Новый день принес новые переживания. Сразу после утренней и до конца второй стражи в доме Стромилова творился настоящий Содом! С утра, к отчаянию старого Касима, во двор стали въезжать телеги, возки и подводы, набитые под завязку сундуками, корзинами со снедью, клетками с живыми, верещащими свиньями, блеющими козами, гогочущими гусями и кричащими петухами, с наглой ордой орущих, все время что-то жующих и во все сующих свои длинные носы холопов и челядинцев тех, настоящих хозяев завозимого во двор добра, которые с весьма сомнительным удобством путешествовали на неуклюжих заморских колымагах, первым рядом вставших у воеводских конюшен. До Устюга Великого добрались наконец царские порученцы, возобновившие следствие о здоровье бывшей царской невесты Марии Хлоповой.

Стромилов, приклеив к лицу радушную улыбку, всем своим видом олицетворял образец сердечного гостеприимства, приветливей которого свет не видывал! Стремительно сбежав с красного крыльца, городской голова с распростертыми объятиями бросился к неспешно идущему по двору боярину Шереметеву.

– Федор Иванович, государь мой, – едва не плакал он от счастья, – радость-то какая? Со свиданьицем, стало быть!

Знаменитый дипломат и большой друг государя, троекратно облобызавшись с хозяином, добродушно произнес:

– Однако, Юрий Яковлевич, не чаял я с тобой увидеться, да что Господь ни делает, все к лучшему. В Нижний ехали, а приехали к тебе, в Устюг!

– Милости просим! Хорошим гостям всегда рады! Только хозяйки моей нет. Уехала Марфа Петровна с домочадцами в Вологду, к сестре погостить.

Шереметев развел руками.

– Жаль, – произнес. – Мог ей поклон от сродника, князя Лыкова, передать. Перед отъездом видел его в Разбойном приказе.

Стромилов скривился, точно клюкву разжевал.

– Улетела лебедушка, бобылем ныне живу!

Пройдоха одним разом умудрился изобразить на лице все множество чувств и переживаний от печали расставания и грусти воспоминаний до тихой надежды на встречу, но кажется, на этот раз перестарался.

– А ты вроде не удивлен нашему приезду, – подозрительно прищурился Шереметев, – нешто предупредил кто?

– Само собой, боярин, – не моргнув глазом, ответил Стромилов, – с вечера еще! Казачки мои новость занесли.

– Может, знаешь, и зачем мы здесь?

– Знаю, Федор Иванович.

– Не спрашиваю откуда, – усмехнулся Шереметев, – значит, объяснять меньше придется!

– Что объяснять? – задал вопрос подошедший в сопровождении пресвитера Варлаама ясельничий Богдан Глебов.

Стромилов невольно напрягся. Богдан Матвеевич Глебов, ближний человек патриарха Филарета, еще с польского плена пользовался его дружеским расположением и безусловным доверием благодаря чему, и не без основания, считался при дворе вельможей весьма влиятельным и крайне опасным. До ушей городского головы доходили дворцовые сплетни о всесильном любимце патриарха, но живьем увидел он начальника Конюшенного приказа впервые. Глебов выглядел усталым и хмурым. Вероятно, причиной был веред[30], разнесший половину его щеки, а возможно, причина была в чем-то ином.

– О чем речь? – переспросил Глебов, поглаживая опухшую щеку и, криво усмехнувшись, пояснил Стромилову: – Зуб. Всегда говорил, хуже больного зуба – только больное ухо.

Городской голова, скроив сочувственную мину, видимо, решил поддержать разговор, вспомнив историю из собственной жизни.

– Хочу сказать… – начал он, но Глебов мягко положил руку в лайковой перчатке ему на плечо.

– А про Хлопову, воевода, сказать не хочешь?

– А что с Хлоповой? – насторожился Шереметев.

– Пусть он скажет, – кивнул Глебов на Стромилова.

Воевода смутился под пристальными взглядами вельмож, но быстро взял себя в руки и даже нашел силы вымученно улыбнуться.

– Скажу так, государи мои, третьего дня случилась с девицей Марией болезнь загадочная. Впала она в бесчувствие и забытье глубокое. Думали, отходит, но нет, хвала Спасителю, все обошлось. Жива и здорова горлица наша кроткая!

