На Руси спешить никогда не любили. Скоро хорошо не родится. А надо, чтобы хорошо! Потому осмысленность и вдумчивость в делах считались непременным условием получения лучшего из возможного. Ну, если, конечно, этому обстоятельству ничего не мешало!

Едва отстояв утреннюю службу в Троицком соборе, шел Богдан Матвеевич Глебов в монастырскую аптеку – взять для себя любое средство от зубной боли, которым его еще не пользовали сколь не расторопные, столь и невежественные слуги. Веред разнес щеку, скрыв левый глаз за огромной опухолью, адская боль не давала уснуть до рассвета. И длилось это не день и не два, а с тех пор, как обоз дознавателей вместо Нижнего Новгорода повернул к Великому Устюгу. Измученный царский ясельничий выглядел мрачнее собственной тени, под стать было и расположение духа.

– Государь мой! Что же мимо идешь и не здравствуешь старого инока в святой обители? – услышал он за спиной скрипучий голос.

Старец Иов стоял посередине монастырского двора, опершись всем телом на суковатую клюку и насмешливо взирал на хворого вельможу.

– Виноват, отче, не заметил, – буркнул Глебов, кивнув головой в знак приветствия.

– Осторожно, сын мой, движение без смысла лишает сознание горизонта, и тогда человек не видит того, что видеть должно!

Глебов смерил монаха угрюмым взглядом.

– А ты кто такой дерзкий?

– Я не дерзкий, я – древлий! – улыбнулся старик в ответ. – А звать меня – раб Божий Иов, чернец.

– Иов? – переспросил ясельничий, хмурясь от боли. – Не ты ли излечил от недуга девицу Марию Хлопову?

Иов покачал головой.

– Лечит Господь, я презренный, вижу лишь промысел Божий!

– А что ты еще видишь?

– Немного. Вижу, зуб у тебя болит!

– Ну то не великое прозрение, а что промысел говорит?

Вместо ответа старец с неожиданной силой ударил вельможу открытой ладонью по больной щеке, едва не сбив его с ног.

– Ты чего, дед? Разум помутился? – завопил Глебов, хватаясь за горящую щеку. – Ты на кого руку поднял?

– Погоди голосить, государь, – невозмутимо отмахнулся Иов от нависшего над ним обиженного царедворца, – лучше скажи, как твой зуб?

Вопрос оказался неожиданным. Глебов замер на месте, отнял руку от щеки и внимательно прислушался к своим ощущениям. Зуб не болел. Совсем. Впервые за несколько дней ничего не мешало, не ныло и не дергало. Даже опухоль спала, открыв левый глаз. Осталось только чувство легкой натуги и холода в некогда больной челюсти.

– Как ты это сделал, отче? – спросил мгновенно остывший от гнева Глебов.

– Ударил тебя по щеке. Или забыл? – усмехнулся Иов и, не произнеся больше ни слова, медленно побрел в свою келью, стуча по деревянному настилу суковатой палкой.

В то же время, когда Богдан Матвеевич Глебов столь чудесным и неожиданным образом излечивался от своей хвори, на холме у сторожевой башни сидели, примяв расстеленной епанчой высокую траву, отец Феона и Федор Шереметев.

Боярин задумчиво глядел на водную гладь Юга, плещущегося у подножия монастырского холма.

– Помнишь Ржев, Гриша?

– Хотел бы забыть! – невесело ухмыльнулся Феона, бросив на приятеля короткий взгляд.

– Напомни, как звали казачка, который весточку от нас из Ржева в Москву доставил?

– Чоботок.

Шереметев покачал головой, не отрывая взгляда от реки.

– Вспомнил. Отчаянный храбрец! Жив – нет?

– В прошлом году жив был. А что?

Вместо ответа Шереметев откинулся назад и, заложив руки за голову, молчал некоторое время, жуя стебелек сорванной травы.

– Я через год, в Суздальской тюрьме, князя Мишку Барятинского, который к нам на помощь шел, да не дошел, допросил с пристрастием.

– Ну?

– Предали нас Бориска да Мишка Салтыковы. Они Барятинскому прямо указали – не спешить. Он и не спешил, гаденыш.

Шереметев приподнялся на локтях и пристально посмотрел на Феону.

– Да ты знал, поди?

– Знал.

Боярин сплюнул стебелек и усмехнулся.

– А я-то гадал, кто так ловко Борьку свалил? Твоя работа? Теперь моя очередь с Мишкой поквитаться!

Отец Феона невозмутимо покачал головой.

– Ты ошибаешься на мой счет. Я не мщу врагам, а исполняю свой долг перед Богом и людьми. В этом смысл, Федя!

Шереметев сел, обняв колени руками, и упрямо поджал губы.

– Все равно, Гриша, говори, что хочешь, я своего не упущу. Мишка, подлец, мне ответит! Ты же не думаешь, что я просто так за тридевять земель киселя хлебать приехал? Все уже решено!

