В то же время, когда Федор Шереметев на следствии воздавал должное Михаилу Салтыкову за содеянные им преступления, в Песьей слободе, в кабаке на Мироносицкой, у восьмидесятиведерной кади стоял полуживой от страха и опасений за свою бессмертную душу Маврикий, тайно творя молитвы Исусу Христу и Богородице.

Выполняя поручение, решил послушник узнать о хромом плотнике Яшке у завсегдатаев городских шалманов. Решение сколь разумное, столь и опасное, поскольку ни утонченной изысканностью, ни кротостью нрава, ни особым почтением к духовному сану эта порода людей не отличалась. Впрочем, выбор был не очень велик, и Маврикий решил рискнуть.

Поиски Яшки не обещали затянуться, поскольку, помимо харчевни на торговой площади, где крепких напитков в открытую не подавали, было в Устюге всего два кабака. Один в Верхнем посаде у Никольской башни, второй за городскими стенами, у Кабацких ворот посада Нижнего. Именно с последнего, по совету монастырского трудника Гаврилы Посника, и решил начать свой розыск дотошливый в делах послушник.

Питейная на Мироносицкой именовалась в народе незатейливо «У оврага», но называть ее просто кабаком было равносильно тому, чтобы обозвать бобра крысой! На самом деле представляла она собой целую мануфактуру, объединявшую пивоварню с винокурней и торговлей, призванной изъять у окончательно обнищавшего народа последние его копеечки.

На огороженном от посторонних глаз кабацком дворе стояли поварни, где курилось вино, варилось пиво и ставился мед. Здесь готовили солод и сусло. Стояли браговаренные, заторные и винные котлы, а также самое ценное, что может быть в этом деле – медные кубы и трубы для перегонки. Опытные мастера винокуры, подкурки, браговары и жеганы с утра до вечера гнали здесь «в распой» для простых мужиков, как правило, обычный, недорогой «полугар»[41], при этом небольшую часть водки перегоняли дважды, получая крепкое «двойное вино»[42], но такой напиток стоил дорого и особым спросом никогда не пользовался. Что уж говорить о тройной перегонке? Сей драгоценный напиток звался коричной водкой и приготовлялся исключительно из заморской романеи[43]. Такое пойло в кабак не попадало, а разливалось в государевы мерные заорленые ведра[44] и поступало в царские кладовые, а оттуда распределялось по столам иноземных дипломатов и доморощенных вельмож в качестве государева поощрения.

Само собой, все произведенное надо было где-то хранить, а потому рядом с винокурнями находились погреба и ледники. Стояли овины, где сушились зерно, солод и хмель; амбары для хранения инвентаря – порозжих и ветхих бочек, чанов, бадей и ведер. Тут же размещались мельница и баня «для своих», а также дома для приезжих голов и целовальников. Все это хозяйство в целом и называлось кабаком!

А вот продажа зелья уже шла в специальной питейной избе, отделенной от производственных помещений высоким глухим забором. Кабак «У оврага» считался большим, поэтому питейная изба у него разделялась на «чарочную», где отпускали вино в розлив, и «четвертную», где продавали вино и пиво четвертями и осьмушками ведра.

Закусывать в кабаках не полагалось, и никакой еды не продавалось. Этот запрет, впрочем, не действовал на окружающей кабак площади. Ушлые целовальники не без выгоды для себя разрешали торговать нехитрой снедью у дверей кабака, взимая с продавцов оброк за право торговли на бойком месте.

Содрогаясь от волнения, Маврикий не без труда пробрался сквозь голосившую у входа в кабак наглую и нахрапистую толпу «орешников», «ягодников», «пирожников» и «блинников», едва не потеряв по дороге рукава своей ветхой однорядки.

Оказавшись наконец внутри, он огляделся. Кабак представлял собой довольно мрачное помещение без лавок для сидения, с огромными оковами[45] вместо столов. У некоторых из них, несмотря на ранний час, уже валялись самые нестойкие или разомлевшие на «старых дрожжах» посетители.

В задней части помещения, у двери во внутренний двор, изба была перегорожена «брусом»-стойкой, за которой стоял кабацкий целовальник, больше смахивающий на мастера заплечных дел. За его спиной находились запасы разных сортов вина и пива и немудреный инвентарь, необходимый для работы. Мерным ковшиком он умело и артистично отпускал страждущим «питухам» живительную влагу. Иным за денежку, а «кому мочно верить», то и в долг, составляя на них «напойные памяти».

Дождавшись своей очереди, Маврикий приветливо, как хорошему приятелю, улыбнулся кабатчику, угодливо глядя в глаза.

– Доброго здоровья! Мир дому сему!

– С миром принимаем, – безучастно ответил целовальник, – что пить будешь, брат?

– А налей мне квасу, хозяин! – простодушно подмигнул целовальнику послушник.

