В двух шагах от возводимого в Устюге Владычного двора, на углу старинной Здыхальни и Спасской Гулыни стоял двор именитых устюжских купцов Алексея, Бажена и Василия Босых, безмерно разбогатевших на торговле сибирской пушниной, откуда одного только соболя их поверенные и приказчики вывозили до семи тысяч штук ежегодно! Богатство братьев было столь велико, что старшего – Алексея – царским указом зачислили в гостиную сотню, вызвав в Москву на постоянное проживание.

Прославились братья своей благотворительностью, неизменно жертвуя огромные деньги на строительство церквей и благоустройство родного Устюга, сильно пострадавшего после прошлогоднего большого пожара, уничтожившего часть городской стены с башнями и воротами от Успенского собора до рва, что подле Иоанно-Богословской церкви. В то же время не оставляли Босые своим попечением и Гледенскую обитель, в складчину с семьей купцов Грудцыных обеспечив перестройку и обновление монастырских стен и собора Живоначальной Троицы.

В результате такого обширного строительства, затеянного купеческим сословием, в Устюге возникла острая нехватка собственных мастеровых, способных обеспечить все строительные площадки города. В Великий Устюг потянулись искусные ваяльщики и умелые ремесленники со всех концов большой страны. Никому отказа не было. Главное условие – мастерство и сноровка.

В таких условиях без труда нашел себе применение в чине городского зодчего «крестник» отца Феоны, испанский архитектор дон Алонсо Чурригера, спасенный им в прошлом году от ватаги польских разбойников. Чурригера, как и обещал, принял православие, получил при крещении имя Афанасий, а его не воспринимаемая русским ухом фамилия, с понятной окружающим легкостью, но необъяснимой витиеватостью и затейливой прихотью превратилась в Турчанинова.

Новокрещенец Афанасий Турчанинов, к удивлению многих, обнаружил завидные способности в овладении русским языком и за год научился более-менее внятно изъясняться на нем, не вызывая обидных замечаний и насмешек окружающих. Только русское «с» в начале слова вызывало у него оторопь и искреннее непонимание, как это вообще можно произносить? Впрочем, к этой потешной особенности речи испанца люди довольно быстро привыкли и уже почти не обращали внимания. Обжившись в Устюге, задумался Афанасий о женитьбе, присмотрев в Козьей слободе одну разбитную вдовушку из посадских, имевшую в торговых рядах свою скобяную лавку. А пользуясь покровительством отца Феоны, он без труда получил должность главного зодчего на внушительном строительстве, начатом в Троице-Гледенской обители.

На рассвете, имеющем у праздных испанцев имя собственное – madrugada, звучащее в переводе на русский язык не очень благозвучно, как «с ранья», отец Феона в сопровождении неизбывного Маврикия пришел навестить своего подопечного, обосновавшегося в большой нежилой пристройке у восточной стены монастыря, служившей некогда в качестве гостевой избы, но заброшенной несколько лет назад после возведения каменных палат. К удивлению иноков, первое, что им бросилось в глаза, была девица Мария Хлопова, недвижимо сидящая почти посередине горницы на грубом стуле с высокой спинкой. У стены на лавке похрапывала баба Маня, выронив из рук клубок с воткнутым в него вязанием. Кроме них в помещении находилось странное сооружение из струганых досок, внешне напоминающее нужной чулан размером в два аршина на сажень, той же высоты. Самого испанца нигде не было видно. Немало подивившись нелепой причуде, заставившей архитектора затащить в дом такой большой нужник, Феона все же осведомился у пришедшей в стыдливое замешательство бывшей царской невесты, что заставило ее в столь ранний час посетить покои одинокого мужчины и где он сам, будь не ладен, коль осмелился на столь легкомысленный шаг?

– Ты, отец, там себе в голове не блажи! – проворчала старая баба Маня, поднимаясь с лавки. – Это совсем не то, о чем ты подумал!

– Так я, сударыня, ни о чем еще и не успел подумать! – улыбнулся Феона. – Экая ты сердитая!

– Поживешь с мое, станешь! – махнула рукой старуха. – Ну хватит, Машка, пошли, пора и честь знать.

Мария, все это время сидевшая на стуле как заговоренная, глубоко выдохнула и попыталась встать на ноги.

– ¡Santa María! Благородная донна! – раздался из «нужника» страдальческий голос Чурригеры. – ¡Un momento!

Но было уже поздно, обе женщины направились к выходу со всей поспешностью, на которую были способны. Расстроенный архитектор выскочил из своего загадочного строения в одних портках и сорочке, держа в руке большой лист бумаги.

