Высок аргамак! Тарасу руку ввысь тянуть до холки. В седло, как на колокольню лезть. Сел Тарас, огляделся – далеко с такого коня видать. С краю Ходынки аж Тушинский лагерь Вора как будто виден.

Любопытно Тарасу – да и воля Воротынского на то есть: посмотреть, что там деется. Оглянулся Тарас: сторожевые ходынские стрельцы с подозрением глядят на мелкого запорожца, коего велено пускать куда угодно, – запорожцев-то они только во вражеской орде различали.

Провожатые тоже стали глядеть с сомнением, когда он второй раз оглянулся, тронувшись в сторону Тушина.

Тарас сообразил:

– Здесь ждите меня. Отец-князь велел мне Тушино разведать. Да меня там все как своего знают.

Смутная сердечная тревога стала вдруг тянуть Тараса к Тушину. Тронул Тарас вороного коня – вроде легче становится, а придержит – ещё сильнее к Тушину тянет.

Подъехал Тарас к дымам воровского стана со стороны знакомых донцов. И правда, все суетятся, будто мураши на разворошённой куче. Сборы идут. Многие жилые будки-палатки уже сломаны и на возы сложены – на легкие дрова в поход. Кони посёдланы, пары над ними в небо парят. Осталось только пики разобрать.

Увидев Тараса, знакомый есаул сразу рукой махнул:

– А, гонец Иван Мартыныча! Теперь сдачу от Шуйского везёшь?.. Ан некому уж. – И, не дожидаясь ответа, махнул к себе рукой: – Айда с нами!

– Куда? – изумился Тарас.

– А на Калугу! – отвечал есаул.

– А почто на Калугу? – ещё больше изумился Тарас.

– Так к царю Дмитрею Иванычу, – с каким-то тревожным весельем отвечал есаул. – Он намедни ж на Калугу утёк.

– Как утёк? – Тарас аж шапку с головы сорвал, жарко ему стало – макушку решил остудить, чтоб яснее понималось.

– Так верно заопасался, что свейцы в спину ударят… О Скопине-то слышно. А тогда и ходынцы – в лоб. В клещи возьмут.

Тарас в высоких стременах в рост поднялся, чтобы ещё выше стать – и увидеть, что там, на другой стороне от стана донцов в Тушине. Ещё и сам не уразумел, зачем ему то надо, а уж увидел – кровлю царской избы. Дым из её трубы не валил, праздной торчала труба. И татар касимовских при избе не было.

Мука-досада кольнула сердце Тараса – неужто не увидеть? Кого? А вот оно, диавольское-то искушение – её, её, царицу! Вот куда потянул Тараса внезапный жгут сердечного водоворота! Выходит, нет царицы в стане. Ушла с Дмитреем Иванычем…

– А гетман что? – тряхнул головой Тарас и вспомнил о Рожинском.

– Гетман-то пил намедни с утра, вдругорядь, с государем мертвецки, – раскрывал есаул дальше небывалые новости, с коими бы тотчас на Москву скакать то ли к князю-боярину Воротынскому, то ли к святейшему, то ли бить рукоятью нагайки прямо в кремлевские врата самого московского царя Василия.

– Ну? – выдохнул Тарас, так и глядя поверх есаула в сторону царской избы.

– Вот те ну – баранки гну, – так же зло и весело скалясь, отвечал есаул, а по ходу затягивал ремешок уздечки у щеки коня. – Да, верно, государь Дмитрей Иваныч схитрил – лишнего не допил. Гетмана ещё не растолкали – так набрался… Да одни мы ещё и знаем, что государя тут нет – ход-то нам на что! Смекаешь? И ты не звони! Говорю, айда с нами – у нас хоть не голодно ещё… У вас-то там небось уж всех собак подмели.

Решился Тарас, ноздрями втянул тушинский, мёрзлый с вонью дух – сейчас спросит… и замер, увидевши.

Колеблясь, как от некрепкого, но злорадного вихря, схватившего её и теперь баловавшего её телом, даже не шла, текла она по снегу скорыми, мелкими шажками. Ворот собольей шубы съехал с нежного, да острого плечика, крытого розовым шёлком, – и одна пола шубейная волоклась по снегу пышным хвостом. Но нехолодно царице – под горьким хмельком она, пар завивается над собольей шапкой и вкруг неё. Шла прямо на донцов, словно их не видя. Девки её выводком жались из-за угла царёвой избы, точно боясь показаться – а вдруг оглянется и снова погонит от себя, а потом-то и прибьёт?

