Мало ещё жил на свете Тарас, и ни к чему он ещё в жизни не прилепился к такому, чего ради жизнь стоило чересчур жалеть… а боли он не страшился никогда.

Да и чего жизнь-то беречь, коли всё равно не видать ему своею суженой так полюбившуюся Елену. Разве отдаст её старший брат ему, низовому, простому без потайной скарбницы со златом, козаку? Кто он, Тараска? Не принц же датский! А вон матёрый немецкий кнехт Ганс ни себя, ни роты за неё не пожалел. Чем же хуже немецкой роты низовой козак?

Дикая охота мчалась прямо на него, Тараску, не сбавляя маха! Видел круто сбитый, рослый лях-предводитель – с усищами-ветлами, с кровавым крылом широкого ворота, в невиданных желтых сапогах, – что уж не настичь ему лучшую добычу. Уходила от него и его венгерского жеребца стрелою к стенам Троицы мелкая, да прыткая Серка со своею невинною ношею. А теперь он игру себе нашел: да вот и поиграть с отважным на вид козачком, застившим дорогу. Он, черножупанный дьявол, и сабли не выкидывал – только скалился по всю свою ляшскую пасть под сверкавшими очами и алым пером на шапке. Любопытно ему стало – соскочит козачок с дороги или даст себя смести. Ни в то, ни в другое не верилось хищному ляху – вот и решил посмотреть, как оно случится.

Тарас тем временем успел многое: осмотреться живо да убрать под подходящий придорожный куст и лук свой, и саблю. Оставил себе только отцов черкесский нож и занялся самопалом. Проверил, не выпала ли пуля с пыжом, остался ли порох на полке после скача. Самопал был готов к делу.

Вздохнул Тарас поглубже, придержал выдох и поднял самопал, целя ляшскому предводителю в грудь. А тот только веселее оскалился и глазами засверкал.

Дождался Тарас нужной ширины цели… Пшикнуло сначала – и бухнул самопал, выплюнув рубленую пулю, а с ней облачко дыма.

И увидал Тарас сквозь облачко, как в тот же миг, сам звук выстрела упредив, нырнул лях-предводитель влево, прямо под шею своего коня.

Не нашла пуля его груди, полетела дальше и выше. Видел её полёт Тараска. Следом за ляхом скакал иной рослый всадник, видом литвин. Пуля, ещё немного поднявшись в полёте, ударила его точно в кадык. Разлетелись хрящи. Мотнул литвин головой вперед, и тут же назад запрокинулась его голова, выхаркнув вверх петушиным гребнем крупные алые брызги… а уж и весь литвин опрокинулся назад.

Первый раз убил Тарас в своей жизни живого человека. В иной час, может, и вывернуло б его с непривычки, но тут не до лишних чувств было.

Вспомнил Тарас последнюю молитву московского купца Никиты Оковала: «Боже, милостив буди мне грешному». Бросил он самопал да с тою молитвою и выхваченным черкесским ножом кинулся умелым кубарем прямо под ноги коням.

Себя не запомнил Тарас в те мгновения – остались в его памяти лишь крупная рябь конских ног, крепкие их тычки. Большим ножом он успевал отводить вскользь сабельные отмашки, но и сами всадники не очень-то саблями понизу стегали, боясь в толчее товарищу или коню его кусок ноги отмахнуть.

Сам-то Тарас не то чтобы ещё убить кого хотел, катаясь по земле меж коней и взмахивая ножом, – напротив, чем больше толчея всадников, тем легче да дольше самому живым было остаться. Только такая игра долго продлиться не могла.

Чудилось Тарасу, что стали кликать его по имени, да не откликался, решив, что черти блазнят на его погибель.

А и вправду уж кликали: среди самых лихих всадников той диавольской лавы нашлись козаки из куреня, что ушёл на Москву раньше. Они запомнили Тараса и его причуды на Сечи.

Вдруг, как громом с неба, грянул хриплый глас:

– Пьершен! Кольцо!

Вмиг раздались всадники, вмиг взяли Тараса в карусель – и он оказался в центре плотного конного круга.

Всадники держали сабли так, чтобы отбить боковой наскок пешего, но убивать Тараса тоже не собирались.

В очах Тараса плыло – не разумел он уж, движутся ли всадники перед ним по кругу или его самого ведёт.

– Ей, Тараска! Або не визнаешь?

Тарас повёл головой, не понимая, кто спрашивает – в ушах его гудело, да и всё тело теперь гудело. Увидал он наконец вроде как знакомую голову:

– Ти, чи що, Богдан? – спросил.

– Визнав! – даже с облегчением вздохнул знакомый козак. – Ти чого тут чудішь?

– А ви, що, чи не чуділі? – как всегда, просто удивился навстречу Тарас.

– Ось, пане полковнику, про кого ми тобі розповідали[52]… – обратился козак Богдан в сторону и выше. – А тут його і чорти принесли.

– Глову оберни! – услыхал Тарас хриплый, но гулкий голос и повернулся на него.

Теперь перед Тарасом и над ним высился в подёрнутое первой осенней дымкой небо тот грозный разусатый лях с кровавым воротом на вороном жупане да в цыплячье-желтых сапогах. Уж потом Тарас узнал, что рассказывали козаки своему бешеному предводителю про лихих сечевиков, которых бы в самый раз было принять в дикую хоругвь, вспомнили и его, необычайно шустрого билявчика, – лучшего разведчика да вестового не найти. А вот и он – лёгок на помине!

– Пане полковнику, сам тепер бачиш, який він у справі[53], – осторожно добавил козак Богдан.

Вроде как оправдание нашлось заминке: не то что голыми руками, а и ежовыми рукавицами такого белявчика не ухватить.

Полковник дикой хоругви то ли смеялся так чертовски, то ли от азарта зубами скрежетал, меча молнии взором:

– Видзе, це шибки. А если тераз и от нагайки моей йдет, беру себе. Розступсь![54] – так и вещал, мешая слова наречий.

