Это история со счастливым концом. А вот ее начало…

Что ж, после всех приготовлений, после всех предосторожностей он никак не мог выжить.

Однако выжил. Было какое-то самоощущение, сознание, тревога, сопутствующие эмоции. То, чем было его «я», не подверглось уничтожению.

Он сумел издать некий звук – наполовину крик, наполовину отчаянный вопрос. Каким-то образом ему ответили.

Ему сказали:

– Ты призрак.

Это, несомненно, было какое-то конкретное место. На самом деле это была узнаваемая комната с твердым полом, и твердыми стенами, и твердым потолком, откуда лился мягкий свет, и даже мебелью, на которой он расположился в расслабленной позе. И он был не один. С ним было трое – один явно мужчина, другие – совершенно точно женщины. Но его больше беспокоил он сам. Опустив глаза, он обнаружил знакомую обнаженную кожу, покрытую шрамами как минимум от восьми неудачных операций. Он узнал руки, которыми когда-то так гордился, потому что они были ловкими и умелыми. Он узнал части собственного тела, даже волоски на коже…

И это повергло его в ступор, затем в ужас и, наконец, в шок.

Кто-то – кажется, женщина, стоявшая ближе к нему, – сказал:

– В твоем словарном запасе мы не нашли более подходящего определения для того, кто не жив и не мертв. Тебя звали Лодовико Зарас. Ты был профессором экспериментальной психологии. Ты стал жертвой быстро распространившегося рака. В год, который ты определил цифрами тысяча-девять-семь-восемь, ты решил, что лучше прекратить существование, нежели продолжать терпеть операции, способные в лучшем случае отдалить твою смерть, но не вылечить болезнь. Ты это помнишь?

Он ответил, не совсем понимая, как вообще может говорить, а уж тем более отвечать на вопросы, сказанные не на английском, не на испанском, не на французском, не на каком-либо языке из тех, что он знал:

– Да, но как я могу что-либо помнить? Я покончил с собой!

И вновь монотонное утверждение:

– Ты призрак.

В момент смерти он сидел в своем любимом кресле. На столе стоял стакан, из которого он принял лекарство от жизни. Играла его любимая пластинка с органной музыкой Баха.

Сейчас он сидел (опять?) на том, что лишь отдаленно напоминало обычное кресло. Он мог встать и сделал это, не ощущая ни боли, ни застарелой упрямой тяжести, с которой рак давил на его тело. Он чувствовал себя легким как перышко, однако не казался себе нематериальным; хлопнув в ладоши, он услышал звук и ощутил жжение. Как он ни вглядывался, но увидеть что-либо сквозь руки не мог.

– Призрак? – ошеломленно повторил он.

Присутствовавший в комнате мужчина достал откуда-то знакомый предмет, хотя и странной формы. Отражающее стекло в оправе – зеркало.

– Сам посмотри, – предложил мужчина.

Он посмотрел, но не нашел того, что искал. Он увидел только зеркало.

Никакого отражения.

Это изрядно напугало его, но потом последовало кое-что похуже.

– Прикоснись ко мне, – сказала та женщина, которая говорила с ним раньше, и встала перед ним.

Поначалу он колебался. Его так встревожило отсутствие отражения, что он почувствовал необходимость осмыслить все получаемые им данные чувственного опыта. Над ним сиял белизной потолок. Насыщенный голубой цвет стен напоминал о ярком оттенке далекого горизонта. Зелень пола походила на весеннюю траву. Перед ним действительно стояла женщина: выше него ростом, стройная, с тонкими птичьими костями, не сказать чтобы красивая, но очень необычная – настолько невероятная, что, если бы он встретил ее на улице, то непременно остановился бы и оглянулся ей вслед, пораженный ее внешним видом: линия ее черных волос проходила слишком высоко на лбу и слишком высоко на затылке, а чрезмерно длинные ноги венчал по-детски маленький торс, хотя ростом она была со взрослого человека. Больше всего его взволновало бы то, что, хотя она, вне всякого сомнения, человек, помимо этого она в то же время… что-то еще.

Более того, как и он, она была обнаженной.

Или нет?

У него заболели глаза, пришлось моргнуть, и стоило ему опустить веки, как она повторила приказ более настойчиво, протянув ему тонкую правую руку.

Открыв глаза, он смиренно прикоснулся к ней и ощутил убедительно теплую плоть, возможно, чересчур натянутую на кости.

– Я могу прикоснуться к тебе, но не вижу собственного отражения, – сказал он через некоторое время.

Головокружительный контраст между очевидной реальностью этой странной женщины и простой, неоспоримой нереальностью его самого, когда он не мог даже заставить зеркало вернуть ему его изображение, вызвал у него дрожь и полуобморочное состояние.

– Но если я прикоснусь к тебе… – сказала женщина и, протянув руку, быстрым, словно косой удар топора, движением продемонстрировала, как ее рука может пройти сквозь него.

Или… нет! Сквозь то место, где, казалось, была его рука. Он ничего не почувствовал, кроме фантомного холодка, однако он видел ее движение и мог бы поклясться жизнью, что оно было настоящим.