Аж на цыпочки в стременах вытянулся Тарас. Оцепенели и казаки.

– Ай, казачки вы мои, казачки, – вдруг запела-запричитала слёзно, да с хмельною радостью царица тушинская голоском таким, каким тонкую березу пила пилит. – Вы одни мне позостались верны. Забьержите, вьезите меня до Калуги! Велю!

Есаул вздрогнул, огляделся – ан выше чином вокруг никого нет, царица же прямо на него наступает. Скинул шапку и поклон сделал, да нешибкий, словно спиной маялся. И посторонился на авось.

– Так неможно, царица! – твердо, однако, отвечал есаул. – Сами не можем. Мы под гетманом, а воли гетмана не было.

То ли не услышала его царица, то ли так и шла, ожидая отказа. Только подняла глаза на вороного аргамака, а потом и повыше. И вдруг как кинется лисою, как вцепится в ногу Тарасу с криком:

– Ай, белявчик! Ты ейстешь моим збавителем! Ты ждёшь меня один на коню! Вежь мне, верный рыцарь мой, до Калуги! Забьерж до царя! Слово ему повем!

…Морок не морок, сон не сон – жаркая лихорадка-обворожение напала на Тараса, и приметил он себя самого на свете, когда уже мчался, точно на бесе, снега не касаясь, не слыша хруста снежного, на вороном аргамаке.

Мал был Тарас, на всяком седле позади него оставалось место для живой ноши. И вот теперь новая, невиданная ноша прильнула к нему, обхватила руками и будто намертво обволокла жаркой плотью и духом веницейского вина.

Увидал бы дикий полковник Лисовский – и тот бы обомлел: столь стремительно летел конь под Тарасом. Сокол – и тот с крыла бы сбился, летя по сторону. Целые леса срывались мимо назад! «А до Калуги-то затемно поспеем!» – вспыхнула искрой и погасла воспалённая мысль Тараса – да и та мелькнула одна в темноте его существа.

– Вежь мне, кохани![102] Вежь, вежь, белявчик! – дышала-шептала в такт со скоком в ухо царица.

И спереди-то мороз терзал щёки Тараса, а сзади по затылку из-под шапки пот катился.

Ох, не таков был Тарас, когда спасал свою «зеницу ока». Весь был в себе, но словно уж без всякой весомой плоти – и точно ангел светлый сидел у него тогда на плече и крылышками обмахивал. В тот час Тарас будто вовсе никакой грешной плоти в себе не имел, и позади одно тепло небесное пологом его накрывало. А теперь – беда! Вот уж страшная беда! Теперь-то жаркой плоти было чересчур – и не вверху, а внизу. Страшное, страшное начиналось – собственного сердца не слыхал, а стукала, бухала ему в крестец на скаку вместо сердца лава подземельная, упругое жаркое лоно царицы… Так вдруг и разорвало натужным жаром Тараса – случилось то, что случалось с ним только в самых скоромных снах. Едва вместе с царицей из седла не вывалился – руки да ноги на миг-иной плетьми обвисли.

Окстился Тарас: «Господи, помилуй!» Невольно тотчас выругался матерным шёпотом – и чуть не скинул локтем с седла её, царицу-то. Однако ж не скинул – и дальше повез. Как же скинуть ее, одинокую царицу-ляшку, посреди мерзлого русского поля? Тоже грех! «В Калуге и скину!» – порешил Тарас, чуя в теле теперь дурную лёгкость, а в шароварах – гадкую мокроту.

И снова он словно забылся под скок коня и уже не слыхал страстного шёпота царицы за плечом… И очнулся, только когда невольно же, по наитию отвернул голову от сабельного удара. Удар плашмя падал, но оглушил бы враз. Мельком приметил Тарас, что в карусель берут, а аргамаку веры нет – то Серка могла юлой вертеться, а чужой конь и есть чужой.

Сковырнулся Тарас с седла и сам юлой крутнулся. Глядь – из леска-то окружили его все знакомые лица: и Рахмет тут, и татары его, и уж сам Иван Мартыныч Заруцкий объезжает аргамака с поднятой саблей и лицом изуверским, и добрых слов от него ждать не приходится.

– Ах ты, блошина сучья! И в п…у прыгнет – ногтём не достать!

Знает Иван Мартыныч, что замашками Тараса не угомонить – только рука отсохнет, вот и подмигивает татарам, чтоб те котлом Тараса зажали.

