От обилия горящих свечей и икон в драгоценных окладах храм сиял, как сокровищница Акбара[29]. Приторный, сладко-удушливый запах мирра и ладана навевал чувство блаженного покоя, напоминающего послеобеденную дрему. Из алтаря вынесли Святые Дары. Те из монахов, что сподобились накануне таинства покаяния, поспешили к причастию вкусить Кровь Христа.

Священник в последний раз провозгласил:

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

И хор красивыми голосами затянул:

– Слава отцу и Сыну и Святому Духу и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, Благослови! – возвестив тем самым окончание Божественной литургии.

Игумен Илларий сошел с амвона с вымученной улыбкой на устах. Монастырские насельники, присутствовавшие на службе, смиренно выстроились гуськом за благословением пастыря в порядке установленной в обители иерархии. Дождавшись очереди, отец Феона троекратно перекрестился, поклонился, поцеловал руку и плечо отца наместника, после чего с легкой душой вышел из храма.

Паперть была непривычно пуста. Не было народа и на гульбище вокруг. Зато в сорока саженях от Троицкого собора, у закрытой строительными лесами западной стены и Святых ворот собралась небольшая толпа, и она все время увеличивалась за счет спешащих присоединиться к ней чернецов и трудников, только что отстоявших литургию. Предчувствуя неладное, Феона направился к воротам вместе со всеми. По дороге монаха догнал взбудораженный общей суетой Маврикий. Некоторое время он шел, пытаясь подстроиться к широкому, по-военному размеренному шагу наставника, но все время сбивался на бег. Наконец, отбросив напрасные усилия, он перешел на мелкую трусцу, стремясь при этом забежать немного вперед, чтобы заглянуть учителю в лицо.

– Там что-то случилось, да, отче? – допытывался он у монаха, с наивным детским упованием на чудеса и приключения.

– Не знаю, – коротко ответил Феона, очевидно не желая поддерживать бессмысленный разговор.

Маврикий отстал и весь путь шел, соблюдая почтительное молчание. Впрочем, по здравом рассуждении, трудно назвать путем три десятка шагов, оставшихся до Святых ворот, так что томимое неведением любопытство послушника не слишком сильно ему досадило.

За воротами людей собралось даже больше, чем внутри монастыря. Они суетились, перемещаясь с места на место. Держалась толпа весьма беспокойно. Вероятно, за этим скрывались испуг и смущение, читаемые на отдельных лицах. Оцепление из десятка молчаливых городских стрельцов ограничивало растерянную толпу площадкой у въезда в монастырь, не пуская их дальше неглубокого сухого рва с правой стороны от ворот.

Во рве лежало нечто, накрытое стрелецкой епанчей, а рядом стояли воевода Стромилов и дядя Марии Хлоповой – Иван Желябужский. Они что-то обсуждали между собой, оживленно жестикулируя. Опытный взгляд монаха без труда разглядел под солдатским плащом неподвижно лежащее человеческое тело. Приблизившись к оцеплению, Феона подал безмолвный знак, привлекая внимание людей внизу. Заметив его, Стромилов с легкой досадой приказал стрелецкому уряднику:

– Пусти его!

Урядник, подчиняясь приказу начальника, нехотя подвинулся, пропуская инока, но, когда за ним попытался пройти Маврикий, он огромной ручищей схватил послушника за однорядку, едва не вытряхнув его из одежды.

– А ты, плут, куда?

– Ой-ой! – запричитал Маврикий, беспомощно размахивая руками.

Феона, обернувшись, жестко взял урядника за запястье.

– Он со мной.

– Я с ним! – тут же заскулил юноша, не оставляя при этом попыток вырваться из цепких лап стража.

– Пропусти, – кивнул Стромилов.

Здоровяк урядник прорычал что-то нечленораздельное и, выпустив из рук ворот однорядки, безразлично отвернулся от послушника, не видя в нем больше для себя никакой корысти.

Меж тем появление отца Феоны вынудило Ивана Желябужского поспешно раскланяться, сославшись на срочные дела в Устюге. Феона для себя отметил эту странность, но углубляться в нее не счел возможным, предпочитая более насущные дела.

– Ну что у нас, Юрий Яковлевич? – спросил он воеводу, указывая глазами на тело, накрытое епанчой.

– А у нас, отче, покойник! – ответил Стромилов, носком сапога откинув епанчу в сторону. На земле, уткнувшись лицом в густую траву, лежал горбун в странном черном балахоне, похожем на монашескую рясу. Тело его было странным образом скорченно, точно несчастного перед смертью изрядно поломало в предсмертных судорогах.