Тотчас расступились всадники на стороне кольца, противной от командира. Дикий полковник вынул ногайку, кою держал за голенищем по-козацки, и проговорил на более чистом, козацком же наречии:

– Біжи тепер до рахунку десять. Вважати я буду. А потім озирайся.[55]

Тарас дух перевел. Ещё пожить дали. Повернулся. Вгляделся в конный просвет: до лесу далеко, всё равно не добежать ни в какую мочь – только вспотеешь перед худшей, чем от сабли, смертью. Одним порадовал дикий полковник: нож не отнимает.

– Навіщо ногам моїм да коня твого трудитися, пане полковнику?[56] – добродушно вопросил Тарас: вроде и не наглел он, а получалось куда как нагло! – І тут можна.

– Бiжи, щурик![57] – гаркнул дикий полковник и взмахнул ногайкой. – А тут – на кол тебе!

Уж никак не опрометью выскочил из конного кольца-карусели Тарас, но и в полсилы бежал он прытко да с такими легкими скачками в стороны, что пусти с ним рядом зайца – и тот с ног сбился б!

Поначалу доносился до Тараса одобрительный гул козачьих голосов. Радовал козаков Тарасов умелый бег по полосе поля, кою успели сжать, не отдав под копыта тех, кому жизнь не впрок. А потом вдруг донёсся, ударил в лопатки такой рёв и такой топот, будто в погоню за добычей рванулся баснословный грифон.

Перекрестился Тарас на ходу и… сбавил ход, чтоб лучше слышно было. А в нужный миг только вполоборота повернул голову и юркнул в сторону. Прямо как сабельный клинок, просвистела мимо уха плеть ногайки.

Развернул лях коня – да не просто, а со свечою – и вновь обрушился на Тараску. А он точно рассчитал заранее – и прыжком ушёл на другую сторону, успев шаркнуть плечом по груди коня.

Разумел он, что и на такую игру надолго сил не хватит – и вот впервые в жизни открыл свою грудь и вздохом пустил в неё боевую злость. Кислым рассолом, жгучим спиртом купоросным пролилась в него та злоба. Лях с нагайкой – на него, а он – на ляха, вернее, броском кручёным – под его коня!

Как умел уже давно, вцепился в подпругу, подвис, подбросил резко ноги вперёд, обманув ляха их ударом, отчего тот и хлестнул ногайкой по ногам, а не по голове Тараса.

Ожгло Тараса, он сам скрежетнул зубами – да в тот миг уже успел просунуть острый нож-адыгэсэ под подпругу, резануть её и дернуть всем телом.

Треснула не совсем, но впору подрезанная подпруга, а Тарас успел ногами ещё седло толкнуть вверх и, когда лях уже замах делал с другой стороны, сам ушёл из-под удара на другую сторону под брюхом коня – чудом уберёг голову и от нагайки, и от ноги конской.

А лях-то замахом-то яростным и перенёс свой вес – и весом свёз ослабшее седло, взмахнувшее с другой стороны обрезком подпруги.

Но не упал лях с коня. Сам ловок был: седло грохнулось на землю, а сам он успел ногу через круп перекинуть и встал на обе, не выпустив повода:

– Пся крев!

Изумлённый облегчением жизни конь его мотнул головой и в поводу описал пружинистой рысью полукруг пред хозяином, открыв тому взор на Тараса.

Тем временем подтягивалась уж вся несчитанная хоругвь дикого полковника, но только топот коней слышен был и – ни единого человеческого голоса-возгласа: молча дивились все свидетели чудного поединка.

– Пся крев! – снова гаркнул дикий красноворотый полковник. – Беру тебе! Будеш моїм! Підійди!

И с тем велением так хлестнул себя же по сапогу нагайкой, что, должно быть, болью гасил собственную же ярость. Знал теперь предводитель чертовой лавы, что делать, чтобы лица не потерять!

А и Тарас увидел, что можно подойти: не рассечёт шею нагайкой.

– Бог тебе мені послав або диявол, то не ма значенья! Беру! В найближним войовников! – хрипло вещал дикий полковник на смеси наречий, пока Тарас шёл ему навстречу. – Будеш мені служити?

Тарас не поторопился с ответом, подошёл сначала и сглотнул слюну – загасить купоросный спирт в груди.

Подошёл без страха и молвил так же:

– Те можна. Тільки якщо ти, пане полковнику, он той монастир не спалиш, – указал Тарас левой, безоружной рукой в сторону Троицы. – І дівчину, яку я віз, що не зачепиш[58].

Аж челюсть отвисла у дикого полковника! Аж концы длинных усов обвисли!

Он поднял пылающие глаза над Тарасом и оглядел свою хоругвь, обступившую уже с трёх сторон. Хоругвь безмолвствовала.

– Бачили вояку! – грянул на всё поле. – Він мені ще кондиції ставить![59]

– Га-а-а! – нечленораздельным гулом отвечала хоругвь, присматриваясь к своему бешеному командиру, радоваться или теперь гневом разразиться.

– А що! Молодець! – гаркнул полковник. – Писар, неси договір!

Вмиг изменилось всё в мире, будто солнце сквозь тучу ударило жарким лучом. Теплом и вправду накрыло Тараса. Вся хоругвь теперь гоготала хохотом. Чужие всадники оставались в седлах, а свои, низовые, пососкакивали и стали хлопать Тараса по плечам.

– Ніж-то хоч прибери, – здоровенными желтыми зубами хвалясь, советовал по-дружески козак Богдан и тыкнул пальцем в нож, всё ещё крепко зажатый десницей Тараса. – А то своїх ненароком поріжеш. Он око твоє ще залито[60].

Объявился писарь в галочьем дьячковом наряде – и уж меж Тарасом и полковником повис на руках маленький турецкий столик.