И вдруг невиданное дело – сама царица Марина Юрьевна соболем-куницей слетает с седла, как с ветки, кидается к Тарасу и сбоку обхватывает его нежными ручками, да – крепко-то как опять! На миг потерялся Тарас – то ли вырываться ему, то ли нишкнуть.

А голосок царицы уж режет ухо ножиком, а Заруцкого бьет, как нагайкой, прямым ляшским наречием, Заруцкому давно понятным:

– Стой, Ванька! То я, царица, тебе велю! Стой! Не трожь спасителя моего! Государь Дмитрей Иваныч на Калугу пошел, меня в Тушине под защиту гетмана оставил, а казачки твои, донцы, меня снасильничать схотели. И бунтуют! А белявчик, мой верный лыцарь, выручил меня и на Калугу везёт моим велением!

Изумленный Заруцкий осклабился в седле, саблю опустил, да не в ножны.

Хмель-то с царицы давно ветром сдуло. Слышит Тарас чуткую ее, мелкую дрожь, стоит-молчит, сам дух затаил.

– Спустись и поди ко мне, боярин! – уже твёрдым голосом, царице и подстать, рекла Марина. – Что ж ты верховым пред пешей государыней грешишь? Разбойник или боярин верный ты?

Заруцкий передернул усом, двинул косой ухмылкой щёку, потом убрал саблю, спустился на снег.

Знала, что ей делать, Марина. Тут уж она отпустила и даже небрежно оттолкнула от себя Тараса и твёрдой поступью надвинулась на Заруцкого, коему только до локтя доставала.

– Отпусти козака в награду за спасение моей жизни и целковый ему дай, я без казны от твоих гадких донцов бежала, – сказала она, подступив к Заруцкому вплотную и задышав ему в грудь. – А не исполнишь моего веления, боярином тебе больше не быть моим, а разве только холопом понукаемым.

С этим словами Марина потянулась на цыпочках вверх и тонким белым перстом ткнула грозного казака в лоб.

И видел Тарас, что Иван Заруцкий истово глядит теперь на ляшку не как на царицу и супругу государя Дмитрия Иваныча, а как на хозяйку его, донского атамана, плоти.

Отступила в сторону царица, оставила обоих один на один.

Чудесно беззащитным в тот миг показался Тарасу Иван Заруцкий: бей его в грудь хоть пикой, хоть пулей из самопала – не отойдёт, а навзничь так и завалится.

– Ну-ка, подь, клоп юркий, – однако ж напустил на себя виду Заруцкий.

Так у Тараса с диким полковником было: видел Тарас, что не ударит грозный враг, хоть и в ярости. Шапку, как полагается пред атаманом-боярином, стянул, подошёл.

Не сводя с Тараса чугунного взора, Заруцкий нашарил пальцами целковый в поясном кошеле и не протянул, а подкинул его высоко щелчком большого пальца.

– Благодарствую, отец-боярин, – поклонился Тарас, поймав награду.

– Бес ли тебя главный бережет аль архангел какой, – с той же упёртой в щёку до судороги усмешкой проговорил Заруцкий, пред тем переглянувшись с Рахметом и вспомнив, что сам государь сего низового белявчика знает. – Не моё дело. Но раз так, езжай на четыре стороны и на дороге боле не попадайся.

Чтобы больше не гнуться перед Заруцким, Тарас тотчас кинулся царице в ножки, обутые в синий сафьян:

– Благодарствую, мать-царица! – И лбом к сафьяну приложился, греха в том никакого не видя, а только самую сердечную благодарность и чуя.

– Ну, ступай, верный рыцеж! – ласково отвечала сверху царица и легонько оттолкнула ножкой лоб козака. – Ступай!

Тарас поднялся.

– В иной раз кликну, рыцеж, вем, прилетишь на зов своей царицы! – добавила она, прищурившись.

То ли рыкнул злобно, то ли хмыкнул-кашлянул Заруцкий.

Марине подвели коня, но царица пожелала ехать вместе с Заруцким:

– Грей меня, Ваня, замерзла уж!

Продолжая деланно усмехаться, Заруцкий протянул ей руку, она взялась за нее обеими, оглянулась – и тотчас кинулся, подставил ей спину Рахмет. Села Марина пред атаманом-боярином в седло его – конец ему, атаману, теперь. Так и подумал Тарас и вновь перекрестился, благодаря Бога за то, что избавил его от последнего искушения.

