Перевод И. Рабиновича и И. Кудрявцевой

Пепельно-землистый тюрбан лалы Бхоларама был такой убогий, смятый и приплюснутый, будто кто-то раз шесть шлепнул его туфлей, чтобы таким способом прилепить к голове хозяина. Не менее жалкой была и походка Бхоларама: согнувшись в три погибели, втянув голову в плечи, он торопливо семенил, поднимая ноги выше, чем это делают обычно люди, и в то же время с опаской, будто мышь, озирался по сторонам. Вид у него при этом был такой, будто он только что получил хорошую трепку. Казалось, крикни кто-нибудь возле него «кыш!» — и он тут же юркнет в первую попавшуюся щель. Огромные уши и крохотные глазки не служили украшением длинному унылому лицу Бхоларама. Он напоминал зайца — так много робкого, поистине заячьего было во всем его облике. Доброжелатели принимали эту робость за наивность.

С тех пор как лала Бхоларам себя помнил, его всегда кто-нибудь опекал. Мать умерла рано — он не успел познать прелести ее объятий, ласки, светившейся в ее взоре, сладости ее прикосновений. Лишь суровая нежность да нудная брань отца выпали на долю Бхоларама.

Когда отец умер, задохнувшись от астмы, опеку над Бхоларамом принял его младший брат. Он весьма ревностно выполнял свои обязанности, пока не вступил в армию и не отбыл в Сирингапатам.

Тогда бразды правления перешли к старшей сестре. И она покрикивала на Бхоларама, и она отнимала весь его заработок, и она заставляла его дрожать из-за лишней пиалы чая. Сестрица не теряла времени зря: приложив немало усилий, она завела шашни с одним беспутным, но богатым торговцем из их квартала, а когда стало ясно, что это знакомство не обошлось без последствий, пригрозила своему приятелю полицией, судом и женила его на себе. Молодожены сразу же перебрались подальше от прежних мест — в Караулбаг: сестрице нельзя было отказать в сообразительности.

После ее отъезда дом показался Бхолараму Индией на другой день после ухода англичан: никто больше не кричал на него, никто не отбирал у него деньги.

Первые несколько дней Бхоларам чувствовал себя совсем потерянным — он не знал, что делать со свалившейся на него свободой. До сих пор служба и домашний уклад связывали его такими прочными узами, что он и представить себе не мог какого-то иного образа жизни. Теперь же, когда все эти узы распались, Бхолараму вдруг показалось, что пошатнулся самый фундамент мироздания, что якорь, удерживавший корабль его бытия в бухте привычного, оборвался, корабль унесло в море и он, Бхоларам, тщетно борется с разбушевавшейся стихией. С отчаянием утопающего бедняга посылал безмолвные мольбы старшей сестре, младшему брату, обращал скорбные взоры к висевшему в гостиной портрету покойного отца… Мысленно он умолял своих мучителей вернуться — подобно тем нашим согражданам, которые с непривычки к свободе готовы призвать обратно англичан. Но те, кого он звал, не возвращались, и Бхоларам, уронив голову на скатерть, горько рыдал. Он лил слезы не о покинувших его близких, а о том, что некому стало его бранить…

Так прошли первые два-три дня. Понемногу Бхоларам научился готовить себе чай, да и тишина в доме стала меньше угнетать его. Правда, иногда ему казалось, что он слышит резкий скрипучий голос сестры, и тогда с криком «Иду, иду, джи!» он выскакивал во двор, но, убедившись, что там никого нет, удрученный собственным малодушием, торопливо возвращался в дом.

Со временем Бхоларам проник в некоторые тайны кулинарного искусства, научился вдевать нитку в иголку, пришивать пуговицы. Теперь он стал ощущать робкое наслаждение от сознания собственной свободы; его частенько охватывало то блаженное чувство, которое испытывает человек, когда пьет свежий чай, выходит ранним утром на прогулку или после ночной стужи греется на солнышке. Плотно законопаченные поры его души постепенно начали раскрываться. В день получки, когда он вдруг понял, что отныне все деньги будут оставаться в его кармане и ему не придется клянчить у отца, брата или сестры восемь ана, его скорбно поджатые губы вдруг тронула улыбка. Появившись на губах, она постепенно расползлась по щекам и наконец подобралась к уголкам глаз. На какое-то мгновение показалось, что унылый, печальный путь, которым до сих пор шел он по жизни, привел вдруг его к воротам в страну счастья.

