Тронулись на Троицу к Крестовской заставе на другое же утро. Елена Оковалова – в повозке при одном немце-вознице. Тарас при повозке – на своей Серке. Немецкая рота – вослед пешим строем. В иное время ночевали бы по-барски при царских чертогах на пути в Сергиеву обитель, но чертоги и в Мытищах, и в Софрино были сожжены. Для пущей скрытности находили у дороги заросшие, защищенные от ветра низины, для Елены ставили небольшой шатёр.

Дорога, в иной век самая людная, по большей части казалась вымершей. Да уж и при выходе из стольного града на Троицкой той дороге разбегались люди кто куда при виде повозки и немецкой роты.

Редкие встречные путники – что пешие, что конные-гужевые – при виде того сугубого немецкого строя, блестевшего шлемами, растекались прочь с дороги так, что и криком не поздороваться. Позади же вовсе никого не видно было – догонять боялись за версту.

Однако ж не все. Порой попадались во взор неизвестные толпы, вооружённые чем попало, кои по одежке никаким сословием не признать. По платочкам виднелись во всякой беспутной гурьбе и шустрые бабы неясного предназначения. А однажды, уж на третий день пути, небольшой татарский чамбул, словно большой пыльный вихорь подлетел со стороны, пригляделся, стрелы покидал. Тарас тотчас спрыгнул с Серки в повозку и с радостью прикрыл собой Елену. Встречь стрелам немцы грохнули мушкетный залп. Елена ойкнула и уши ладошками зажала. Лохматые татарские бахметки пугнулись, кого-то и достало, клюнуло пулей – качнулся один-другой-третий в седлах, но пасть свои же никому из раненых не дали, поддержали со сторон руками, покричали горлами и унеслись.

Поля по сторонам от дороги жаловались на смутное тяжкое время – иные полосы не были убраны, иные, в самой близи разбитых придорожных деревень, где бурей прошлись лихие всадники грабежа, втоптаны были в землю, иные горели. Дымы пожаров курились и по окоёмам всей земли.

Первый день Елена немотствовала и была совсем как неживая. На еду мотала головой, сжав губы, только воды пару раз попила. Глядела вперёд невидяще. А Тарас рядом с повозкой и смотреть на девушку страшился – как бы не заметила его взора да и не прогнала прочь в беспамятстве. Поставил ей под сумерки шатёрик Тарас, устроил в нём ночлег, какой положен, сам тотчас вышел. Повозку подогнал немец вплотную к шатру. Тарас подставил локоть – помочь девице спуститься, но Елена только взмахнула косо ручками, как юный птенец, соскочила, пошатнулась немного и канула в шатёр…

Немцы пару малых костерков разжигали на ночь. Тарас посмотрел на Ганса, а тот отвернулся: мол, моё дело каменной стеною шатёр окружить и отбить всякого вражину, который сунется, а ты уж сам думай, что делать, раз к девице простым слугой-холопом приставлен.

Наутро Елена вышла из шатра – видно было, что всю ночь глаз не смыкала. Наверно, молилась.

Красными болезненными очами она посмотрела на мир, сощурилась до судорожной ломоты морщинок над переносьем, поднялась в повозку… попросила едва живым голоском закрыть её потеплее, что Тарас и выполнил на лету, и только повозка провернула раз колёсами, как провалилась в сон-забытье.

Тарас слышал, что дышит девица мирно, видел, что сон её глубок и целителен, а значит, не проснётся она долго – и теперь уж осмелился налюбоваться ею вдосталь. Личико Елены заострилось, стало вдесятеро красивее, кожа благородно бледнела – и вся она теперь, накрытая тяжелой волчьей шкурой, гляделась не купеческой дочкой, а настоящей княжною… Пропадал совсем Тарас – и теперь уж сам ведал ясно, что пропадает, и уж грезил дорогой, как бы ему пропасть под стать истинному лыцарю – в жарком бою за её честь супротив тьмы татар-бусурман или клятых ляхов. А что ему ещё оставалось? Не отдаст же крепкий купец Андрей Оковалов свою сестру, зеницу ока, за него – никакого не заморского князя, а нищего, лишь при доброй сабле да потешной кобылке-бахметке, низового козака!

Уж солнце второго дня пути начало клониться к закату, когда Елена вдруг открыла глаза, шумно вздохнула, встрепенулась и стала оглядываться. В первый миг она проскочила взором мимо Тараса и, обернувшись, увидела куда более знакомое лицо – немецкого сотника Ганса.