– Так не піде. Мені низько, йому високо, – страшновато посмеиваясь и ворочая глазами, сказал дикий полковник. – Сядемо, важливу справу робимо.[61]

Как по волшебству, появились две кошмы. Столик поставили на землю меж ними.

Полковник сел на алую кошму прямо по-турецки. Сильные козачьи руки вжали Тараса в другую, голубую, кошму.

Писарь опустился на колени посреди полевой борозды, стараясь не уколоться о жнивьё, и стал махать пером по уложенной на столик бумаге под диктовку полковника.

Тот диктовал, не сводя жгучих глаз с Тараса. Как только дошло до имени Елены Оковаловой, он даже вперед подался:

– Як ту кралю величають, за кою рота німців так легко сгинела, а ти буйствал? Ким она ест?[62]

Тарас поведал.

Полковник качнулся из стороны в сторону, как обманутый:

– Фуй! Я-то думав, що боярська дочка, а може, і царська. Це естем глупцем, сам підкови рвав, – и крикнул своим: – Наших скільки згинуло?[63]

– Едва не два к трем, пан полковник, – отвечал полковнику по-ляшски его поручик.

– I на тобі ще один добрий золнерч[64], – указал перстом на Тараса дикий воевода. – За холопку…

– Вона не холопка. Багата і розумна![65] – тотчас встал, как раньше посреди дороги, на защиту девицы Тарас.

Полковник чертова войска побледнел, рукоять сабли потискал, но себя сдержал:

– Лицар теж. Тобі б моїм холопом до кінця днів своїх бути за шкоду… Але слово вже дав. – И махнул писцу: – Далі валяй[66].

Закончили кондицию.

Полковник сверкнул взором:

– Кров'ю ми обидва підпишемо. Для фортеці слова. Ти перший. Читати вмієш? – И снова писцу: – Віддай![67]

Писарь посыпал договор песочком, поднял договор, сдунул с него прах земной в сторонку и с жидкой усмешкой разместил против Тараса.

Кондиции были диктованы по-ляшски и писаны так же. Тарас прочёл:

«Сим утверждаю и самолично удостоверяю своею подписью, что ни я и ни один из подчинённых мне воинов не нанесём зримого ущерба монастырю Святой Троицы и девице Елене, Никиты дочери, Оковаловой тож, покуда на моей службе состоит до сего дня вольный, а ныне войсковой козак Тарас, Гнатов сын, Палийко тож.

При свидетельстве всего славного войска моего.

Полковник и гетман Aleksander Józef Lisowski

Прочтено и принято за личной подписью

Тарас Гнатов сын, Палийко».

Да, то был он, кто поставил своё имя, но не подпись, первым, кого на Руси знали под именем Александр-Иосиф Лисовский – самый лютый и буйный, не подвластный на земле никакой, кроме бесовской, власти по попущению Божьему, полковник той поры, коего русские грады и веси страшились куда больше молнии, труса и потопа. Ляшский шляхтич из литвинских просторов и чащоб, воевавший, с кем хотел и когда хотел, и под королем Речи Посполитой, и против короля. Угнаться за ним было некому, упредить – тщетно, пугались его появлению в любой час где угодно… Летучести его завидовал и ястреб-перепелятник, однако ж на его кроваво-алом гербе легион бесов хитрым обманом притаился в образе медлительного черного ежа, у коего вместо игл и торчали во все стороны бесовские рожки.

И правда, только бесы и могли носить его быстрее ветра, и жеребца его, едва касавшегося подковами трав и сбивавшего пух с одуванчиков и чертополохов. Видя мах и скач его жеребца, многие воины из иных хоругвей нашествия на Русь охали и готовы были душу продать за такую гонкость и силу хода. И стоило им того сердцем возжелать, как тотчас их кони срывались с места, летели стрелой и прилеплялись к гону жеребца Лисовского – и вот уж, не думая, куда и на какой разгром, мчалась с ним лава, всей массой своею подчиненная любой его прихоти, всякому мановению его руки.

С кем только он ни бился, побеждал и королевских ротмистров, и царских воевод, но и поражения, бывало, терпел по виду разгромные, однако ж уносился прочь вместе со всей оставшейся стаей, уносился легче татарских чамбулов и, глядь, уже появлялся где-то вновь, в ином уезде со вновь окрепшей огненной конной тучею. На рассвете его могли видеть где-нибудь под Ростовом, а под вечер – уже едва ли не под Вологдой. И все иные воеводы, приятельские и враждебные, изумлялись, но верили донесениям.

Однако ж Тарас никаких баек о Лисовском не слыхал – и видел перед собой только хищного, однако ж не без форсу, разбойника и вора.

А ещё он видел перед своими глазами необычайный договор.

Хитрая была кондиция. Тотчас то уразумел за месяц поумневший лет на десять вперед Тарас, Гнатов сын, Палийко. Но делать было нечего, кроме как умело тянуть время! Эту науку Тарас тоже стал постигать не только умом, но и самой шкурой своею.

Он поднял глаза на своего нового командира. Тот кивнул:

– Прочитав? Підписуй першим. Ніж у тебе добрий.[68]

Тарас вынул нож из-за пояса, чиркнул под основанием большого пальца десницы. Писарь с тою же дрянной ухмылкой подал ему перо, пред тем обтерев его очин об рукав.

Сам-то бесхитростен был Тарас, только стал ему какой-то весёлый бес хитрость подкидывать. Взял Тарас и подписал не абы как, а по-учёному, хотя и как в голову взбрело:

«Et ipse accepit Cossackus Tarasius filii Gnatus signati haec», то бишь «Козак Тарас, сын Гната, принял и собственноручно подписал сии условия». Трижды макать в кровь перо пришлось.

У писаря глаза на лоб полезли. Дикий полковник «лисовчиков» сразу приметил, что снова лихо чудит Тарас и, двинувшись вперед, стал приглядываться, а потом сам вырвал кондиции прямо из-под пера, чуть не порвав важную бумагу.