Но уже в следующее мгновение Бхоларама охватила тревога: непривычный груз рупий угнетал его. Тщательно заперев все двери и окна, он оставил на мелкие расходы монету в восемь ана, а остальные деньги спрятал в укромное местечко. Затем на цыпочках прошел через двор в кухню и принялся за приготовление чая. Как будто все вокруг было спокойно, никто ничего не видел…

Вдруг у дверей послышался шум. Руки у Бхоларама задрожали — пиала выскользнула, упала и разбилась. Да, теперь он явственно слышал: кто-то стучит в дверь… Быть может, это приехал на побывку брат? Или сестра, поссорившись с супругом, решила вернуться домой? В смятении Бхоларам поспешил к двери. На пороге стояла поденщица — она пришла убрать в доме. Облегченно вздохнув, Бхоларам распахнул все двери и окна и вернулся в кухню. Тихонько напевая, он заваривал чай. И вдруг остановился, пораженный: оказывается, он поет! Никогда прежде не слышал он собственного голоса, не знал, что может петь, улыбаться, смеет разбить пиалу — и никто не забранит его за это! Неожиданно Бхоларам ощутил сладостное чувство уверенности в себе. Ему вдруг захотелось… полюбить кого-нибудь.

Полюбить… Полюбить тайно, чтобы ни одна душа не знала об этом, чтобы он встретил, полюбил, любил бы — и никто в целом мире не догадался бы о его счастье. Это будет любовь хрупкая, поэтичная и стыдливая… Свою любовь Бхоларам скроет в сердце точно так же, как раковина скрывает жемчуг. О такой любви он мечтал много лет… Но мечтам его не суждено было сбыться. Вначале этому мешал отец, затем — младший брат, потом — старшая сестра. Теперь, наконец, пришла свобода, но ушла молодость. Недавно ему сравнялось тридцать восемь… Когда ему случается снять свой пепельно-серый тюрбан и провести рукой по голове, под ладонью, раз от разу все явственнее, ощущается лунный круг лысины.

Так-то вот!

И все же разве дело в годах? Разве человек, распростившись с молодостью, теряет право на любовь? Даже запертые в клетку попугаи знают радость любви, да-да, он сам видел! А он — клерк высшего разряда в Департаменте торговли, и не на временной службе, — он имеет постоянную должность. Почему же он лишен права любить? Ведь есть же у него сердце и разум! В душе Бхоларама поднялась настоящая буря.

На другой день он отправился на базар и в лавке, где торговали подержанным платьем, купил довольно приличный костюм. Вместо прежнего жалкого тюрбана он обзавелся другим — из светло-желтой кисеи.

Когда Бхоларам в новых туфлях, новых брюках, пиджаке и светлом тюрбане вышел из своего дома, казалось, плечи его, прежде безвольно опущенные, сами собой распрямились, голова горделиво поднялась. Сегодня Бхоларам обращал свою любовь ко всему миру — ведь адреса Единственной Возлюбленной у него пока не было.

Квартал, где жил Бхоларам, представлял собой как бы ожерелье из небольших домиков. Рядом с домом Бхоларама приютился дом Рая. На его террасе и обитала чета попугаев, любовь которых смутила покой Бхоларама. Наш герой бросил на них многозначительный взгляд, но тут же отвернулся: а вдруг лукавые создания догадаются, что у него на уме? От этих попугаев всего можно ожидать! Особенно от самца. Бог знает почему он сегодня молчит. Ведь обычно стоит ему завидеть Бхоларама, как он начинает вопить: «Бхоларам-Дуду! Бхоларам-Дуду!» С годами в квартале так привыкли к этому прозвищу, что стали называть Бхоларама просто «Дуду». Даже чиновники на службе и те следовали общему примеру. «Дуду, дружище, просмотри-ка эти две папки!» — обращались они к Бхолараму. И тот не обижался — он давно утратил способность обижаться.