– Ганс, во вир зинд? – обратилась она к нему. (То есть спросила, где ж они очутились.)

Сердце в тот миг у Тараса поморщилось так, как никогда с ним не бывало.

– Ауф хальбем вег цум клостер, фройляйн Хелен, – по-солдатски ровно и четко отвечал Ганс, считая, что полпути до Троицкой обители пройдено.

– Данке шон, Ганс, – улыбнулась Елена и, поворачивая головку наконец приметила ехавшего рядом Тараса: – А, здесь и ты, Тараска, вот и хорошо! – Взор её ещё острее прояснился и вдруг пал на люльку Тараса. – А вот что у тебя? Трубка? Так ты не курил ни разу!

А и правда, Тарас так и не полюбил курить трубку, подаренную ему старшими братьями, хотя, бывало, посасывал за дружбу и тютюном делился. Дым застил ему взор, мешал видеть мир. А трубка была знатная, резная, с волчьей мордой.

Тарас с радостью рот открыл, про люльку рассказал… а потом пошло и про братьев, кто из них чем славен, и про отца. Впрочем, долго баять Тарас не умел и запнулся вдруг.

– Нет, нет, ты не молчи, ты давай рассказывай больше, – прямо потянулась к нему из повозки Елена, – грей мне душу, заговаривай да рассеивай. А то как тятю вспомню, так словно Полкан клыками сердце стиснет. Вся душа вон! Говори! Не молчи!

Вот уж подвиг вышел Тарасу – потруднее, чем Базавлук стежками от берега к берегу мерить. Но уж старался Тарас. Успел про всё рассказать, что помнил, у него уж и сухой язык нёбо рубанком драл.

Кушать вдруг захотела Елена. Запасы, братом снаряженные, теперь беспрестанно изводила, не вылезая из повозки. Раскраснелась. А к сумеркам в повозке же и заснула беспробудно.

Теперь уж всерьёз попереглядывались Тарас с Гансом. Грех на себя взяли поровну: в четыре руки бережно устроили Елену на той же волчьей шкуре и отнесли в шатёрик.

На другой день под вечер, уже после малого татарского вихря-чамбула, отчетливо послышались колокола Троицкой обители преподобного Сергия. Прибавили ходу. Православные перекрестились на звон. Да и все вздохнули было с облегчением, однако ж выдохнуть не успели, как в тыл дохнула настоящая беда.

Второй раз в жизни дохнула хищным жаром незримая пасть прямо в лопатки Тарасу. Он обернулся и увидел позади над лесом большое крыло серого, с белыми клубами дыма… И вдруг из того дальнего леса на просторный некошеный луг стала стремительно изливаться конная лава – вся в каких-то красных и жёлтых пятнах, похожих на бегущие огни.

Немцы тоже поворотили головы.

– Флюк! – выдохнул Ганс.

– Хто там? – невольно вопросил Тарас.

– Тофель! – буркнул Ганс. – Диаволь!

И правда, конница та не иначе как бесовской была. Дикая охота! Трава на лугу была высока и путана по осени, а кони летели, будто не ведая помех, будто не по земле, а прямо по верхушкам трав и летели, затапливая великим числом луг и заворачивая к дороге. Так мчится степной пожар.

Зашевелилось немецкое железо.

– Форвартс! Лауфмарш! – гаркнул Ганс, указав рукой на дорогу.

Повозка помчалась, Тарас невольно прибавил ходу, а и Ганс бегом на своих длинных ногах не отставал. Кнехты гулко топотали в арьергарде.

Маневр был ясен. От дьявольской конницы не уйти, но впереди слева крыло леса переходило в подбитый снизу кустами перелесок, который рассекала дорога, а справа перелесок уже больше кустами скатывался в лог. Немцы устремились заткнуть то «игольное ушко».

Достигли быстро. Возница тотчас соскочил на землю и снова стал строевым кнехтом, схватив свою пищаль.

– Зи зитцен ан зайнем платц! – гаркнул Ганс Тарасу и ткнул пальцем в повозку. – Ты есть на то место, шнелль.

Тарас прямо с Серки перелетел на место возницы, оглянулся: конная лава текла стремительно, вот-вот норовя затопить дорогу, хвост её ещё оставался в лесу – уже виднелась туча не менее полутора тысяч верховых!

– Багато бісів! – охнул Тарас. – Розкидати можуть![48]

Ганс всё понял – и, видно, не только Тарас, но и Елена впервые увидела его хищно-весёлую улыбку.