– Лекарь Хлоповой? – на всякий случай спросил Феона, присаживаясь над трупом.

– Он, – кивнул воевода, изобразив на лице невообразимую скуку.

Прежде чем начать осмотр, монах огляделся вокруг и выразительно посмотрел на Стромилова.

– Ну чего? – насторожился тот. – Ров мы обыскали!

Феона ехидно фыркнул.

– Вижу, ловко следы затоптали!

В ответ уязвленный воевода только пожал плечами и молча отвернулся.

Стрельцы перевернули начавшее костенеть тело на спину. Чувствительный нос монаха сразу почувствовал очень тонкий, едва уловимый запах сирени и плесени. Приобретшее с момента смерти землистый цвет лицо Преториуса перекосил невыразимый ужас. Создавалось впечатление, что в последний момент жизни перед лекарем отверзлись все двери Ада!

– Кто же тебя так напугал? – тихо спросил инок у трупа и, вынув из-за сапога острый нож, одним движением разрезал лекарскую мантию от ворота до паха.

Внимательно оглядев и ощупав тело чухонца со всех сторон, Феона спросил у сопевшего ему в ухо Стромилова:

– Что скажешь, Юрий Яковлевич?

– А чего тут говорить? – развел руками воевода. – Дело ясное! Сорвался вниз да и шею свернул!

– Скажи, воевода, высота лесов у стены локтей семь-восемь будет?

– Где-то так.

– А внизу трава густая!

– Это ты к чему?

– А к тому, что трудно с такой высоты насмерть убиться. Да и шея у него цела. Не сломана. Сдается мне, что падал он сверху уже мертвый!

Монах осторожно накрыл тело лекаря епанчой, поднялся на ноги и перекрестился.

– Как же такое случилось? – поинтересовался Стромилов недоуменно.

– А вот поднимемся на стену и попробуем узнать, – улыбнулся Феона, направляясь к строительным лесам, словно паутиной опутавшим монастырскую стену, а за спиной уже шептались самые смышленые да самые осведомленные из монастырских насельников и прихожан:

– Старец Иов опять напророчил! И дня басурманин не протянул! Сила в нем, православные, истину глаголем вам!

Молоденький безусый стрелец, тихо дремавший у каменной лестницы, без лишних вопросов пустил монаха на стену, увидев его сопровождение.

– Хотя бы здесь догадались охрану поставить, – проворчал Феона, легко взбираясь по крутым ступеням наверх.

– Твоими молитвами, отче! – съязвил Стромилов за его спиной и закашлялся от одышки.

Галерея на монастырской стене представляла собой одну большую стройку. Из стен торчали подъемные тали, рядом на площадке стояли ящики с песком, поддоны с клейменым «Аристотелевым» кирпичом и штабеля свежеструганых досок. Отец Феона неспешно и самым внимательным образом обследовал каждый уголок предполагаемого места происшествия, не упуская ни одной на первой взгляд несущественной детали. Первое, что бросилось в глаза поднявшимся на стену, было большое масляное пятно, пролитое на доски настила как раз над местом падения лекаря со стены. К удивлению воеводы и послушника, Феона не проявил к нему большого интереса, ограничившись лишь беглым взглядом, а вот ящиками с песком и рундуками с инструментами он занимался со всем тщанием, несмотря на то, что на взгляд стороннего наблюдателя ничего примечательного в них не было.

Закончив с осмотром, Феона вышел к своим спутникам, отряхивая испачканные песком полы однорядки. Выглядел монах хмурым и углубленным в себя. Подойдя к краю стены, он посмотрел вниз на тело Преториуса, после чего развернулся в сторону воеводы:

– Как думаешь, что здесь было, Юрий Яковлевич?

– Так чего? – беспечно ответил Стромилов. – По мне, все ясно!

– Поясни?

– Залез горбун на стену, поскользнулся на пролитом масле и упал, да так неудачно, что и дух из него вон!

– Допустим, – согласился монах. – А зачем он на стену полез?

– Ну, отец Феона, – делано возмутился воевода, – ты будто ослеп и оглох! Ясно ведь, травил лекарь Машку, невесту царскую, а как старец Иов умысел его раскрыл, то, испугавшись, решил он от свидетельства своего преступления избавиться. Вот и полез на стену склянку с ядом выбросить…

– Какую склянку?

– Ту, которую нашел я в овраге недалеко от трупа!