Услышав просьбу Маврикия, целовальник рассвирепел, точно ему в душу наплевали. Чувствовалось, что подобной наглости он давно не слышал.

– Такого добра не держим, – ответил сдержанно, – тебе тут кабак государев, а не трактир.

– А что есть?

Кабатчик пожал плечами и привычно загнусил, тоскливо глядя в потолок:

– Вино хлебное. Медная чарка копеечная, деревянная за грош, горка алтынная, да ковш двоеалтынный…

– А может, пиво?

Целовальник презрительно поморщился.

– 12 копеек ведро.

– Господи Исусе! – воскликнул испуганный послушник. – Зачем же мне ведро, мил человек? Мне бы ковшик?[46]

– Копейка.

Целовальник отвернулся и, зачерпнув меркой хмельной напиток из ближайшей бочки, перелил в чарку и поставил на стойку перед Маврикием.

Маврикий долго рылся в тощей калите, улыбаясь и что-то приговаривая себе под нос. Наконец он достал найденную на дне кошелька копеечку и протянул неприветливому кабатчику.

– А что, хозяин, – спросил он, указывая взглядом на мертвецки пьяных посадских мужиков, валявшихся на полу около старых кадей, – эти-то, наверно, у тебя полугаром разговлялись?

– Ну!

– А сколько ведро простого хлебного стоит?

– Ну, 80 копеек, – насупился целовальник, не понимая, куда клонит настырный чернец.

– Да, – печально закачал головой послушник, – а коровушка 50 копеек стоит, да лошадушка – рубль! А у этих несчастных всего добра с избой и скарбом – рублей на пять наберется. Беда!

Целовальник мрачно пригладил лохматую бороду огромным кулачищем и раздраженно спросил:

– Ты зачем сюда пришел, брат? Проповеди читать? Не советую! Не поймут!

Маврикий изобразил на лице виноватое раскаяние от осознания неуместности своих слов в данном заведении и, прихватив чарку с пивом, поспешил удалиться к свободной кади, сопровождаемый подозрительным взглядом целовальника.

Устроившись в уголке, послушник огляделся, ища глазами толстого хромого мужика, и сразу осознал свою простоту и неискушенность в делах сыска, поняв, насколько сложную задачу поставил себе. В мрачной, полутемной кабацкой подклети все посетители неожиданно оказались на одно лицо. Добрая треть из них были плешивы и грузны без всякой меры, а некоторые хромали или же передвигались на ногах столь нетрезво, что угадать в них нужного человека не представляло никакой возможности, если, конечно, не чудо, в очевидность которого невинный душой Маврикий верил безоговорочно!

– Брат, не дай пропасть душе православной! Грех на тебе будет!

Маврикий резко обернулся на сиплый голос. За спиной стояла чудная особь мужеского рода в рваном монашеском подряснике, сквозь который проглядывала грязная сорочка, когда-то бывшая белоснежной. Страховитый монах был бос, имел косую сажень в плечах и свирепое лицо висельника с большой дороги. Но вовсе не это поразило Маврикия больше всего, а то, что забит он был в воровскую колодку и прикован цепью толщиной в палец к тяжеленной дубовой лавке, которую непринужденно держал на плече.

– Говорю, грех не похмелить собрата! – повторил он, сурово глядя в глаза открывшему рот от изумления Маврикию.

– Илейка, опять ты здесь? – подал голос из-за стойки бдительный целовальник, – в долг больше не получишь, так и знай!

– Не с тобой, мироед, говорю! – дерзко огрызнулся тот, легко перекинув скамью с левого на правое плечо.

– Гони его в шею, брат, – обратился целовальник к растерянному послушнику, – это Илейка, дьякон из Сретенской церкви. Известный пропойца. Отец Виктор его, как пса, на цепь посадит, а он проспится и опять сюда прется!

– Это все потому, что слабы душой человецы! Я же как муж сочувственный и сострадательный не могу отказать понуждающим меня к сопитию зелья бесовского, за что и несу свой крест безутешный!

– Как же так, – развел руками Маврикий, – вспомни брат, что говорит Иоанн Златоуст: «Не будь искушения, не было бы и венца; не будь подвигов, не было бы и наград; не будь борьбы, не было бы и почестей; не будь скорби, не было бы и утешения; не будь зимы, не было бы и лета».

Дьякон пылко тряхнул гривой нечесаных волос.

– Знаешь Златоуста? Тогда отвечу тебе другим его изречением: «Милосердие и сострадание – вот чем мы можем уподобиться Богу, а когда мы не имеем этого, то не имеем ничего».

Маврикий молча подвинул начитанному дьякону свою чарку. Илейка жадно схватил ее свободной ручищей и, не отрываясь, выпил одним залпом, после чего, грохнув об пол скамью, уселся на нее, благодушно рыгая и осеняя рот крестным знамением. Лицо его вмиг порозовело. Морщины разгладились, глаза подобрели до умильности и нежной осоловелости.