Глаз Лисовский не пучил – напротив, прищурился, будто ему щёлоком в очи брызнуло.

– Звідки латинь знаєш? Ким естешь?[69]

Глядел он на Тараса – так и на призрака смелый человек глядеть может.

Тарас поведал, по обыкновению, кратко, к месту.

И вдруг Лисовский точь-в-точь повторил слова убиенного Никиты Оковала, только на латыни:

– Omnia utilis! Всем полезен!

В тот миг вдруг – хлоп! И вместо печати упало на кондиции пятно птичьего помёта. Лисовский вскинул голову, рубанув, как сабелькой, пером на шапке:

– Ну-ка, пташку жваво сеніміте![70]

Вскинулись луки.

Тарас махнул рукой знак своему пустельге и рек:

– Стріл не кидає, тому на вас упадуть. Мій боривітер все одно піде[71].

Слышали все и – замерли с поднятыми луками.

Лисовский снова вцепился глазами в Тараса:

– Демон в тебе? – подозрительно усмехнулся на ляшском.

– Немає, православний я, – с обычной своею простотой и легкостью отвечал Тарас и перекрестился.

Передернуло усы Лисовского:

– Добже! Нож давай!

Он махнул рукой вниз, и воины поняли тот жест как команду – опустили луки.

Тарас положил нож рукояткой, а перо очином – к Лисовскому.

– Падаль, птахів, щурів і кротів ти не різав?[72] – вдруг вопросил тот серьёзно, осматривая лезвие.

– Неможно, пане полковнику, – ответил Тарас.

Лисовский обтёр нож о плечо и, не глядя, легко полоснул им там же, у большого пальца, только – не десницы, а шуии. Потом он взял перо, поплевал на очин и обтёр его так же. За сим загрёб кровь, как будто ложкой, и одним стремительным росчерком – как скакал, так и писал – бросил на бумагу витиеватый скач своего имени.

Писарь взял кондицию и на миг задумался – посыпать песком полковничью кровушку или самой дать свернуться. Тут Лисовский вырвал у него договор из рук и бросил на столик перед Тарасом:

– Бери і ховай під жупан. Будеш мені показувати, коли забуду![73]

И тотчас поднялся на ноги.

Писарь вмиг исчез вместе со столиком.

А Лисовский окинул взором войско. А уж к нему и коня его переседланным подвели. Он взлетел на него. И поглядел сверху на Тараса:

– А тобі пішки. Поки з боєм коня не візьмеш![74]

Он хохотнул, будто большой пёс кашлянул, поперхнувшись – и тотчас загремело хохотом его войско.

– Навіщо? Зараз Сірка до мене повернеться[75], – отвечал безобидно Тарас, но в тот миг вряд ли кто-то услыхал его.

Лисовский поднял руку – весь польный гогот вмиг скрало, и от тишины даже зазвенело в ушах у Тараса.

Вдруг зычно и звонко, без хрипа, заговорил полковник по-ляшски, и понимала его вся разношерстная кавалерия, в коей, помимо ляшских шляхтичей, сынков младших да козаков низовых, да казаков вольных донских, можно было насчитать немало и литвинов, немало русских воров из числа боевых холопов, поменьше валахов, а там – и татар кое-каких, и черкесов, и немцев, бродяг удачи.

– Ныне принимаем мы в наше священное товарищество, сами видите, кого! Мал да удал! Хоть и против нас выступил подобно верному лыцарю, ради чести девицы, пускай и простолюдинки! Крепкий вояка! И должен он знать, что есть наше товарищество! Самое истинное на свете! Такого товарищества ни в одном войске нет, ибо всякое иное товарищество есть призрак, фата моргана. Во всяком ином товариществе острое наше око разглядит невидимые цепи, незримые поводья, тянущиеся к одной руке – и не в самом товариществе, а на сторону, в пустую даль. Вон немцы на дороге крепко встали, но сгинули. У них тоже было товарищество да повод его тянулся к руке дающей. И у гусар, элариев крылатых, есть товарищество, да повод-цепь тянется к королю и ротмистрам его. Куда велят – туда повалят! И у козаков низовых есть товарищество… да пусть не обижаются – оно к Сечи, как к будке собачьей, длинной цепью привязано, товарищество их, и к их скарбницам, что по затонам рассованы под стражу сомов да лягушек. Куда они без Сечи, кто они? Те же холопы перекатные! И только вы, мои козаки, от Сечи ко мне пришедшие, ту цепь порвали! Ибо я, хоть и полковник вам, но товарищ, отличный от вас лишь верным чутьем своим и удачей, коей вы верите и – не зря! И нет никого надо мною – ни короля, ни ротмистра коронного, ни гетмана! А значит, и над вами нет никого и ничего, кроме чистого неба! Верно ли говорю?

– Верно! Верно! Любо! – раскатились голоса.

– Потому-то мы быстрее и легче ветра, стремительнее всякого речного потока и сокрушительнее ливня и града, жгучее огня. И тверже наше товарищество любого камня-гранита, ибо камень-скалу ни ветер не повалит, ни река не размоет, ни огонь не сожжёт! Верно ли говорю?

– Верно! Верно! Любо! – хлынул припев тысячи глоток.

– А теперь погребём павших и – в путь! – И прибавил полковник уже хрипло: – Проголодался я. Пора волкам свежатинки добыть…

Вместо сабель замелькали выбранных могильщиков лопатки-совочки, коими и от пуль при случае можно лицо прикрывать. Шибко выкидывали козаки землю, роя при дороге неглубокую братскую могилу. Один Тарас подошел к немцам и стал смотреть: так валом и остались лежать немцы, расстрелянные, посечённые, потоптанные конной лавой. Да и «лисовчиков» они положили, пожалуй, поболе, чем было доложено дикому полковнику. Оттаскивали своих «лисовчики», стал оттаскивать тяжёлых, в бронях немцев к ближайшим кустам и Тарас, начиная с Ганса, у коего лицо было обезображено двумя пулями, а из шеи торчала татарская стрела.

