоре пришёл и Мухаметов, чтобы сыграть бильярдную партию. Рашид Маратович очень любил погонять шары и играл с каждым из нас поочерёдно. Общий счёт был не в нашу пользу, хоть и нас с Ваней ему обыграть не удалось.

— Морозов, чего там Су-15 «чихает»? — спросил он, натирая кий специальным мелом.

— Сегодня без вариантов. Всё течёт у него.

— Так, а что у тебя ещё по плану? — поинтересовался Маратович, показывая Куперу вставать к столу, и сыграть с ним.

— В составе экипажа на МиГ-31. Площадки, спирали…

— Понятно, — перебил его Маратович.

Купер как раз сделал первый удар. Я вспомнил, что у меня есть в плане полёт на 31ом. Только все мои напарники сейчас заняты по другим полётам. Отчего бы и не слетать с товарищем.

— Рашид Маратыч, давайте со мной слетает. У меня есть в плане такой же полёт, — предложил я.

— Не устал, Сергей? Какой уже полёт за смену? — спросил Мухаметов.

— Третий.

— Думал меньше. Давайте на самолёт, а я изменения дам в плановую, — сказал Маратович и мощным ударом загнал шар в лузу.

Мы начали собираться, как на телефон в комнату позвонили. Боря взял трубку и посмотрел на меня.

— Серый, это Вера, — прикрыл он микрофон.

— Давай, — ответил я и взял трубку. — Да, Верочка.

— Серёжа, у тебя всё хорошо? — спросила жена, сильно волнуясь.

— Всё в норме. Ты чего так переживаешь?

— Да… неважно. Опять на вылет? Третий раз? — возмутилась Вера.

Что-то она нервничает. Давно такого не было.

— Я и больше летал, дорогая. Не волнуйся. Прилечу, позвоню, хорошо?

— Да, само собой. Целую тебя, Серёж, — ответила супруга, и я положил трубку.

Выйдя на улицу, первым делом посмотрел на небо. Натекала кучевая облачность, но без каких-то признаков дождя. Ветер слегка усилился, но кожаная куртка хорошо удерживала тепло и не пропускала воздух.

— Коль, борт, на котором полетим, эталонный. Там есть особенности, — сказал я.

— Да, знаю. Летал на этом борту под номером 504. Первый МиГ-31, на котором в ЛИИ уже весь комплекс отработали испытаний.

— Только сначала лётчики фирмы МиГ.

— Само собой.

Чем ближе подходили к стоянке, тем сильнее ощущался запах рабочих жидкостей и керосина. Кажется, что ты настолько сильно голоден до полётов. И вот этот ни с чем несравнимый аромат, смешанный с запахом влажной травы и звуками проносящихся над полосой самолётов, привёл тебя к твоей летающей машине.

Рядом с ней уже толпились техники, а на соседней стоянке народу было в разы больше. Свой полёт только что завершили испытатели из конструкторского бюро МиГ. Среди огромного числа техников и инженеров мы разглядели Федотова и Валерия Меницкого, ещё одного известнейшего лётчика, с которым мне удалось пересечься в Шинданде.

— Интересная какая у них спарка МиГ-21, — сказал Николай.

— Да. Очень модернизированная, — улыбнулся я.

Тот самый МиГ-21–81, следующий этап улучшения легендарной машины. Кажется, это тот самый борт, на котором мне удалось полетать в Панджшере. Думаю, что этот самолёт вполне может и понадобиться дружественным странам.

Преодолев несколько земляных валунов, мы оказались рядом с нашим МиГ-31. Инженерно-технический состав заканчивал подготовку, а мы с Колей пошли осматривать самолёт. Сегодня он уже слетал трижды, как мне доложил техник.

— Не жалеют, бойца, — улыбнулся Николай, заглядывая в воздухозаборник. — Здесь, наверное, ещё и катапультирование раздельное?

— Да. Странно, что ты такие вопросы перед полётом задаёшь, — посмеялся я.

— В голову просто пришло. Просто уже столько машин перепробовали и каждая по-своему уникальна и особенна.

За спиной послышались чьи-то разговоры, и я повернулся. В паре десятков метров уверенной походкой и активно жестикулируя, шли Федотов и Меницкий. Коля даже решил волосы пригладить, будто красивую девчонку увидел и боится показаться некрасивым.

— Сергей, как дела? — поздоровался со мной Федотов, а затем пожал руку и Морозову.

— Всё хорошо, а у вас?

— Жарко, как видишь, — посмеялся высокий и плечистый Меницкий.