– Всего пару эскизов! – умоляюще воздел он руки к небу, потрясая рисунком. – Могу ли я хотя бы рассчитывать на еще одну встречу?

– Там видно будет, – неопределенно пожала плечами баба Маня, стоя в дверях и пропуская вперед свою внучку, которая, учтиво поклонившись, вышла, так и не проронив ни слова.

– И как это прикажешь понимать? – спросил отец Феона, после небольшой паузы, переведя удивленный взгляд с закрытой входной двери на безмерно расстроенного испанца. – Может быть, у вас принято с утра, в присутствии знатных дам, рисовать картинки на ретираде[32], но у нас так не делают, а церковь осуждает безусловно!

– ¡Válgame Dios![33] – в отчаянии замотал головой дон Алонсо Турчанинов. – Вы неверно поняли, святой отец! В действиях моих не было ничего предосудительного! Я объяснюсь, если позволите?

– Изволь, любезный, – согласился Феона, – только прежде накинь на себя что-нибудь. Негоже человеку в Божьем доме исподним светить!

Дон Алонсо поспешно взял с лавки и надел на себя испачканный краской домашний халат, попутно подняв с пола итальянский карандаш[34] и, размахивая им, запальчиво произнес:

– То, что вы, отче, называете ретирадным местом, на самом деле является чудесным изобретением итальянца Джованни Батиста дела Порта и зовется камерой Обскура. Построена камера по чертежам из его книги «Натуральная магия». Я лишь слегка ее усовершенствовал. ¡Es un milagro![35]

Дон Алонсо ликовал, однако торжество в его глазах после беглого взгляда на безмолвных иноков уступило место сомнению.

– Скажите, отец, вы знакомы с наукой оптикой?

– Никоим образом, – улыбнулся Феона, – если не считать моих очков.

– ¡Claro![36] – кивнул испанец и, схватив Маврикия за рукав однорядки, решительно усадил послушника на стул, стоявший напротив камеры.

– ¡Hermano Mauricio, quédate aquí, por favor![37]

Растерянный Маврикий, тревожно ерзая на стуле, унылым голосом поинтересовался у наставника:

– Чего он хочет от меня, отче?

– Посиди, – пожал плечами Феона.

– Да-да, посиди, брат! – оскалился испанец и высокопарным жестом пригласил монаха внутрь камеры.

Изнутри помещение представляло собой небольшую темную комнату, места в которой едва хватало для двух человек. Посередине стояла подвижная деревянная рама с натянутым на нее полупрозрачным листом бумаги, а в стене напротив была проделана крохотная дыра, и свет, пробивавшийся из нее, высветлял на листе бумаги расплывчатое пятно.

– Вы, как ученый человек, легко все поймете, – донесся из мрака голос испанца. – Понимаете, отче, если в темном ящике проделать отверстие, то внутри, на противоположной стороне, образуется световое изображение освещенных предметов, находящихся перед отверстием, но будет оно перевернутым. Его размеры зависят от расстояния между отверстием и стенкой, на которой возникает изображение. Чем больше расстояние, тем большими будут изображаемые предметы. По совету Жерома Кардано я сделал заднюю стенку подвижной и вставил в отверстие линзу, добившись поразительного el efecto!

Дон Алонсо легко подвинул деревянную раму ближе к стене с отверстием, и отец Феона не удержался от удивленного восклицания, увидев, как на его глазах световое пятно на бумаге превращается в живого Маврикия, вверх тормашками сидящего на стуле посередине перевернутой комнаты испанского зодчего.

– Что там, отче? – донесся снаружи жалобный возглас послушника, истомленного неизвестностью.

– Игназио Данти предлагает крепить к камере зеркало, которое вторично переворачивает изображение, но, к сожалению, пока я не смог найти подходящее.

Дон Алонсо взял в руки итальянский карандаш и ловко быстрыми штрихами обрисовал проявленное на бумаге изображение послушника.

– ¡Excelente![38] – похвалил он себя.

– Впечатляет! – согласился монах, с интересом разглядывая нехитрое оборудование камеры Обскура. – Весьма полезная штука твоя конура! Сдается, нечто подобное видел я пять лет назад в Москве, только названия не знал.

Они вернулись в горницу к настороженно ожидавшему их послушнику.

– Держи, hermano!

Умиротворенный дон Алонсо протянул рисунок Маврикию.

– ¡Es un regalo! Подарок!

Маврикий с сомнением оглядел изображенное на листе бумаги, оставаясь совершенно безучастным к увиденному.