Феона похлопал распалившегося боярина по плечу и сменил тему.

– Я не вмешиваюсь, друг мой. Только скажи, каким промыслом в твоем отряде оказались архиепископ Арсений и этот елейноликий пресвитер?

Шереметев изобразил на лице полное безразличие.

– Не мое решение. Но если честно, то мне все равно. Следствию они никак помешать не могут. Слышал, у архиепископа в городе своя корысть, до которой мне никакого дела нет. А пресвитер – обычный сумасшедший проповедник, способный рассуждать лишь о грехе и душеспасении. А что?

Феона задумчиво почесал кончик носа и произнес с сомнением в голосе:

– Не знаю, кажется, видел его раньше, только не могу вспомнить, где и когда?

В этот миг с колокольни Троицкого собора разнеслись по округе перезвоны монастырских колоколов. Феона встрепенулся и встал, с прищуром глядя на яркое полуденное солнце.

– Пойдем, что ли, Федор Иванович? Засиделись мы, однако!

– И то верно! – ответил Шереметев, кряхтя и охая.

Он поднял с земли свою епанчу, отряхнул ее от налипшей травы и поспешил за Феоной, бросив прощальный взгляд на красивую северную реку, несущую свои обильные воды к самому Студеному морю.

– Работа не ждет! – заявил он веско, по-дружески ударив монаха ладонью по плечу.

На Руси спешить не любят. Испокон веков здесь это не принято! Сама природа-матушка и родные просторы без края словно говорят, что торопиться некуда. Делай то, что должно, и все получится в свое время. Таково правило!

Лишь к началу третьей дневной стражи собрались царские дознаватели в архиерейских палатах Гледенского монастыря, чтобы учинить следствие о здоровье бывшей царской невесты Марии Хлоповой.

Рассевшись вчетвером за столом, стеленным лиловым бархатом, следователи долго не могли прийти к единому мнению, кого следует допрашивать первым, а кого следом. Разошлись не на шутку, только что пух не летел. Каждый стоял на своем, объясняя выбор столь витиевато, что смысл этих рассуждений терялся в густом тумане их словесных построений. Наконец Шереметев не выдержал и махнул рукой стоящему у дверей растерянному дьяку, должному по своему служебному положению заполнять опросные листы:

– Иван Яковлевич, зови сюда Хлопову. Я сказал!

Чудесным образом гомон за столом мгновенно стих. Ни препирательств, ни возражений. Получается, шумели да за грудки зря хватали? Шереметев даже крякнул с досады и, сердито сопя, раскрыл лежащий перед ним свиток, переплетенный шнурами с красными государевыми печатями и сделал вид, что углубился в чтение.

Из проходных сеней в горницу, тихо шурша дамастовым летником, ступила бывшая царская невеста, приятно радуя глаз старых царедворцев своими уже не девичьими формами и зрелой красотой. Она шла, скромно держа руки согнутыми, чтобы длинные колоколообразные рукава-накапки не волочились по полу. Ее неотступно сопровождал, поддерживая под локоть, родной дядя Гаврила Хлопов, срочно прискакавший по этому случаю из Нижнего Новгорода.

– Гаврило Андреевич, а тебя мы не звали, – удивился Шереметев, бросив на него хмурый взгляд поверх раскрытой грамоты, – погоди свой срок.

– Ага! – охотно согласился тот, шмыгая носом, но не ушел, а просто присел на лавку у двери, подмигивая и делая нелепые успокоительные жесты руками в сторону царской комиссии.

– Ладно, сиди пока, – устало поморщился боярин и перевел взгляд на своих товарищей.

– Ну, кто начнет?

– Скажи, Мария Ивановна, – спросил Глебов, по привычке поглаживая левую щеку, – как здоровье твое?

– Спаси Христос, государи! Здоровье мое хорошее!

Говорила она тихим, нежным голосом, скромно потупив глаза в пол, как и положено целомудренной девушке в присутствии взрослых мужчин.

– Ты про то, что раньше, скажи! – ерзая на лавке, подал голос беспокойный дядя.

– Гаврила, батогов захотел? – стукнул кулаком по столу Шереметев. – Выпорю!

Хлопов сглотнул сухой комок в горле и, зажав себе рот рукой, моргал на Шереметева глазами преданного дворового Полкана.

– Продолжай, дочь моя, – произнес невозмутимый Арсений Элассонский, которого все происходящее вокруг, кажется, немного забавляло, но совершенно не трогало.

– Ну так что же, – обиженно поджала губы Мария, – и раньше, как жила я у отца и матери, так хворей никаких не знала. Да и на государевом дворе шесть недель была здорова, а потом вдруг болезнь появилась! Рвало и ломало. Опухоль была. И было так дважды по две недели.

– Чем же лечила сию мудреную хворь?