– Где она сейчас? – спросил обеспокоенный услышанным Шереметев.

– В безопасности в монастыре, под моим неусыпным надзором, вверена заботам святых старцев из Гледенской обители.

– Монастырь – это хорошо! – вкрадчиво прошелестел на ухо Стромилову до того сохранявший молчание пресвитер Варлаам.

Отступив на шаг, он не мигая уставился воеводе куда-то в область между носом и губами.

– Если спасение есть единение человеческого духа с Духом Божиим, то где, как не в доме Божием, это единство возможно? Монастырь – место праведников, живущих по Заповедям Христа, что само по себе и есть лекарство! Как считаешь, воевода?

До слез расстроенный Стромилов печально хлопал глазами, пытаясь постичь суть обращенной к нему речи пресвитера, но ответить рассудочно и одновременно благомысленно у него никак не получалось. Впрочем, выяснилось, что ответа от него никто и не ждал. Глебов пронзил воеводу острым, как удар боевого «засопожника», взглядом.

– Мнится мне, что болезнь бывшей царской невесты не столь загадочна, сколь подозрительна. Поговаривают, будто и виновник имеется? Врут люди, аль нет?

– Отчего врут? – пожал плечами устюжский голова. – Есть у нас подозреваемый. Лекарь Преториус.

– Задержали душегуба? Чего говорит? – оживился вдруг Шереметев.

– Ничего. Вчерашнего дня со стены упал. Убился насмерть!

Обычно сдержанный и любезный с собеседниками боярин покрылся красными пятнами, что выдавало в нем крайнюю степень раздражения.

– Юрий Яковлевич, я воробей стреляный. Я два года Разбойным приказом управлял и знаю, что подозреваемые редко сами себе шеи ломают! Дознание твои люди ведут?

– Мои.

– Будешь докладывать мне о нем каждый день.

– Как прикажешь, Федор Иванович! – склонился в поясном поклоне Стромилов, тяжело отдуваясь и тайком вытирая пот со лба.

Между тем воеводская усадьба продолжала галдеть на разные голоса, точно городской рынок в субботу. Повсюду шныряли загадочные люди, одетые едва ли не в исподнее, ломовики с крючниками в ожидании дальнейших распоряжений начальства дремали под телегами или с сонным видом болтались по двору, присматривая все, что плохо лежит. Откуда-то появились свободно гуляющие у коновязей куры с общипанным петухом и даже одна свинья, завалившаяся спать у куста смородины. Шереметев бросил взгляд на своих усталых спутников.

– Скажи, Юрий Яковлевич, как радушный хозяин ты, конечно, уже придумал, куда нас разместить? Люди мы, как видишь, шумные, хлопот с нами много будет!

– Так чего? Конечно! – пожал плечами Стромилов, нутром осознав, что для него наступил самый важный момент разговора. – Хотел бы я предложить дорогим гостям свои хоромы для жилья, да вот беда, пожар в прошлом году всю усадьбу спалил. До сих пор не отстроился. Бедствую, аки сирота неприкаянная.

Стромилов грустно оглядел двор, в котором следы былого пожара не узрел бы взгляд даже самого придирчивого мытаря.

– Городской гостиный двор даже предлагать не буду, – продолжил делиться мыслями хитрый воевода. – Там яблоку негде упасть. Послы Нидерладские вторую седмицу сидят. Жрут, пьют за мой счет, а их полста человек! Два посла, Альберт Бурх да Еган… тьфу… Фелтдриль, да с ними пятнадцать дворян, а еще тридцать дворянских людей, секретарь и пастор, поп ихний!

– Куда же нас определишь? – поинтересовался Шереметев.

Стромилов помялся, насторожась, и высказал наконец свою мысль.

– Хлопова с родней в Гледенской обители живет. Думаю, вам дознание с ней вести в монастыре все равно сподручней будет, а места там после обновления на всех хватит! Может, тогда, коль все так складно получается, к игумену Илларию и отправитесь?

– Эй-эй! Отец родной, – раздался сзади возмущенный голос, – что это ты без хозяина в дом гостей зовешь?