Но сегодня попугай не встретил его привычным «Дуду!». Это придало бодрости Бхолараму, и он, с робкой улыбкой поглядывая по сторонам, шел мимо дома Рая, дома оптового торговца плугами Дживандаса Сирдурии, мимо дома надзирателя сардара Викрама Сингха, мимо дома Маникдаса Манкаталы, две дочери которого, обе студентки колледжа, как раз собирались на занятия. Девушки стояли в дверях и не удостоили нашего героя даже взглядом… А он между тем поравнялся с домом Динанатха Упадхьяи, того самого, который никак не мог выдать замуж свою дочь — дурнушку Уму. Ума! Сегодня Бхоларам был бы не прочь увидеть ее, вернее, показать себя. Темнолицая, некрасивая, толстая Ума, вековуха, которой давно перевалило за тридцать, представлялась ему сейчас в сиянии совершенной красоты… Как обычно, в этот утренний час Ума, наверное, моет пол на веранде и звонко шлепает по лужам мокрой тряпкой. Бхолараму очень хотелось показать ей свои павлиньи перья — желтый тюрбан, американский пиджак и желтые туфли, которые при каждом его шаге громко поскрипывали, как бы возвещая: «Идет Бхоларам-Дуду! Идет Бхоларам-Дуду!»

Ума и в самом деле мыла пол на веранде, но она даже не оглянулась на шаги соседа. Бхоларам немного потоптался возле дома, затем внезапно, будто чего-то испугавшись, засеменил прочь так поспешно, словно получил удар плетью.

Он все прибавлял и прибавлял шагу. Лицо его пылало. И тут-то, возле последнего дома, замыкавшего квартал, он неожиданно столкнулся с Рампьяри. Женщина с улыбкой взглянула на него. Бхоларам вздрогнул, рванулся вперед, голова у него закружилась: дома, стены, лавки, электрические фонари, прохожие, трамваи, автобусы, повозки, двуколки — все завертелось в бешеной пляске, увлекая и его самого в круг… А Рампьяри все смотрела на него и улыбалась. Рампьяри, жена суперинтенданта Даулатрама, самая красивая женщина в квартале! Что за чудесный взгляд у нее — такой прямой, смелый и ясный, идущий как бы от сердца к сердцу! Сколько в нем горячего чувства! Бхолараму почудилось, что сам всевышний в неизреченной своей нежности коснулся пальцами его щек. Сердце его стало вдруг мягким, как восковая свеча, кровь глухими ударами застучала в венах. Мог ли он представить себе даже в самых сокровенных мечтах, что Рампьяри поднимет когда-нибудь на него взор, одарит улыбкой?.. Любовь… Бхоларам испуганно прижал к губам палец и с тревогой огляделся по сторонам.

Бог ведает, как добрался наш герой до конторы, с каким трудом сел за стол и проработал весь этот день.

Мыслями он был там, на углу квартала. Рампьяри… Эти глаза… Улыбка… Чудеса! Он потерял представление о расстоянии, о расположении сторон света, о времени и месте. С каким наслаждением разорвал бы он и выбросил за окошко эти опостылевшие папки! А потом взобрался бы на стол и закричал: «Бегите отсюда, несчастные клерки! Бегите! Отдыхайте! Сегодня — день Рампьяри, сегодня — пятнадцатое августа[35] моей любви и души! Отец мой — в раю, брат — в армии, сестра — в Караулбаге, а я — на свободе! Сегодня на углу своего квартала я открыл алмазные россыпи Мандалая![36]Уходите же, несчастные! Уходите! Отдыхайте…»

Но тут подошел рассыльный и сказал:

— Дуду-сахиб, вас вызывает суперинтендант.