С силой вдохнув и тут же поняв, что не чувствует, как в легкие проникает поток воздуха, он воскликнул:

– Ничего не понимаю!

Он по-прежнему не понимал, как может говорить.

Мужчина подошел ближе. На его лице – слишком вытянутом, слишком худом, со слишком большими глазами – появилось выражение беспокойства и сожаления.

– Лодовико Зарас, прежде чем приступить к объяснениям, мы должны принести глубочайшие и самые искренние извинения. Смеем надеяться, что такой человек, как ты, первооткрыватель своего времени, так сказать, интеллектуальный исследователь, сможет простить самонадеянное вмешательство, в котором мы виноваты. Я обращаюсь к тебе как к человеку, которым ты был, а не к тому, кем ты стал, но полагаю, различие пока не стало невыносимым. Бремя этого различия со временем неизбежно станет тяжелее, но мы надеемся и предвидим, что череда потрясений, ожидающих тебя, будет достаточно медленной и ты сумеешь приспособиться и рано или поздно даровать нам прощение, о котором мы сейчас просим. Я – Хорад. Это не имя в том смысле, в каком ты понимаешь имена, а скорее титул, который тебе, думаю, покажется бессмысленным. Моих спутниц, о которых можно сказать то же самое, можешь называть Генуя, – речь шла о той, что провела рукой сквозь него, – и Орлали.

Все еще охваченный порывом, побудившим его покончить с собой, он тем не менее не сумел помешать разуму взяться за анализ полученных данных. Неумение выносить умственную праздность с детства было его проклятием. Именно перспектива пролежать еще год бревном на больничной койке, надеясь, что следующая операция станет последней, вынудила его постучаться во врата смерти. Для облегчения физической боли существовало множество лекарств; те же, что помогали облегчить скуку, фармакология не признавала, и большую их часть запрещал закон.

Наконец он обратился к Хораду:

– Если я попробую дотронуться до тебя…

– Давай!

Хорад поднял правую руку. По ощущениям она была почти такой же, как рука Генуи, тонкая, почти костлявая. Но…

Что-то в облике этих троих не давало ему воспринимать их как обнаженных, хотя ни один из них не был облачен во что-либо, что он привык считать одеждой.

В случае Хорада это было куда заметнее, чем на Генуе. Он чувствовал это глазами – как область, на которой трудно сосредоточить внимание; кожей – будто вибрацию или покалывание; однако сильнее всего это давило прямиком на разум, словно… словно…

Состояние между чем-то и ничем, как его собственное состояние между жизнью и смертью.

У женщин это могло служить чем-то вроде защитного одеяния; в конце концов, разве можно предсказать, что произойдет рядом с призраком? Но у Хорада это было… было видно вокруг головы, вокруг плеч, вокруг рук… Если смотреть куда-либо, кроме его огромных глаз, это вызывало сильнейшее беспокойство.

Лодовико сглотнул: ничего нет, даже слюны. Однако ему показалось, что он сглотнул. Он помнил, каково это – глотать, и совершил очень похожее действие, и если бы он не сосредоточился на нем, то принял бы его за реальность.

– Во что вы меня превратили, – слабым голосом сказал он, – раз считаете, что я должен называть себя призраком?

Все трое обменялись удовлетворенными взглядами.

– На этот вопрос мы надеемся дать ответ прежде всего, – впервые подала голос Орлали. – Однако мы должны знать, как ты нас воспринимаешь, прежде чем выбрать подходящие термины для выражения наших намерений и мнения. Какими мы тебе кажемся?

И все они приняли позы, позволяющие как можно лучше рассмотреть их.

Он внимательно осмотрел их, хотя изучить определенные области Хорада – нет, не совсем так: вокруг Хорада – по-прежнему казалось невозможным. Все трое выглядели одинаково хрупкими, почти безволосыми; на лобках имелся только пушок, а не полноценные волосы. Опустив глаза, он увидел их стопы с высоким подъемом, укороченные пальцы с тонкими бледными полосками ногтей.

Задумавшись о том, что все это значит, он отбросил одну тошнотворную идею, которая на мгновение пришла ему на ум: возможно, он в аду. Сейчас его ничто не мучило, кроме неудовлетворенного желания знать, которое всегда было неотъемлемой частью его характера. Напротив – он вдруг оказался в подобном сну состоянии душевного подъема. В его сознании всеобъемлющий ужас, из-за которого хотелось раствориться в вечной тьме, установил шаткое равновесие с волнением, подобного которому он не испытывал с детства, волнением, вызванным тем, что он нутром понимал абстрактные концепции, которые его учителя лишь повторяли. На секунду он представил, что поступает с этими людьми так, как любил поступать с преподавателями: удивляет их. Но тут же отказался от этой идеи. С другой стороны, он вполне мог им угодить.

Облизнув (по крайней мере, так ему показалось) губы (или то, что его новое «я» теперь воспринимало как губы), он сказал (или использовал доступный ему теперь способ передачи информации):

– Думаю, вы, наверное, люди, но существуете настолько позже меня, что вряд ли сможете сообщить мне дату.