– А вот он сам, легок на помине! – процедил сквозь зубы городской голова, бросив унылый взгляд на приближающегося к ним настоятеля Гледенской обители.

За разговорами никто не заметил, как на воеводский двор заехал монастырский возок с отцом настоятелем и отцом Феоной. В город иноки приехали по неотложным монастырским нуждам, а заодно собирались согласовать договоренности по налаживанию лодочной переправы через речку Сухону, о которой Илларий давно хлопотал перед начальством. Троицкая обитель хотя и была скромнее городского Михайло-Архангельского монастыря и значительно уступала ему в размахе хозяйственных и торговых дел, однако и она не сильно бедствовала, владея шестью десятками деревень, восемью мельницами, скотом, а также торговой лавкой и двором в самом Устюге. Так что собственная переправа обещала неплохой прибыток монастырской братии.

Игумен взял с собой в Великий Устюг многоопытного чернеца, предпочитая его общество обществу монастырского эконома или келаря, во‐первых, потому, что в вопросах общения с городскими властями и непреложным в таком случае чиновничьим крючкотворством и неприкрытым мздоимством доверял Феоне безоговорочно. А во‐вторых, общение с высокоумным и здравомыслящим иноком, за годы монашеского служения во многом оставшимся глубоко светским человеком, доставляло настоятелю необъяснимое душевное удовольствие.

До обеда разобравшись с насущными делами и не застав Стромилова в воеводской или съезжей избах, монахи решили поговорить с ним прямо у него дома. С этой целью и заявились на воеводский двор, никак не ожидая увидеть там настоящее столпотворение.

Став невольным свидетелем «непристойной» беседы городского головы с московскими гостями, негодующий отец-наместник поспешил вмешаться в разговор. Гневно потрясая посохом, отец Илларий в присутствии вельмож изобличил воеводу в недостоверном изложении событий и злонамеренном искажении действительности. Говорил, что обитель его слишком скромна и убога, чтобы принимать в своих стенах столь знатных людей, ибо не имеет сколь бы то ни было приличных гостевых келий, в то время как у самого Стромилова, несмотря на его заверения, хоромины давно отстроены до самых последних клетей с прирубами, придельцами, присеньями и задцами! Кроме того, есть в Устюге владения, по сравнению с которыми и воеводские хоромы – дворовый нужник! В Михайло-Архангельской обители архимандричьи палаты патриарху под стать будут, а гостевые кельи там на высоком каменном подклете с печами по-белому!

Пока игумен Илларий с упоением расхваливал перед гостями все прелести и достоинства чужих дворов, боярин Шереметев не сводил внимательного взгляда с отца Феоны, оставшегося с лошадьми у коновязи. Тень сомнения на его лице скоро сменилась задорной улыбкой.

– Образцов! – зычно заорал он, напугав игумена. – Гришка – сукин сын! Дружочек мой закадычный!

Невысокий, немного мешковатый вельможа до хруста в суставах обнял статного, широкоплечего монаха и по-детски бесхитростно прижался плешивой головой к его мощной груди.

– Вот собака, – произнес он, едва не плача, – сказывали, ты помер давно!

– Как видишь, жив! – улыбнулся смущенный Феона, освобождаясь от крепких объятий чувствительного царедворца.

Шереметев в ответ только рукой махнул.

– Да разве это жизнь, Гриша? Все одно что заживо упокоился…

За спиной раздался осуждающий возглас отца-наместника. Боярин обернулся.

– Прости, отче, невольно вырвалось! – поклонился он Илларию, после чего сообщил остальным свидетелям необычного зрелища:

– Это побратим мой, Образцов Григорий Федорович. В последнюю войну вместе от поляков Ржев обороняли. Два месяца рука об руку у смерти на смотринах. Чудом выжили! Я с полками к Пскову шел короля шведского пощипать, а Образцов во Ржеве воеводствовал. У Ржева нас лисовчики[31] и прижали крепко! Кабы не Григорий со своими людьми, я бы сейчас тут не стоял!

Спутники Шереметева, видимо, неплохо осведомленные об этой истории, скорее из вежливости, нежели от искреннего интереса, приветливо закивали головами, проявляя тем самым исключительную для себя благожелательность и любезность, но боярину на самом деле не было никакого дела до светской учтивости его товарищей. Он был одержим новой идеей, о чем и поспешил сообщить окружающим, и в первую очередь опешившему игумену Илларию.