– Чего ищешь, брат? Не твое это место!

Маврикий осторожно огляделся.

– Скажи, не видел ли ты хромого плотника Яшку? Говорят, здесь он частый гость?

– Отчего же не видел, – ухмыльнулся быстро захмелевший Илейка, – я и сейчас его вижу. Вон он, у третьей кади от двери охмуряет какую-то деревенщину.

Маврикий бросил вороватый взгляд в указанную дьяконом сторону и сразу увидел невысокого плешивого толстяка в окружении трех казавшихся изрядно оробевшими крестьян, подобострастно взиравших на болтавшего без умолку хромого плотника.

– Послушай, брат, – заорал Илейка с пьяной откровенностью, – я тебя полюбил, и скажу честно, Яшка – дрянь человечишка. Одним словом – сволочь! Не водись с ним!

Дьякон схватил Маврикия за руку, притянул к себе и, обдав волной сурового перегара, спросил:

– Скажи, брат, а бывал ли ты в Москве?

– Нет, – растерялся послушник, брезгливо отстраняясь на безопасное расстояние.

– А я был! Служил пономарем в Николе Мокром[47].

Илейка всхлипнул от жалости к себе и ударился в воспоминания.

– Вот времечко, не чета нынешнему! Был на Красной площади кабак для духовных особ. Под Царь-пушкой стоял. Назывался «Неугасимая свеча». Собирались в нем наши соборяне после вечерень, выпивали «горькую», пели «Пасху красную». Чистое благолепие!

Разомлевший Илейка закрыл глаза и, заливаясь слезами истовой веры, забасил громогласно к всеобщему смущению и неудовольствию: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! Пасха священная нам днесь показася…»

Неведомо, сколь долго дьякон собирался петь Стихиры, которых, как известно, бессчетное количество, но, к счастью для Маврикия, Илейку окликнули те, кому он по доброте душевной никогда не мог отказать ослушанием. Сорвавшись с места, гремя по дороге железными цепями и дубовой лавкой, мягкосердечный дьякон, не прощаясь с полюбившимся ему послушником, стремительно удалился на зов собственной скорби, чем, впрочем, ничуть не огорчил уставшего от него Маврикия.

Оставшись один, Маврикий постарался приблизиться и послушать, о чем так самозабвенно разглагольствовал перед мужиками найденный им свидетель преступления. Оказалось, крестьяне договаривались с Яшкой о постройке нового дома, а тот в свою очередь пугал наивных крестьян байками о колдовской плотницкой силе, которую гневить – гиблое дело!

– Неужто все так? – сокрушенно охал один из крестьян, подливая Яшке хлебного вина из глиняного жбана.

– А то, – ухмылялся довольный плотник, – мой отец, кристальной честности человек, рассказывал, что, когда ему не поставили угощения, он стерпел обиду и ушел молча, а когда крестьянин с семьей пошел посмотреть дом, построенный отцом, то увидел, как навстречу ему выскочила маленькая мышка, а за ней следующая, ростом побольше. А там еще больше. Последние мыши были ростом с кошку. Понял мужик, в чем дело, и послал сына за моим отцом. Когда отец вернулся, то встретили его хлебом-солью, усадили за стол в новом доме. Откушал отец, а когда выскочила маленькая мышка, то сказал ей: «Скажи в стаде, чтобы тотчас убирались вон!» И с тех пор мышей в доме не стало!

– Ишь ты! – воскликнул пораженный крестьянин. – Ну мы-то, Яков Лукич, понимаем! Мы со всем уважением…

В этот момент к плотнику подошел кабацкий целовальник и что-то тихо прошептал на ухо, указав глазами на Маврикия. Яшка побледнел как полотно, отодвинул от себя непочатую стопку и, послав обомлевших слушателей к черту, стремительно направился к выходу. Замешкавшийся было послушник поспешил следом, на ходу рассуждая, что будет, когда он его догонит?

Несмотря на хромоту, передвигался Яшка довольно быстро. Маврикий едва успевал поворачивать за ним в узких переулках Песьей слободы. Однако где-то между Борисоглебской церковью и новыми кузницами след Яшки затерялся. Задохнувшийся от бега послушник не успел даже по-настоящему расстроиться от утраты, как был сметен с ног, схвачен за грудки и прижат к забору.

– Ты зачем за мной следишь, убогий?

Несмотря на грозный вид, голос хромого плотника дрожал от страха.

– Лучше не ходи за мной! А начальнику передай, что Яшка свое слово держит. Понял?

– Не понял, – ответил озадаченный Маврикий, – какому начальнику?

– Так ты не от него?

– От кого?

Вместо ответа Яшка развернулся всем телом и наотмашь кулаком приложился Маврикию в область переносицы. Искры посыпались из глаз несчастного послушника, и свет мгновенно померк, будто его погасили.