«Лисовчики» поглядывали на Тараса молча. Тот, уже сбегав за саблей своею и всем, что оставил поодаль, теперь сёк кусты, чтобы покрыть заложных покойников.

За тем делом человечья тишина стала над полем и прервалась возгласами, только когда по дороге принеслась от Троицы оседланная, но без седока Серка. Уже по глазам своей милой кобылки и по её весело приподнятой верхней губе Тарас увидел, что дело она сделала – драгоценную ношу доставила и передала на надежные руки. Обнял Тарас Серку за шею, погладил по плечу и снова торопко взялся за дело.

«Лисовчики», увидев вернувшуюся к Тарасу бахматку, только поахали-поухали в меру и попереглядывались между собою, а никакого слова – ни восхищенного, ни язвительного – не произнесли: не знали, как на то после своих причуд их предводитель голову повернёт. Что и говорить: всех поразили и смелость, и вёрткость Тараса. Получалось, что победил он самого Лисовского, однако ж и полковник благородно оценил его удаль. Да ведь, если б захотел, то, конечно, засёк бы белявчика, но оставил в живых, признав его отвагу. Так что лучше помолчать даже при виде того, как этот малой, да удалой теперь заботу проявляет о нехристях лютеранских.

Удалью и ловкостью Бог Тараса не обидел, да богатырской силы не дал. Богатырская-то сила, она с ловкостью и вёрткостью в одном теле не дружит. Едва полторы дюжины немцев вместе с их железом – не раздевать же убитых! – перетаскал Тарас, упарился весь, а «лисовчики» уже завершили погребение, похлопали лопатками по широкому и низкому холмику, кто-то перекрестился, кто-то только шапку помял – и невольно единым взором уставились на Тараса. Тот благоразумно решил не испытывать их терпения, а только рёк негромко:

– Може, хоч дорогу полегшимо та в одну купу їх зберемо?[76]

– Кому треба проїхати, то нехай руки і маже[77], – отвечал за всех, благо без злобы, козак Богдан.

Делать нечего. Молча – не зная, как правильно молиться за лютеран, – перекрестился Тарас в сторону заложного погребения, сказал только: «Прийми їх, Господи!» и вскочил в седло.

Раненых своих «лисовчики» не оставили, конечно. Кто мог подняться, постанывая, того посадили в седла, а друзья потом ещё кое-кого придерживали на скаку. Кто мог только постанывать или вовсе замертво молчать, ещё мертвым не став, – тех положили через седла, подвязали, а их коней прикрепили к своим, как делают с заводными. Тем, перекинутым, оставалось либо выжить и оклематься, либо помереть от ран на скаку и быть погребёнными уже не у места битвы, а ещё где придётся.

Сев на Серку и оглядевшись, только сейчас Тарас уразумел, что у дикого войска вовсе нет никаких телег и повозок. Он в первый миг подивился: низовые-то двигались в поход ордою, с волами, с большими повозками – со всякой снедью, огненными припасами, а в бою повозки, собранные в кольцо, становились неприступным табором. Дикий полковник и его воинство жили только тем, что сметали в рот и кошели на ходу.

Лисовский велел Тарасу держаться рядом:

– Який пеш ти бачив, подивлюся, який в маху![78]

Тронулась лава, дали ещё немного отдохнуть коням да разойтись на шагу полверсты, а после разом перешли в мах. Удивился Тарас: и впрямь все войско будто по воздусям понеслось! Резва была Серка, да не столь же быстра, сколь длинноногие кони, а тут легко полетела вровень с венгерским конём Лисовского, и чуял Тарас, что не запарится она, пену на бока не скинет, сколько на ней ни мчись. Ветер сначала бил встречь, но словно сдался и повернул вперед вместе с лавой. Свист, гул, веселые крики!

Гудела за плечами Тараса великая сила, частью коей он вдруг стал и себя знать вместе со своей Серкой. Ему прямо в спину стала вливаться она – наполнись весь такой силой, и почуешь, что все царства мира тебе покорятся, падут ниц к ногам твоей кобылки, подставят хребты, когда ты будешь сходить с седла на землю!

Куда неслись – о том Тарас покуда не думал. Он думал только о Елене, её жизни, как бы уберечь ее… да вроде не с диаволом же кондиции подписывал, душу свою не продавал за благополучие девицы. Но теперь приходилось служить – может быть, и верному слуге диавола, скрепившему договор своею кровавой подписью. Служи и молчи, скачи вместе с ним, смотри ему в глаза, не бойся. А что тому прервать кондиции – махнуть сейчас сабелькой не выше пояса да по шее Тараса – и всё, закончена служба Тараса, и прямым ходом крушить монастырь. Но чуял Тарас, что договором тем, по крайней мере, выиграл время – сей дикий полковник перед своей же хоругвью соблюдёт приличия хоть недолго ради большего к нему же доверия, ради уважения к отваге и удали, кто бы её ни проявил.

Пролетели поле, лес, потом ещё одно поле, потом луга и снова лес, стягиваясь со сторон на узкие дороги. Так и вылетели к какому-то селению, откуда его жители не успели ноги унести, хотя кто-то из дозорных зажигал просмоленную паклю, сидя на высоких деревьях, а кто-то бежал к домам. Да куда там!

Иные из селян неслись теперь к лесу, а кто-то – к неширокой речке, за которой круто взлетал заросший деревьями склон.

Татары уже поигрывали луками – кидали стрелы, издали сбивая людей на землю. Татары-«лисовчики» ясырей не брали – отвыкли от обузы, пристрастившись к стремительным гонам полковника.

– Ти мені каплуна доглянь! Пожирніше! – крикнул Лисовский Тарасу. – З тебе когут мені![79]

Вонзились в обе улицы – аки волки в стадо овец. Вроде ещё ничего не успели сломить и поджечь, а уж раздались повсюду треск, визг. Уже разлетались прясла, валились столбы, и уже кой-где солома задымилась и занялась, будто с копыт коней дикой лавы во все стороны летели искры.