Вечером, возвращаясь домой, Бхоларам снова встретил Рампьяри. Она опять улыбалась. Голубая шаль, прикрывавшая ее голову, сползла назад, так что был виден круглый милый затылок. На мгновение Бхоларам замер, глядя в это улыбающееся лицо, но тут же испуганно вобрал голову в плечи и двинулся дальше. Так, с опущенными глазами дошел он до своего дома, ни разу не посмотрев по сторонам, не взглянув ни на чью веранду. Отныне Ума перестала существовать для него. Весь квартал он прошел, пристально вглядываясь в камешки, которыми была вымощена дорога. Он знал: там, где кончалась канава, стоял дом Умы, там, где была яма, — дом Сирдурии, дальше, возле мусорной кучи, жила вдова Маникдаса. Внезапно раздался истошный скрипучий вопль попугая: «Дуду!» Проклятая птица! Бхоларам поспешно юркнул в свой двор. Сердце его неистово колотилось. Он прижал руки к груди и заплакал. Слезы градом катились по его щекам. Сегодня он был счастлив…

На другое и на третье утро он встречал Рампьяри на прежнем месте. На четвертый день она не появилась. Но ведь то было воскресенье, и ее муж наверняка сидел дома. Могла ли она, скромная женщина, выскочить на угол, чтобы повидаться с Бхоларамом? Бедняжка! Как стесняют тебя все эти условности! Бхоларам дважды бегал на угол якобы за бетелем, но Рампьяри не показывалась. Лишь в третий раз, когда наш герой отправился за сигаретами, он неожиданно увидел Рампьяри, весело болтавшую с мужем у дверей своего дома. Расхрабрившись, Бхоларам взглянул в ее сторону. Красавица скорчила презрительную гримаску и скрылась за дверью. Вначале такое пренебрежение привело Бхоларама в отчаяние, но потом… потом… Бедная! Чего еще ждать от слабой женщины? Разве посмела бы она улыбнуться тебе в присутствии мужа? Посуди сам, возможно ли это? Ведь она замужем! Посмеет ли она выказать свою любовь при всем честном народе? Полно, благослови судьбу, Бхоларам! Любовь надо скрывать в таких заповедных тайниках души, куда не посмеет проникнуть ни один посторонний взгляд.

И все же гримаса Рампьяри заронила сомнение в душу Бхоларама. Она любит… Она не любит… Да… Нет… Да!.. Придя домой, он принялся гадать. На плитах, которыми был вымощен двор, чертил куском угля палочки и считал по ним. Любит… Не любит… Стирал и снова чертил… И опять стирал… Иногда выходило, что Рампьяри его любит, иногда — что нет. Бхоларам немного успокоился, лишь когда три раза подряд получил благоприятный ответ. Он попил чаю, улегся на свое ложе и, раскрыв конторскую папку, погрузился в любовные грезы…

На следующее утро Рампьяри была на прежнем месте. И опять улыбалась. От светло-желтых браслетов на ее руках веяло весной. На высокой груди сверкал золотой медальон. Глаза Бхоларама вдруг заволокло какой-то дымкой. Ему представилось, что эти нежные руки призывно простерты к нему… Браслеты на них звенят… На мгновение в мозгу и сердце Бхоларама вспыхнул яркий слепящий свет. Мир стал зыбким, расплывчатым, затерялся в тумане… И тут — резкий толчок. Чьи-то руки обхватили нашего героя, вернули к действительности. Он понял, что сикх — водитель автобуса, идущего от Старого секретариата, — чуть было не отправил его на тот свет. Пробормотав слова благодарности спасшему его прохожему, Бхоларам поспешил занять место в автобусе. И хотя в этот час там собралась целая стайка хорошеньких женщин, он даже не взглянул на них: вся красота сосредоточилась для него в образе Рампьяри.

Бхоларам уже давно сидел в конторе на своем обычном месте, а нежные руки в желтых браслетах все манили его… И постепенно им завладела мысль: он должен признаться в любви своему кумиру! Почему бы и нет? Если она так откровенно призывает его, вправе ли он оставаться прежним «Дуду»? Должен же и он что-нибудь предпринять! Она лишь слабая женщина. Нельзя ожидать от нее больше того, что она может сделать.