– Скажи, отче, – спросил он у Феоны, – уместно ли богомазу писать не святых и апостолов, а простых смертных? Не богохульство ли это, и не грешники ли те, кто потворствует?

– Не ты первый, сын мой, – усмехнулся Феона. – Великий государь Иоанн Васильевич в прошлом вопрос этот Стоглавому собору задал.

– И что Стоглав?

На мгновенье Феона задумался, копаясь в своей безразмерной памяти.

– Ответ был таков: «От древних святых отец предание и от пре-словущих живописцев греческих и русских свидетельствуют и на святых иконах воображены и написаны не токмо цари и святители, и князи, и прочие народы многая множество всяческих чинов…», так что владей, Маврикий, и не сомневайся.

Феона дружески похлопал по плечу просветлевшего лицом послушника и повернулся к испанцу, изрядно озадаченному произошедшим между иноками разговором.

– Скажи, Афанасий, с камерой понятно, но почему Хлопова? В державе нашей женские парсуны писать не принято, за исключением царских жен и невест, притом не бывших, а настоящих. Кто заказал тебе парсуну?

В ответ испанец, суетливо обернувшись, перешел на полушепот.

– Это секрет, – сообщил он, доверительно моргнув, – но от вас, padre[39], у меня тайн нет! Два дня назад пришел ко мне незнакомец, одетый как знатный вельможа. Он заказал портрет и дал задаток золотыми червонцами, предупредив, чтобы держал язык за зубами!

– Как выглядел сей муж, расскажи?

Дон Алонсо задумался, прежде чем ответить.

– Крепкий, жилистый, поджарый, как гончий пес! Взгляд такой, будто дырку в тебе сверлит!

– Понятно. А что говорил?

– Да ничего особого, только предупредил не приукрашать портрет донны, а писать как есть, однако стороннику караваджизма[40] это условие кажется излишним.

Отец Феона присел на лавку у глухой стены горницы и задумался. Его молчание неожиданно затянулось несколько дольше времени, диктуемого приличиями. Чтобы как-то разрядить возникшую неловкость, дон Алонсо деликатно прокашлялся в кулак.

– Простите, отче, мою невнимательность! За все время я так и не сподобился осведомиться, какое дело привело вас ко мне. Что-то важное или простой визит вежливости?

– Да, – очнулся Феона от своих мыслей, хлопнув ладонями по коленям, – хотел спросить, хорошо ли ты знаешь своих работников?

– Не всех, конечно, – покачал головой зодчий, – разве всех упомнишь? Одни приходят, другие уходят!

– Ну а тех, кто на стене у Святых ворот?

– Этих знаю. Там сейчас плотники работают. Их всего четверо.

– А когда погиб лекарь Преториус, кто-нибудь из них оставался на стене?

– Трудно сказать, – нахмурился дон Алонсо, – насколько помню, была сиеста. Все по домам сидели. Плотники – местные, из Морозовицы. Только один из Устюга.

– Как звать?

– Кого?

– Ну того, из Устюга?

– Фамилию не знаю, а звать Яковом.

Отец Феона от напряжения прищурил глаза.

– Где он сейчас?

Зодчий в ответ только плечами пожал.

– Почем знать? Несколько дней пропадает. Сказывали, пьет где-то в городе.

Слова дона Алонсо почему-то успокоили монаха. Он расслабился и задал следующий вопрос.

– Скажи, Афанасий, как сей баламут выглядит?

Испанец пожал плечами, не понимая, к чему все эти вопросы.

– Выглядит он, отче, как неблагодарная свинья! Толстый, лысый и хромой!

– Понятно, – улыбнулся Феона, – тогда ответь мне на последний вопрос, не заметил ли ты в тот день что-либо подозрительное?

Дон Алонсо задумался.

– Не знаю, – неуверенно произнес он, припоминая, – разве что с утра подъехал к монастырю крытый возок городского головы и стоял до самой сиесты, а потом исчез незаметно…

Возвратившись в келью, отец Феона надолго задумался, разбирая в уме детали разговора с испанцем. Наконец, приняв решение, подозвал Маврикия, успевшего к тому времени задремать в сенях. Глядя на заспанное лицо юноши, Феона спросил с легким сомнением:

– Ты все запомнил, сын мой?

– Все, отче!

– Вот и славно! Завтра поедешь в Устюг помогать отцу Никифору в торговой лавке, а заодно найдешь мне этого плотника. Только на этот раз постарайся быть осторожней, если уж не можешь быть хитрее!