Длинную для воина речь выпалил Ганс и поклонился Елене. Два слова только и понял тогда Тарас – «фройляйн Хелен». Много позже вспомнил он ту речь и спросил Елену, что сказал немец. А сказал он вот что:

– Умереть за фройляйн Хелену – юбер аллес! Превыше всего! Честь превыше жалования!

Елена же перекрестила немца и сказала с чувством:

– Готт хелфе дир, Ганс! Да поможет вам Бог, Ганс!

И приподнявшись, осенила крестным знамением и всех кнехтов, уже закрывавших собой дорогу меж деревьями:

– Готт зенге зие, тапфере кригер! Да благословит вас Бог, храбрые воины!

Ничуть не покорёжило кнехтов-лютеран православное крестное знамение, и единым сердцем, едиными усты, как на параде, они гаркнули в ответ:

– Готт мит унс!

Как в сказке, бросишь через плечо гребень – вырастет на пути злой силы лес. Так и тут волшебным тем гребнем встали поперёк дороги немецкие кнехты.

Помчалась к Троице повозка с Тарасом-возничим. Понеслась рядом Серка.

Вскоре послышался позади прощальным окликом голос Ганса:

– Фуер!

И тотчас догнал ком гулкого пищального залпа.

Повозка мчалась, Серка – рядом. Охи мушкетных залпов догоняли их ещё дважды.

Тарас обернулся. Глядь, а справа прямо сквозь перелесок вынесла нечистая сила десятка полтора всадников. Впереди – сам предводитель, мчавшийся клювом всей лавы: с огромным, как крыло, огненным воротником, в алой шапке с алыми перьями, чёрном жупане и в невиданно жёлтых сапогах. Усищи его разлетались в стороны над диким оскалом. Он, видно, сразу почуял, что непростую девицу немецкой ротой в дорогу снабдили, и, прорвавшись с фланга с самыми скорыми своими головорезами, тщился догнать-таки повозку.

Уж было видно Троицкую обитель с посадами, немного оставалось до спасения, но уж больно летуча была погоня. Осадил Тарас мерина, соскочил с повозки и отчаянно строго повелел своей госпоже:

– Пані, жваво до мене в сідло![49]

Умна была Елена. Все, как есть в жизни, видела сама – соскочила молча с повозки, протянула руки к Тарасу. Он подхватил её одной рукой и приподнял, поразившись и обрадовавшись её легкости. На ходу поправил лук, чтобы поудобнее было сзади девушке.

– Я удержусь, не бойся! – крикнула она прямо в ухо Тарасу, умело устроившись позади.

И понеслись! Крепко обняла Елена козака, крепко держалась за него – чего ещё для счастья тому надо! Только бы не жестокой погони! Но и так уже был счастлив насмерть Тарас – всем теплом тела своего и всем жаром души своей прижалась к нему девица, в нём одном, да в воле Всевышнего всю свою жизнь полагая. Её дыхание обжигало Тарасу шею, а сердце Елены словно билось уже в нём самом, в молодом козаке, в его теле, рядом с его сердцем. Несся Тарас с девицей уж и не на Серке, а на ветре и на птице Сирин.

Верил Тарас своей Серке, знал, что любым логом уйдёт, где аргамак и ноги, и шею себе сломит. Да не видать было таких спасительных логов и лощин, а посады впереди казались вымершими – все уже позабивались кто куда при виде гона на дороге.

Уже через полверсты уразумел Тарас, что тяжела ноша Серке, не аргамак она. И тотчас осадил её и соскочил с седла.

– Что ты?! – испуганно воскликнула Елена и невольно двинулась к нему, словно валясь с седла.

– Тримай повіддя! Сірка винесе! – крикнул Тарас девушке, удержав её и ткнув её в руки поводья. – Швидше! Тримайся, якщо що, за шию![50] Скачи!

– А ты? – болью отозвалась Елена.

– А я їх тут притримаю[51], – пообещал Тарас, глянул в сторону обители: можно успеть! – Скачи!

– Ох, Тара-аска! Спаси тебя Христо-ос! – выдохнула Елена и только мазнула ручкой по лбу Тараса, как елеем чудесным мазнула.

Тарас выхватил самопал из ольстры, подвешенной к седлу, и хлопнул Серку по крупу:

– Винось, рідна!

Понеслась Серка, унося к Троице девушку, коя теперь своей молитвою, верно, уже не одну душу спасала.

Тарас глянул: теперь успеет Серка. Вздохнул легко – и повернулся лицом к смерти своей.