Подвернувшихся селян ни о чем не спрашивали, и даже баб через сёдла не перекидывали – секли саблями сразу. Тарасу рубить не было приказано, только найти петеля к полковничьей трапезе – и то слава богу!

Сторонясь подальше бойни, Тарас высматривал курятники и уже выехал на задворки, когда вдруг услышал заполошное кудахтанье и петушиный крик. Он соскочил с седла, кинул поводья на шею верной Серке и пошёл к большому сараю.

Ворота были чуть приоткрыты, Тарас вошёл бочком, решив не скрипеть и не пугать кур ещё больше – и едва успел увернуться от крестьянской рогатины. В сумраке, пронизанном нитями света, блеснули обезумевшие от страха и ярости глаза мужика.

– Так я ж не скажу никому, – тихо и мирно обещал Тарас и снова увернулся от смертельного тычка. – Мне только каплун нужен. Дай і піду.

Однако мужик страшно дышал и все тыкал в Тараса рогатиной. А тот и сабли не вынимал, только отскакивал, держа её в ножнах да обеими руками, чтобы при случае отбить рогатину, но пока и ног своих хватало.

Вдруг Тарасу почудился никак не крик петушиный, а хныканье дитяти. Тарас удивился и повернул голову в ту сторону, откуда оно донеслось. В тот же миг мужик, на свою беду, взревел, – не взревел бы, может, и обошлось бы… Он бросил рогатину и кинулся на Тараса смять его ручищами. Отскочить от тех ручищ было проще, чем от рогатины. Но как раз в легком скачке Тарас попал пяткой в соломе на какую-то круглую деревяшку, она крутанулась под ногой – и Тарас повалился на спину.

Мужик кинулся на него сверху, примерившись ручищами прямо к его голове. Тарас успел вывернуться из-под медвежьей туши, ударил мужика по уху саблей плашмя и вскочил. Мужик собирался в рост куда тяжелее. Солома целыми пуками застряла у него в бороде.

Теперь Тарас оказался спиною к приоткрытым воротам сарая. Сначала перед ним сверкнули белки поднявшегося мужика. Вдруг свет позади пропал, ворота скрипнули. Мужик замер, разинув рот, нагнулся за рогатиной, но разогнуться уже не успел – в бугристую его спину глубоко вошла козачья пика. Он сотрясся всем телом, застонал, расползся по соломе и стал беспомощно грести руками свою спину, пытаясь достать до жала.

Козак Богдан слыхал рёв мужика и въехал на коне прямо в сарай. Качнувшись с седла, он выдернул пику и глянул искоса на Тараса, заметил в его руках не вынутую из ножен саблю.

– Полковник доглянути за тобою велів. Що за метушня?[80]

– Каплуна доглядаю, – порастерянно отвечал Тарас.

– Цей застарий буде, – с усмешкой кивнул Богдан в сторону умиравшего мужика. – Жорсткий на зуб. Знайди який молодше[81].

Тут снова послышался писк человеческий. Тарас невольно затаил дыхание.

Богдан двинул коня на писк.

– А тут що за курча?[82]

Он неясно прицелился, ткнул пикой в большую купу сена и вытянул на острие что-то крупное, даже не закричавшее, а только судорожно трясшее ручками и ножками.

Тараса всего с макушки до пят пронзили раскаленные иглы.

– Навіщо?![83]

Но запорожец его не слушал, а, развернувшись, уже выезжал из сарая, держа на пике пронзенного насквозь младенца.

– Глiб, лови! – донесся уже снаружи его весёлый голос.

И тут из той же купы сена вылетела обезумевшая мать и со страшным криком, рвавшем слух и душу, кинулась за губителем. Вихрем она пронеслась мимо оцепеневшего Тараса. Тот ещё слышал её крики за стенами, но они вдруг оборвались.

Хорошо, что он не стал свидетелем последней козачьей забавы. Он только и запомнил в оцепенении: въехал-то в сарай козак, а выехал чёрной головнёй из сарая бес, выжегший Богдана изнутри до самого жупана.

Наружу Богдан кинул с пики младенца, чтобы того поймал на пику дружок его Глеб. Тот ловок был. Потерявшая рассудок мать кинулась уже ко Глебу, а тот, держа вверх отяжелевшую пику, сабельку другой рукой выхватил и с косой оттяжкой стеганул ею женщину по лицу и высокой полной груди.

Когда Тарас выходил на деревянных ногах из сарая, он видел уже только мертвецов, а маленькое тельце нюхали, поджав хвосты и прижав уши, две худые собаки. Они обреченно глянули на Тараса.

Тарас не помнил себя, пока шёл с петухом, придушенным и прижатым к груди. Серка плелась сзади.

Да чудилось ему даже, что вовсе не он куда-то бредёт. Он, никогда и братнего чего в руки без спросу не бравший, теперь словно разделился сам в себе – и вместо него шёл, держа в охапку чужого петуха, какой-то каменный самозванец, Лжетарас, а сам он, настоящий Тарас, словно обратился в тень того самозванца, кою тот теперь волочил за собой по пыли ногами…

Бежать ли теперь? А вдруг дикий полковник разом обозлится обману, договора нарушению, и полетит на Троицу с единой целью – найти и обесчестить девицу, коя уже стоила ему немалых потерь…

«Лисовчики» уже раскинули пир у неширокой речки. Уже нарублена была всякая животина, и ещё подводили на убой новую. Впрочем, подседельное вяленое мясо тоже было извлечено, по большей части татарами. Пылали костры, чистились новые вертела.

Лисовский глянул на Тараса. Потряс усом:

– А блідий чого? Що, смерть побачив там, де не шукав?[84]

– Бачив… – невольным эхом отозвался Тарас и отвернул взгляд на полыхавшее разными дворами селение: – А що за селище?