– Давали мне пить воду святую с мощей, оттого и исцелена была, и полегчало вскоре, и ныне здорова! Спаси Христос преподобному старцу Иову и его молитвам!

При упоминании святого старца на лицо архиепископа набежала тень и задергалась нижняя губа. Было ли это совпадением или за этим стояло что-то личное, сказать было затруднительно, столь мимолетно было это событие. К тому же неусидчивый Хлопов опять сорвался со своего места, едва сдерживая себя, чтобы не орать в голос.

– Давай уж, Гаврила Андреевич, говори, что хотел? – махнул рукой Шереметев.

– Болезнь произошла от сладких ядей, коими опоил девицу начальник Аптекарского приказа, кравчий Мишка Салтыков.

Гаврила разгорячился не на шутку.

– Я говорил, – горько восклицал он, брызжа слюной, – болезнь прошла, невеста здорова. Не след отсылать ее с царского двора!

– Погоди, Хлопов, – резко осадил дядю царской невесты суровый Глебов, – обвинения твои слишком тяжкие, их доказать следует!

– Так как же? А то, что микстуру, которую Салтыков прислал, мы собаке скормили, и собака-то пойло жрать не стала!

– Этого недостаточно.

Наступила неловкая пауза. Расстроенный Хлопов стоял посередине горницы, глотая воздух и не зная, что еще добавить к уже сказанному.

– Тут все ясно, – заключил Глебов и вопросительно посмотрел на Шереметева. Боярин утвердительно кивнул головой, но прежде, чем закончить, обратился к взволнованной всем происходящим вокруг девушке:

– Мария Ивановна, тебе есть что сказать?

– Нет, государь мой.

– Тогда иди с Богом и жди. Тебя это тоже касается, Гаврила Андреевич, – сообщил он Хлопову, обратив внимание, что тот невзначай сел обратно на лавку.

– Ага, – суетливо кивнул головой Хлопов и, подхватив племянницу под локоток, вышел с ней из горницы в сени.

– Иван Яковлевич, – кивнул Шереметев дьяку, – тащи сюда врачей иноземных.

Доктор Валентин Бильс и хирург Иоганн Бальцер вошли молча, учтиво поклонившись на европейский манер.

– Ну, господа, как прошло освидетельствование бывшей царской невесты Марии-Анастасии Хлоповой?

Голос Шереметева был предельно вежлив, сух и деловит. Именно так он предпочитал общаться с иноземцами. Язык этот выработался у него за долгие годы дипломатической службы.

– Девица осмотрена нами со всем тщанием, – ответил доктор Валентин с сильным немецким акцентом.

– И каково заключение? – поинтересовался Богдан Глебов.

– Оно предельно коротко, – ответил Иоганн Бальцер с низким поклоном, – Марья Хлопова во всем здорова!

– Как же так, любезные мои? – делано удивился Шереметев, вынув из вороха бумаг, лежащих на столе, документ, скрепленный черной печатью Аптекарского приказа, – не вы ли несколько лет назад заявили, что Мария Хлопова к царской радости непрочна и к детородию неспособна!

Бильс и Бальцер, переглянувшись, внимательно изучили предъявленный документ, возбужденно переговариваясь на фламандском языке.

– Ну что? – спросил Шереметев, кидая грамоту обратно на стол.

– А то, господин, что это есть наглая ложь.

– То есть?

– Ни желтуха, господин, ни расстройство желудка, проистекшее от неуемного потребления сладостей, к опасным болезням не относятся. Тщательно изучив трактаты «О природе человеческого семени» Абеллы, «О женских болезнях» и «О составлении лекарств» Тротулы, мы заключили, что плоду и чадородию от того порухи не бывает! О том и заявили его сиятельству, начальнику аптекарского приказа Михаилу Салтыкову.

– Значит, документ подделан? – задал докторам очередной вопрос почти не скрывающий своего торжества Шереметев.

– Абсолютно, господин!

– Кем? Кто мог осмелиться на крамольное деяние против государя и его семьи?

– Мы не знаем, господин. Очевидно, герр Салтыков? Он один был в курсе всего.

Боярин с улыбкой на лице оглядел своих молчаливых товарищей, из которых только Богдан Глебов знал все секреты проводимого расследования. Однако слово «крамола», прозвучавшее во всеуслышание, заставило на время прикусить языки и тех, кто, возможно, не был согласен со столь скоропалительными выводами боярина Шереметева.

– Ну что, государи мои? Дело ясное? Думаю, сегодня дьяк Иван Непейцын вместе с докторами Бильсом и Бальцером подготовят все бумаги, а завтра мы соберемся здесь и подпишем их единомысленно, на чем, с Божьей помощью, дознание наше к общей радости будет завершено!

Сидящие за столом переглянулись и согласно закивали. А что было еще говорить? Дело сделано. Зло раскрыто! Справедливость восторжествовала!