Весь этот день подобные мысли не оставляли его. Наконец он решил собрать все свое мужество и во что бы то ни стало заговорить с Рампьяри. Может быть, вечером, возвращаясь из конторы, если поблизости никого не будет… Целый день Бхоларам только и делал, что машинально открывал и закрывал папки. Работать по-настоящему он не мог. Единственное, на что он был способен, — это сочинять фразы для своего будущего разговора с возлюбленной.

«Я скажу ей: „О джи!.. Простите, я назвал вас джи…“ Она смутится и пролепечет: „Вы назвали меня джи?“ (Это „джи“ она произнесет совсем по-особенному, как никто другой.) Тогда я скажу: „Дорогая!..“ (Как сказать — „дорогая“ или „дарлинг“? А может быть, „душа моя“? Нет, „душа моя“ — слишком интимно, „дарлинг“ — слишком по-западному. Лучше всего просто „пьяри“, тем более что это слово входит в ее имя — Рампьяри…) „Да, дорогая, — скажу я ей, — ты…“ (А как же к ней обратиться — на „ты“ или на „вы“? Так сразу и бухнуть „ты“? Хорошо ли это будет? Может, сначала называть ее на „вы“, а потом уже перейти на „ты“? Ох, при таких темпах скорее помрешь, чем дойдешь до сути разговора!) „Да, дорогая! Не думай, что я только назвал тебя так — ты в самом деле моя дорогая!“ (Ах, как хорошо! Услышав эти слова, она поднимет свои огромные глаза, эти чистые озера радости, и взглянет на меня так нежно, словно обнимет своими ласковыми руками…) „Полноте, Бхола-джи…“ (А может быть, она скажет не „Бхола“, а „Дуду“? Это будет совсем чудесно… Дуду… Дуду! Какой доброй песенкой звенит ее тонкий серебряный голосок! Дуду… Это коротенькое прозвище в ее устах прозвучит как название тонких парижских духов… Дуду!) „Вы — представитель неверного племени мужчин. Сколько лет живете в нашем квартале и ни разу даже взгляда не кинули в мою сторону…“ „Но сейчас-то я не отрываю его от тебя, душа моя…“ (Вот тут „душа моя“ будет вполне уместно. Почему? Кто его знает…) Она, наверное, совсем растеряется. Я коснусь пальцами ее подбородка, приподниму зардевшееся от смущения милое лицо и, заглянув ей в глаза, попрошу: „Дорогая, умоляю тебя, один только раз скажи, что любишь меня…“ (Это немного театрально, но в подобных случаях уместно.)

Рампьяри (преодолевая смущение). Ты… ты… ты — мой Дуду!..

Я (смущенный еще больше, чем она). А ты — моя Диди…

Рампьяри (отступая). Ты — мой Лулу!..

Я (наступая). Ты — моя Зузу!

После этого я подойду совсем близко к ней и возьму за руку… Потом… потом…»

Дальше фантазия отказывалась служить Бхолараму. Сердце и мозг его заволокло туманом, в ушах будто лопались какие-то пузырьки… Встав из-за стола, он поплелся к веранде. Часы на башне секретариата стали отзванивать полдень.

Пора было идти домой. Бхоларам убрал бумаги и вышел на улицу. Но — вот странно! — пока он сидел в конторе, сердце и разум еще повиновались ему. Казалось, каждое слово предстоящего разговора было тщательно продумано и твердо врезалось в память. Но по мере того, как автобус приближался к дому, сердце начинало биться все чаще, сознание заволакивало каким-то мраком, в котором, рассыпая голубоватые искры, сталкивались электрические волны.

Когда наконец Бхоларам дошел до угла квартала, все слова нежного диалога словно вымело из его головы. Горло пересохло, язык распух, будто в него всадили сотню колючек. Ноги отказывались повиноваться — бедняга шатался, как пьяный.