– Кажуть, Радонеж якийсь! – ответил уже подоспевший соглядатай Богдан.

– Да ты не каплуна принёс, или не отличаешь? – по-ляшски заметил Лисовский с усмешкой. – Девственник, что ли?

– Який уже є, пане полковнику[85], – без всякого чувства отвечал Тарас.

– Тоді прощаю на перший раз, – пёсьим рыком хохотнул Лисовский, вновь переходя на русский и внимательно приглядываясь к тому бесчувствию Тараса.

Разгромом Радонежа и привальным пиром день не кончился. Тот день для «лисовчиков» не кончался и ночью. Лисовскому светлого времени было мало. Ярость никогда не покидала его, но ярость он умел держать в глубине своего существа, как негасимый огонь в кузнечной печи, как геенну огненную в малом котле. Неудача с погоней, обернувшаяся ненужной победой над немецкими кнехтами и столь же ненужными потерями, а потом лихое представление Тараса – всё это только раздувало его мехи. Лисовский вспомнил, что ещё один монастырёк поблизости остался целым, пока он по другим проходился, и поднял голову к небу, что делал только тогда, когда о погоде задумывался.

– Ночь чистая будет, месяца и до полнолуния хватит, – сказал он на ляшском. – Раз согрелись, ещё блох опилочных погонять успеем.

«Блохами опилочными» называл он монахов.

В темноте, уже слабо озаряемой догоравшими дворами, «лисовчики» снялись легче врановой стаи. И вновь понеслись. И дивился Тарас, видя, что и впрямь из-под копыт полковничьего коня летят в стороны искры и даже будто вспыхивающие окалины.

Уже под сивым светом недозревшей луны налетели на Покровскую обитель в Хотькове. Всполошный колокол не встретил беду звоном, будто вся обитель спала беспробудно.

По обычаю набега, тотчас затрещал и запылал невеликий монастырский посад. Приготовились было к приступу, ударились в ворота, а они оказались вовсе не заперты. Орда даже помедлила и растерялась, словно обманутая.

Обитель оказалась пуста. Из запылавших построек не выскочил никто.

Лисовский, встав посреди площади, вертел головой. Зубы его под усищами посверкивали, отражая огонь, а конь под ним бледно светился, как огромная гнилушка.

Однако ж не совсем пусто оказалось – в соборном храме нашли молившегося пред образами протопопа и вот приволокли его к Лисовскому. От него полковник и узнал, что все монашки-насельницы вместе с игуменией дальновидно и благоразумно перебрались за стены покрепче – в Троицкую обитель к преподобному Сергию.

– А ты кто тут, каплун ли, кто? – вопросил Лисовский.

Оказалось, временный духовник обители отец Павел. Остался молитвою хранить монастырь, а невест Христовых вверил настоятелю Троицы.

– Мережі на стерлядей кидаємо, а тут один карась, – злобно посмеиваясь над очередной своей неудачей, бросил Лисовский. – Одна від тебе користь, поп, – отпой та прикопай тут на кладовищі моїх православних козаків.[86]

В скачках дня кое-кто из козаков и русских тушинцев, подстреленных немцами и после перекинутых через сёдла, успел душу отдать, а кому – только ангелам да бесамведомо.

– Нехристи все твои козаки! – вдруг зычно возгласил протопоп. – Им вместо креста кол осиновый! И сам ты антихрист и есть!

И плюнул смачно в Лисовского – аж конь его подался вбок!

Криком Лисовский, однако, не ответил – даже осклабился в седле:

– Так і на кол тебе осиковый, хруща монастирського, – с диавольской ласковостью проговорил он.

Тотчас русские тушинцы, обнаружившие покровского духовника, отхлынули от него – и протопопа окружили татарские шапки.

За всем Тарас наблюдал – будто заснул и видел теперь тревожный, тяжелый сон, из коего, орудуя руками и ногами, никак не выбраться.

Дело затянулось на полчаса – искали во тьме осину. Потом пошёл глухой стук. Потом заверещали татарские голоса – и пронзил их хищное кипение короткий страшный вскрик. И всё!

Тарас держался в стороне – там, где суета теней отгораживала его от казни. Стоял в полузабытьи, поглаживая по шее опустившую голову и подрагивавшую всем телом, будто от оводов, Серку, старался смотреть повыше всего чертова столпотворения в обители и невольно держал взглядом горящую церковь и странные слова повторял про себя: «Красива церква красиво і горить… красива церква красиво і горить…»

Внезапно налился он весь от макушки до пят некой железною тяжестью, ощутил своё прикровенное единство с самим собою, ещё недавно волочившимся тенью за самозванцем, – и ноги, тяжёлые и сильные ноги сами понесли его к столбу-колу.

Ни творившим казнь татарам, ни кому иному умиравший священник был уже не интересен – все рылись, где могли, даже в горевших постройках, не боясь огня, искали, где что могли попрятать монахини. Что бояться огня тому, кто и перед адским огнем страх потерял!

Тарас подошёл к отцу Павлу, вознесённому над землей на две трети человеческого роста. Сначала Тарас подумал, что мученик уже скончался, а это на его лице сполохи огней играют… Ан оказалось – нет! Веки, неестественно вспученные, будто глаза под ними частью вылезли из орбит, щёки и губы мелко-мелко дрожали. И разглядел Тарас, что отец Павел жив, мучается и продолжает молиться. Различил по губам: «Боже, милостив буди мне грешному!»

Тарас подошёл ещё ближе. Двигая руками и пальцами на ощупь, без сознания действия и продолжая неотрывно смотреть на умиравшего, он достал из-за пояса самопал, зарядил его, заткнул рубленую пулю.

Внезапно священник распахнул глаза и вперился в Тараса так, что козак отшатнулся.

Тарас ожидал проклятия, а услышал вдруг совершенно ясный голос:

– Что тебе, чадо?