Стромилов вынул из поясной сумки маленькую пузатую бутылочку синего стекла и протянул монаху. Внешне невозмутимый Феона принял ее из рук воеводы и поднес к глазам. Склянка была не по размеру тяжелая, но содержимого в ней не было ни капли. Феона осторожно потянул носом воздух из открытого горлышка. Уже знакомый запах сирени и плесени внутри флакона нисколько его не удивил.

– Интересно, Юрий Яковлевич, и когда ты собирался показать мне этот пузырек? – спросил он Стромилова.

– Вот сейчас показываю!

Воевода изобразил на лице трогательное благодушие и полное отсутствие злого умысла.

– Понятно, – кивнул головой отец Феона и, вернув Стромилову пузырек, присел рядом с масляным пятном.

– Догадка твоя, Юрий Яковлевич, интересная, и в другой раз я бы, может, в нее поверил, но вот концы никак не сходятся.

– А чего так? – помрачнел воевода.

– Ну сам посуди!

Феона поскреб масляное пятно и поднес пальцы к носу Стромилова.

– Масло льняное? – спросил.

– Ну льняное.

– Вот то-то и оно. Льняное масло быстро сохнет, а пятно совсем свежее, значит, пролили его либо перед смертью лекаря, либо даже после нее.

– С чего это видно?

– А с того, что на старом масляном пятне остались бы следы обуви, на новом – разводы. Здесь же ничего нет, значит, скорее всего, разлили, чтобы нас с тобой запутать!

Стромилов некоторое время размышлял над сказанным, после чего обреченно покачал головой.

– Любишь ты, отец Феона, из простого сложное делать. Зачем? Так все хорошо складывалось, а теперь даже не знаю…

Воевода направился к лестнице, но, уже спустившись на несколько ступеней вниз, неожиданно обернулся.

– Дело я забираю, отче. Это моих дознавателей работа. Царский человек отошел безвременно, да к тому еще иноземец! Так что давай не будем даже спор начинать.

Низко плывущие облака на какое-то время закрыли собой и без того по северному холодное и не слишком яркое солнце. Сразу потемнело. Тень легла на землю. Внезапный порыв ветра с трубным ревом склонил стволы деревьев, сорвав с веток листья и, кружа, понес в сторону Коромысловской запани. Те из мужиков, кто успел, схватились за шапки, испуганные бабы с визгом прижали руками взметнувшиеся вверх юбки. Мгновение, и все прекратилось. Облака уплыли вдаль. Вновь выглянуло солнце.

Стоя на монастырской стене, отец Феона молча наблюдал, как два крючника в кожаных фартуках погрузили тело Преториуса на телегу и в сопровождении отряда стрельцов направились к речной переправе.

– Нешто убили лекаря, отче? – услышал он за спиной робкий голос Маврикия.

– Убили, друг мой! Вне всякого сомнения, убили!

– Кто же убил?

– А вот это с Божьей помощью мы и должны выяснить!

В наивных и добрых глазах Маврикия отразилось сомнение.

– Воевода же говорил…

– Я слышал, что он говорил, – усмехнулся Феона. – А мы ему не скажем, мы потихоньку! Согласен?

На лице послушника заиграла озорная улыбка.

– Согласен, отче! А ты, верно, уже знаешь, кто убил?

– Нет, конечно. Знаю только, что на стену лекарь поднялся не один, а вместе с убийцей. Однако, к нашей досаде, никаких заметных следов наш душегуб после себя не оставил.

– Как же мы его найдем? – растерялся Маврикий.

– А мы и не будем! – улыбнулся Феона. – На стене присутствовал третий. Прятался за ящиками с песком. Вот его мы и начнем искать. Думаю, он много может рассказать!

Феона из предосторожности огляделся и понизил голос до шепота.

– Теперь слушай то, что скажу. Это важно! Никому не верь, кроме меня. Никому, что бы тебе ни говорили. Понял?

– Понял, отче! – Маврикий стал вдруг очень серьезным. – А что делать надо?

– Поговори с работниками на стройке. Ищи толстого пьяницу с левой ногой короче правой. Да не спугни. Бедняга сейчас своей тени бояться должен. Справишься?

Послушник засмеялся, радостно кивая головой.

– Справлюсь! Дело нехитрое.

– Ну и славно!

Феона произнес свою любимую присказку и направился к лестнице, жестом приглашая Маврикия вернуться в обитель вместе с ним.

В Устюге на Городище пушка выстрелила холостым зарядом, оповестив градочинцев о Первой ночной страже. Трудный день наконец подошел к концу.