Тарас проводил взором орду, не садясь на коня. А когда все верховые слились с дальним лесом, он осмотрелся: пустынно кругом – селения не близко. Выбрал он место поудобнее и стал крупный хворост рубить для двух куч – костра и шалаша. Торопился, чтобы со всем задуманным делом затемно управиться, а перед тем ещё и прикинул по небесам, будет ли ночь морозна. Плотно клубились серым дымом небеса – на радость Тарасу, лютым морозом не грозили.

Разжёг Тарас пирамиду из хвороста, натопил вокруг побольше снега. Потом разделся весь прямо донага, прополоскал в луже у высокого костра шаровары, повесил их сушиться на распорках. А уж потом, будто загодя на Крещение Господне, покатался всем телом, сам потопил собою снег и стал сушиться, греться-крутиться перед костром, подбрасывая в него добавку. Чистил себя так Тарас и то радовался, то досадовал. Тому и радовался, что хоть телом очистился и что важные тайные грамоты, тем более послание святейшего, не осквернил, обошлось, а жалел почему-то всё о том, что великое искушение не случилось с ним раньше – до того, как он исповедовался в Хотькове умиравшему на колу батюшке…

С первым, мутным светом свежий Тарас на свежем коне двинулся обратно, думая, как и где свернуть ему на прямую дорогу к Троице. И если бы не показали ему иной дороги, на срез покороче, и пришлось бы к самой Москве возвращаться, то наткнулся бы, наверно, Тарас на торчавшую из снега при дороге голову того самого есаула, знакомца тушинского. Голова ошеломлённо глядела куда-то. Тарас и не узнал бы, куда… А глядела она вослед срубившему её донскому атаману Ивану Мартынычу Заруцкому… Да и дальше бы к Москве по всей дороге аргамаку пришлось бы переступать через тела донцов, ушедших из Тушина да полегших, не доходя до Калуги.

Случилось вот что. Хоть и не галопом, а спешно, почти всё время на рысях доехал с царицей и своими татарами Иван Заруцкий до Тушина. Поначалу глазам не поверил. Вокруг царевой избы всякая без доброй цены рухлядь в снег затоптана, внутри шаром покати, а девки Маринины по ляшским шатрам попрятались. Гетманский шатёр Рожинского (избу гетман так и не велел себе строить – «что я, зимовник, что ли, холопы в избах живут да вот ещё цари москальские!») весь прострелен из пищалей! Да жив ли гетман? Немцы сгинули. Донцы уходить собираются!

Разыскал Заруцкий гетмана: тот живой, трезвый, хоть и с больной головой, злой, табор себе боевой устроил. Даже не стал спрашивать его Заруцкий о распре с наёмниками, случившейся в стане после тайного ухода государя Дмитрея Ивановича – тот в дровяной телеге стеснённый тёсом улизнул от гетмана, казаки побег ему и устроили. Всё понял атаман: к чёрту теперь воровское боярство! Сигизмунд идёт, в этой кутерьме у Сигизмунда можно себе гетманство поважнее добыть, и уж воровским оно считаться не будет!

– Гетман, к чёрту теперь жида шкловского! – выдохнул он пар в лицо Рожинскому. – Сигизмунд теперь больше даст! Жди меня тут, гетман!

Гетман хлопнул опухшими веками, а Заруцкий рванулся к донцам: рассёдлывай, Сигизмунда ждать будем! Те ни в какую: присягу государю Дмитриею Иванычу давали, ему рекли «любо» – значит, на Калугу к нему идём. И уж хоругви походные разворачивают.

Тут-то и осатанел вконец бывший донской атаман, а ныне лютый ветер в поле Иван Мартынович Заруцкий. Кинулся со страшным лицом к гетману:

– Поднимай всех гусар на конь, гетман! Сегодня – изменники, завтра – в лоб ударят! Ударим же мы, пока тыл кажут!

Так страшны были налитые глаза атамана, что усталый гетман встрепенулся.

Только вышли донцы на Калужскую дорогу, как наехала на них с тылу вся разогнавшаяся в опор гусарская лава гетмана Рожинского – и ну колоть-рубить, укатывать и втаптывать казаков в дорогу. И Заруцкий тоже остервенело махал саблей, рубил своих земляков и товарищей – страшен был глаз его, и страшна была на лице его пена, висшая и срывавшаяся в стороны с его долгих усов.