Махом скинул шапку Тарас. Сами собой, по наитию, отвечали уста Тараса:

– Грішний, отче!

Вдруг посветлело, покрытое смертным потом муки, точно елеем, лицо священника, глаза его потеплели – точно отступила прочь неимоверная боль.

– В чём каешься, чадо? – ласково вопросил с древа священник.

– Каюсь, півня вкрав чужого… каюсь, брехав… каюсь, гнівався…[87]

– Не кради больше… Не лги… Не гневайся – и простит Бог, – провещал отец Павел.

На каждое слово требовался ему мучительный вздох, даже пена выступила на его губах от смертельной туги.

– А гріх вбивства невинного наперед відпустити мужешь, отче? – вопросил Тарас. – Каятися усе життя буду…[88]

– Несвершенный грех?.. – Отец Павел с утробным стоном перевел дух. – Нет… Такой власти у нас нет…

Тарас только приподнял самопал, не зная, какие верные слова тут впору.

Отец Павел сразу понял – и ещё более посветлел!

– То не грех!.. То – облегчение! – вздохнул и выдохнул он. – Отпустить не могу… зато прощаю… прочее отпущу… подойди ближе… не накину…

Тарас шагнул к батюшке и уткнулся ему главою в колени… Страшный дух утробной крови и кишок ударил ему в ноздри.

– Кем наречен, чадо?

– Тарас я.

Отец Павел даже силы обрел приподнять левою рукой край епитрахили, чтоб над теменем Тараса оказался, а десницей совершил над ним крест… и не переводя духа, рёк:

– Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо, Тарасие, и аз недостойный иерей Его властию мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь!

И будто бы с великим облегчением вздохнул батюшка… и проговорил над Тарасом уже едва живым голосом, всхлипывая краткими вздохами:

– Теперь… ты меня… отпусти… в горняя… чадо… делай скорее… что задумал… ты не Иуда… тебе простится… во облегчение мук… моих…

Тарас откачнулся, сделал два шага назад, переложил самопал в левую руку, перекрестился, переложил самопал в правую.

Он поднял самопал, направил его в сердце батюшки.

– Буду молитися за тебе, отче!

– Дерзай, чадо! – подбодрил, поторопил его батюшка, поднял глаза к небу и проговорил уже едва слышно: – Ныне отпущаеши раба Твоего, Господи…

А больше не смог – в горле его заклокотало.

Тарас двинул перстом, зашипело, полыхнуло с малым громом, содрогнулся всем телом батюшка и уронил голову. Против сердца легкий дымок воскурился из его груди.

Тарас и не заметил, как позади плотным полукольцом, но не совсем близко уже собралось до полусотни «лисовчиков», в недоуменном молчании наблюдавших, что происходит.

Повернувшись, Тарас встретил мерцающие огнями взоры шакальих да волчьих глаз. «Та й біс з вами!» – невозмутимо подумал он, не чувствуя ни греха в себе, ни облегчения. Да и поднял с земли шапку.

Тут «лисовчики» расступились, и въехал в полукруг сам дикий полковник. Он и не слезал со своего коня, будто, слезь он – и загорится у него под ногами священная земля монастырская, сожжет до костей!

– Я велів?[89] – сухо и громко вопросил он, глянул направо, глянул налево.

Разбойники безмолвствовали, неясно предвкушая расправу.

– Хто велів?[90] – вопросил он, вперившись прямо в Тараса.

Дрогнуть-то Тарас под тем взором и забыл…

– Бог мені звелів, пане полковнику, – просто доложил Тарас.

Лисовский окаменел на миг… и вдруг ухмыльнулся, взметнув усами, как костлявыми крылышками:

– Ну ж бо, підійди до мене.

«Засечет теперь», – словно из дальней какой дали, подумалось Тарасу. Он пошёл и встал перед мордой полковничьего коня, сверкавшего белками глазищ.

И вдруг странное почудилось Тарасу в отблесках пламени: будто полковник разделился сам в себе – и бледная тень, точный его двойник, вывалилась из него набок на землю, а земля в том месте была темна, как колодец, – и полетела та тень в пропасть земную… А в седле остался некий самозванец…

А то ж узрел вдруг внутренним взором Тарас самую смерть дикого полковника, вперед чрез восемь годов ожидавшую его. Так же будет сидеть полковник Александр-Иосиф Лисовский на своем коне – и вдруг ни с того ни с сего как грянется наземь замертво! Но до того дня ещё много страшных грехов возьмёт он на себя, чтобы поглубже, к самому дну преисподней тяжёлым грузилом кануть… А так ли с его душой случится – то только Богу известно.

Однако ж умён был полковник!

Не поднял он руку с нагайкой или саблей, а заговорил с козаком на ляшском:

– Стянуть попа да тебя – заместо него, пока кол не остыл. Да то снова не диво! Теперь истинное диво покажи. Мой брат Николай ныне на Москве в узилище томится за верность царю Дмитрею. Вот и яви чудо – вызволи его, коли вёрток так. Даю тебе две недели. Вызволишь брата моего – кондиции в силе. Нет – спалю дотла монастырь, а девку твою хоть татарам отдам. Уразумел?

– Зрозумів, пане полковнику, – без всякого облегчения души откликнулся Тарас.

– Ну, і їдь на Москву! – И добавил ещё дикий полковник на ляшском: – Хватит мое терпение пытать своими чудесами. А брату, как доберёшься до него, передай «Только ежа одного – никому не оседлать». Он уразумеет, что от меня ты! Езжай живо!

Молча расступилась вся орда. Тарас поднялся в седло. Отъехал, не прощаясь. Да и с ним никто не прощался, доброго пути и удачи не желал. Отъехал Тарас подальше, оглянулся: догорал Покровский монастырь во Хотькове, но стояло над обителью сияние округлое, подобное ангельской мандорле. Посмотрел Тарас в другую сторону: хоть и светила Луна, а в стороне Москвы стеной стояла чёрная тьма…