Александр Васильевич, как всегда, был в кожаном комбинезоне и протирал залысину. Меницкий же расстегнул свой комбинезон нараспашку, охлаждаясь на весеннем ветру.

— Как ребята дела? Учёба продвигается? — спросил Федотов.

— Без замечаний, — буквально доложил Морозов.

Как будто первый раз видит столь известных лётчиков! У нас теоретические занятия эти двое несколько раз вели.

— Не напрягайся, парень, — похлопал Колю по плечу Меницкий.

Мы ещё пару минут пообщались и за «большими» людьми подъехал микроавтобус «Раф». Только когда автомобиль отъехал на достаточное расстояние, Морозов расслабился.

— Ты бы не хотел у них работать? — спросил Коля.

Не говорить же ему, что меня и Швабрина уже рассмотрели к распределению туда. Однако это всё пока что слова.

— Хочу, но сейчас нам надо лететь. Хватит прохлаждаться, — сказал я и подтолкнул Морозова к стремянке.

Запуск произвели, запросили выруливание, и через несколько минут я уже прогревал двигатели на исполнительном старте. Не первый раз уже я в кабине этого настоящего чуда инженерной мысли. С каждой секундой чувствуешь, как этот самолёт хочет разогнаться по полосе и взлететь как можно выше. Быть в небе быстрее всех и не останавливаться.

— Секундомер… время, — сказал Коля по внутренней связи.

— Гордый, 088, взлёт, форсаж, — запросил я в эфир.

— Взлёт разрешил, — ответил руководитель полётами.

Разбег по полосе. Морозов следит за скоростью и докладывает о её изменении. На указателе 380 км/ч, нос поднят, и я аккуратно отрываю самолёт от ВПП.

— Шасси… убрано, — проговариваю я по внутренней связи. — Набираем 600 метров.

Форсаж выключил. По команде руководителя полётами отвернули в пилотажную зону. С Николаем договорились, что маневрирование будем выполнять поочерёдно. Чтоб ему в задней кабине было не скучно.

Уже идёт 20 минута полёта, а нам ещё крутиться и крутиться. Морозов даже расстроился, что так долго придётся летать.

— Ты же хотел больше налёта. Вот и получай, — посмеялся я.

— Вынужден согласиться, — ответил Коля.

Самолёт хорошо входит в один разворот за другим. Ограничений по углу атаки и крену не превышаем, а Морозов и вовсе держит все параметры на градус, а то и два меньше, эксплуатационных. Ещё минут десять работы и можем возвращаться. Краем глаза смотрю за топливом. Всё же отложился в памяти у меня тот случай с опасной вибрацией двигателя. Сейчас показания в норме. Однако топливо расходуется быстрее, чем это должно быть. Гораздо быстрее.

— Коля, секундомер, — сказал я.

— Уже включил. Топливо? — спросил он.

— Точно так. Слишком быстро уходит.

Ритм расхода топлива меняется всё больше и больше. Задание надо прекращать.

— Гордый, 088, задание прекратил, топливо быстро уходит, — доложил я, разворачиваясь в сторону аэродрома.

— Вас понял. Остаток ваш?

Определить было сложно, поскольку показания топливомера и расходомера менялись постоянно. И всё в сторону убывания.

— Остаток 10, но быстро уходит.

— Понял вас, — ответил руководитель полётами.

Пока с ним разговаривали, килограммов 200 керосина успели потерять. До аэродрома ещё лететь и лететь, а у нас темп расхода порядка тонны в минуту.

Топливо продолжало быстро уходить. Двигатели перевёл в дроссельный режим. Пытался выбрать более экономичный вариант полёта. В эфир постоянно запрашивали с земли, но сейчас было совсем не до них.

— Гордый, 088, посадка с ходу, как приняли? — вышел я в эфир.

— Понял, обеспечим, — громко сказал руководитель полётами, и радиообмен прекратился полностью.

Не знаю, попадал ли кто в подобную ситуацию. Мысли сейчас были только о том, чтобы аэродром появился как можно быстрее. Это даст хоть какую-то уверенность в счастливом исходе полёта.

Дальность 25 километров и стало совсем всё печально. Показания топливомера были уже рядом с отметкой «500 кг-0». Ещё немного и стрелка начнёт болтаться между этими значениями. Через минуту выключатся двигатели и на этом всё.

— Коля, давай прыгай! Дальше я сам, — дал команду Морозову, но ответ меня поразил.

— Или вместе — садимся. Ну, или… ложимся, — ответил он, придав окончанию фразы похоронный оттенок.

Из того самого «ложимся» ещё никто не возвращался.