– Решено, едем в Гледенскую обитель! Отец-наместник, найдешь ли у себя три-четыре скромных келейки для царских порученцев? Люди мы хоть и беспокойные, да в запросах скромные, к тому же по нужде все с собой возим.

Илларий, стараясь не смотреть в глаза вельможи, понуро развел руками.

– Гостям слуги Господа всегда рады! Обитель наша, боярин, не богата, но гостеприимством славна изрядно!

– Отрадно слышать, отче, – улыбнулся Шереметев, – за нами дело не станет! А вы, друзья, что думаете? – обратился он к остальным членам своего отряда.

Глебов, у которого начался новый приступ зубной боли, был раздражен и предельно краток.

– У меня по этому поводу никаких мыслей нет, – заявил он, держась рукой за опухшую щеку, – без меня решайте, только быстрее!

– Ясно! Ну а ты, отец Варлаам? – спросил боярин у пресвитера Чудова монастыря.

Пресвитер, изобразив на лице смирение и кротость, став от того еще больше похожим на иконописный образ Спаса, произнес вкрадчиво:

– Мне как духовному лицу вообще нелепо обсуждать вопрос, уместно ли монаху проживать в монастыре! Думаю, что и приезжающий завтра архиепископ Суздальский Арсений будет в том со мной единодушен.

У несчастного игумена Иллария округлились глаза.

– Ах, еще и архиепископ? – произнес он, бросив испепеляющий взгляд на простодушно улыбающегося Стромилова. – Ну слава тебе Господи! Радость-то какая ангельская! Поспешу новостью этой со всей братией поделиться!

Не в силах более смотреть на сочившуюся патокой улыбку городского головы, старый игумен развернулся на каблуках и медленно направился к своему возку, который к тому времени расторопные слуги Стромилова свели с коновязи, даже не дожидаясь хозяйского приказа.

– В дорогу! – крикнул Шереметев, призывно махнув рукой свите, и схватил отца Феону за край мантии.

– Давай, Гришка, на твоей телеге покатаемся? По дороге заодно расскажешь, что с тобой приключилось?

Отец Феона улыбнулся в седеющую бороду.

– Ну поехали, Федор Иванович, коли не шутишь. Не забыл еще, как на возок забираться?

– Зарекалась ворона дерьмо не клевать, – оскалился боярин. – Почем знать, не кончу ли я, как ты, клобуком и подрясником?

Феона неопределенно покачал головой и легко вскочил на передок возка, взяв в руки вожжи. Рядом, кряхтя и охая, пристроился Шереметев, а сзади расположился сердитый игумен Илларий, наотрез отказавшийся возвращаться домой в колымаге боярина.

– Еще чего. Пустая бочка пуще гремит, – проворчал он, устраиваясь на копне сена, не пояснив, впрочем, имел ли он в виду сами кареты или безмерное тщеславие их владельцев.

Отец Феона привычно и ловко щелкнул вожжами. Смиренные монастырские меринки прянули ушами и послушно тронулись с места, увозя возок со своими седоками. А следом со двора потянулся пестрый обоз царских дознавателей. Двор быстро опустел. Старый Касим с облегчением закрыл ворота на большой амбарный замок и, вооружившись новенькой березовой метлой, принялся отчаянно мести загаженный незваными гостями двор.

Довольный собой Стромилов быстрым шагом поднялся по узкой скрипучей лестнице в гостевую горницу и остановился в дверях. В комнате, обитой дорогим набойным сукном, в английском пристенном стуле с высокой ажурной спинкой сидел начальник Земского приказа Степан Матвеевич Проестев и задумчиво смотрел в пустоту перед собой.

– Ну как, Степан Матвеевич? – спросил у него Стромилов. – Все я правильно сделал?

Проестев бросил на воеводу холодный взгляд и, улыбнувшись одними губами, ответил:

– Да, Юрий Яковлевич, ты молодец, но помни, что это только половина дела!

– Я понимаю, – кивнул головой Стромилов и тяжело вздохнул.