Возле дома суперинтенданта он собрал всю свою волю и, оторвав взгляд от земли, поднял глаза. Прислонясь к дверному косяку, на него с улыбкой глядела Рампьяри. И тут мужество окончательно покинуло Бхоларама. Губы его пытались произнести «О джи!» — но звуки застряли в горле. Ноги, описав немыслимый пируэт, зацепились за какой-то камень, зажатые под мышкой папки посыпались на землю… Сгорая со стыда, наш герой кинулся их подбирать.

Когда он наконец осмелился украдкой взглянуть на дверь, красавицы уже и след простыл. Понурив голову и проклиная себя за трусость, Бхоларам поплелся домой.

На другой день он принял серьезное решение. Так больше продолжаться не может! Если он не осмеливается произнести слова любви, то следует их написать. Стоило ему только подумать об этом, как ворота, двери и окна его мозга широко распахнулись для всех поэтов. Даг, Сурдас, Рахмат, Мир, Мирабаи, Раскхан, Мадхук, Кабир, Атиш, Баччан, Азад, Анджам, прихватив с собой груды увесистых фолиантов и сбивая друг друга с ног, ринулись вперед. А Гульзар, чтобы занять свое место, ухитрился даже пробить отверстие в потолке. Какая была толчея, какой шум — трудно себе даже представить!

Первое письмо получилось на пятидесяти страницах. Собственно говоря, это было не письмо, а описание тяжких странствий израненной души по юдоли скорбей. «Общий обзор тридцати восьми лет жизни Бхоларама-Дуду». Но — увы! — слишком много там было рассуждений, слишком мало жизни… Бхоларам изорвал его на мелкие клочки. Другое письмо было уже на тридцати страницах, следующее — на двадцати.

Так, промучившись три-четыре дня, Бхоларам сочинил наконец послание на семи страницах. В более сжатой форме излить свои чувства он не мог.

Несколько раз перечитал он это письмо. Затем аккуратно переписал послание: разбил на абзацы, оставил ровные поля, украсил завитушками прописные буквы, тщательно расставил точки и запятые. Потом снова все проверил и, когда убедился, что «общий итог» положителен, приколол к письму розу, положил в надушенный конверт и решил, что, если сегодня, возвращаясь из конторы, встретит Рампьяри, если она будет одна, если она будет весела, если она улыбнется ему, если будут соблюдены все эти «если», он передаст ей свое письмо и, не говоря ни слова, удалится. Сегодня он не позволит себе никакой сумятицы — ни слабодушия, ни затмения разума. Спокойно и уверенно приблизится он к ней, подаст письмо и уйдет к себе в дом. Вот и все. А там — будь что будет!

Спокойно и уверенно вышел вечером Бхоларам из конторы. Без всякого волнения сел в автобус. С независимым видом сошел на своей остановке и медленно направился к заветному углу. Рампьяри, как всегда, улыбаясь, стояла у дверей. Но что это? Стоило Бхолараму только взглянуть на нее — и бог знает, куда девалось его мужество. Он уже не помнил, что ему нужно делать, а чего — не нужно. Руки и ноги у него задрожали, в глазах потемнело. Он уронил конверт в колючую изгородь садика возле дома Рампьяри и бросился бежать к своему одинокому гнезду.

Обуреваемый сомнениями, Бхоларам всю ночь не мог заснуть. Заметила ли Рампьяри конверт? Вероятно, заметила. Правда, зеленая изгородь кустов в том месте очень густа, но ведь женский глаз подобен рентгеновскому лучу, он проникнет повсюду, доберется до самого сердца… Может ли статься, чтобы она не увидела конверта? Нет, конечно, увидела! С бьющимся сердцем, трепетными руками подняла она письмо и, если поблизости никого не было, прижала его к груди… А затем вскрыла и прочитала послание. Какие краски, должно быть, играли на ее лице, пока она читала! Она то улыбалась, то вспыхивала от смущения, то досадливо кусала губы; порой сбрасывала покрывало на плечи, потом вновь натягивала его на голову; иногда прятала лицо в подушку, заливаясь звонким смехом, или, скорчив забавную гримаску, шептала: «Полно вам, джи, полно! Перестаньте!»

В воображении Бхоларама, словно на экране, одно видение сменялось другим. Из этого блаженного состояния его вывела неожиданно мелькнувшая мысль: а вдруг Рампьяри не заметила письма? Что, если оно попало в чужие руки? Письмо… живая изгородь… Все перемешалось и закружилось в голове Бхоларама. В безумном испуге вскочил он с кровати и бросился к дому Рампьяри.

Вокруг царили тьма и безмолвие. Несчастный влюбленный тихонько подкрался к тому месту, где он уронил письмо! Увы! Оно по-прежнему лежало в кустах. Никто его не поднял, никому оно не было нужно… Бхоларам почувствовал острую печаль и вместе с тем бесконечное облегчение. Он подобрал злополучный конверт, сунул его в карман и направился к своему дому. Но тут, на его беду, из темноты вынырнул горкха, ночной сторож.

— Стой! Кто идет?! — закричал он, преграждая путь Бхолараму.

Вместо ответа наш герой только громко икнул. И лишь когда горкха в третий или четвертый раз повторил свой вопрос, бедняга с трудом выдавил из себя:

— Я… Бхоларам…

— О-о! Дуду! — Голос сторожа сразу смягчился. — Что ты тут делала в такой темный ночь?

— Я… Я искал вас… — растерянно пролепетал Бхоларам.

— Нас? — изумился сторож. — Зачем нас?

— Мне стало страшно…

Сторож рассмеялся:

— Иди спать, Дуду, и не бойся. Когда ваш горкха не спит, не надо бояться. Ступай домой и ложись. Пойду мимо твой дом — кричать громко буду, чтобы ты слышал.

Наутро Бхоларам почувствовал, что любовная лихорадка вот-вот доконает его. Если он сегодня же не откроет свои чувства возлюбленной, завтра его не будет в живых. У него разорвется сердце, он умрет, а с ним умрет и его тайна. Несчастный пылал как в огне, его мучила зевота, ломило тело, в горле пересохло. В тот день он не пошел обедать. Только без конца пил чай да облизывал запекшиеся губы. Его бил озноб.

Но когда наступил вечер, сердце Бхоларама преисполнилось неизвестно откуда взявшейся решимости. Он спокойно вышел из автобуса, уверенно направился к своей улице. Дошел до угла. Завернул в квартал и оказался у дома Рампьяри. Красавица, как всегда в это время, стояла в дверях и улыбалась. Бхоларам ответил ей тем же. Она снова улыбнулась. И он, поправив тюрбан, совсем было собрался заговорить.

Вдруг Рампьяри встрепенулась, сбежала со ступенек и, все так же улыбаясь, торопливо прошла мимо Бхоларама. Он оглянулся и увидел показавшегося из-за угла мальчика с хоккейной клюшкой в руках. Рампьяри подбежала к нему, прижала его к груди и с бесконечной нежностью в голосе проговорила:

— Ты сегодня что-то запоздал, дорогой.

— Нет, мама, — ответил мальчик. — Сегодня — как и всегда. Я иду следом за Дуду. Даже на минутку не опоздал. Ведь Дуду — это мои часы, я ухожу и прихожу вместе с ним. Посмотри-ка!

И мальчик указал в сторону Бхоларама. Рампьяри посмотрела, куда указывал сын, и улыбнулась.

Только тут разгадал Бхоларам ее сердечную улыбку. Он вдруг понял, что во взглядах, взрастивших в его душе благоуханные цветы робкой любви и создавших из них цветник желаний, было столько же нежности, сколько бывает ее у человека, проверяющего время. Может ли человек любить башню, на которой установлены часы? Он, Дуду, не был одушевленным существом. Он был часами, по которым мать, поджидая сына, проверяла время.

Когда на другой день утром Бхоларам-Дуду вышел из дому и, как обычно, засеменил в свою контору, соседи увидели, что макушку его прикрывает старый пепельно-серый тюрбан. Спина бедняги еще больше ссутулилась, голова еще глубже ушла в плечи, и выглядел он совсем старым.