Совсем ненадолго он остался один. Время пролетело так быстро, что он счел бы его иллюзией, если бы по возвращении Хорад не сказал:

– Пожалуйста, прости нас. Твой ответ привел нас в восторг, и мы желали быть-личными, разнося о нем новости.

Лодовико расслышал (?) дефис в словах «быть-личными»; это отчетливо подтвердило, что язык, на котором он говорил (?), не принадлежал его собственному времени.

И с этой мыслью пришло осознание того, что он не должен больше говорить «собственное»; однако он мог сказать «бывшее».

Орлали сказала:

– Нас особенно обрадовало, что ты смог выразить значимую истину. Мы – люди, отчасти в том смысле, в котором ты это понимаешь. Но в плане эволюции мы очень далеко ушли от того существа, каким был ты. И, если бы мы попытались назвать дату, скорее всего, ошиблись бы на несколько тысяч лет.

– Обороты планеты, – прибавила Генуя, – уже не имеют такого значения, какое имели для тебя.

Лодовико почувствовал, как прикусывает нижнюю губу. Себе он казался настоящим; эти люди говорили с ним, как будто он был настоящим; однако, когда они пытались дотронуться до него, у них не получалось то, что получалось у него: найти твердую материю.

Решить эту загадку было непросто, но не невозможно.

– Видимо, у вас есть способ, – медленно проговорил он, – отображать портрет, дубликат, копию личности, если у вас имеется достаточно данных, чтобы она казалась реальной себе, однако вы воспринимаете ее лишь частично. Возможно, вам приходится заставлять себя поверить в меня, в то время как мне не составляет труда смириться с тем, что я сейчас здесь, хотя я желал никогда больше не существовать. – Он сжал кулаки. – Но, став тем, в кого вы меня превратили, что я… что я могу делать? Кем я могу быть? Любой мир, кроме моего собственного, будет для меня иллюзорным!

– Мы не могли заранее спросить разрешения, – сказала Орлали. Ее волосы выглядели светлее, чем у Генуи, а кожа темнее. Из-за размытого ореола вокруг Хорада сравнить ее с ним было невозможно. – Потому что до тех пор, пока мы не сделали это, спрашивать разрешения было не у кого. А теперь есть у кого. Соответственно, если ты скажешь «Хватит!» – мы подчинимся.

Они замерли в ожидании.

Наконец, глядя мимо них на пустые голубые стены, он сказал:

– Для начала расскажите мне, что я могу делать, а чего не могу. Могу ли я… могу ли я есть? Пить? Спать, страдать, опьянеть?

Они по-прежнему ждали, пока он не выдавил из себя последнюю часть многосоставного вопроса.

– Я чувствую себя слабым, реальным лишь наполовину. Вы воскресили меня, чтобы я второй раз взглянул в глаза смерти?

– Ты – результат коллективного восприятия, – сказал Хорад. – Пока ты слаб, потому что тебя видим лишь мы трое. Мы слышим твой голос, но это не звук. Мы видим, где ты, но не с помощью света. Мы взаимодействуем с тобой, но если бы мы не договорились воспринимать тебя, ничего бы не было.

– Однако я сам себя воспринимаю! – вскричал Лодовико. – Я обладаю самосознанием!

– Это оттого, что, если бы ты не осознавал себя, мы бы тоже ничего не воспринимали. Это не наш выбор; как выяснилось, такова природа вселенной.

Некоторое время он обдумывал услышанное и наконец едва заметно покачал головой.

– Возможно, у нас возникли некоторые затруднения, – сказала Орлали. – Мы не уверены в параметрах, по которым ты в свое время определял «сознание». У нас есть слабые отголоски определенных теорий, но мы не знаем, каких из них придерживался ты. Позволь расспросить тебя об этом, и наши объяснения поэтапно станут более ясными.

– Спрашивайте, – согласился Лодовико, скрестив руки на груди.

– Когда ты убил себя, – сделав шаг к нему, спросила Генуя, – ты рассчитывал проснуться в раю или в месте для пыток?

– Я вообще не рассчитывал проснуться, – последовал четкий, быстрый ответ. – Я с детства смирился с тем, что сознание – побочный продукт материального существования. То, что мне кажется, будто я здесь, сейчас, где бы ни было здесь и сейчас, доказывает, что я был почти прав. Вы только что сказали, что, если бы я не воспринимал сам себя, вам нечего было бы воспринимать; более того, я слаб как результат перцепции, потому что никто, кроме вас, меня не воспринимает… Постойте, выражусь иначе. Больше никто не воспринимает меня в данный момент.

– Возможно, – начал Хорад, – ты выразил это на языке своего времени?

– Да! – огрызнулся Лодовико. – Пока я говорил, я не знал, что могу использовать не тот язык, который был дан мне от рождения.

Три улыбки.

– О, мы сделали очень хороший выбор, – сказала Орлали. – Перед лицом логического противоречия – он знает, что он здесь, но знает, что должен быть мертв, – он высказывает утверждения, касающиеся не той сущности, которой здесь нет, а той, которой он в настоящее время является и за которой наблюдает. Полагаю, ты, Лодовико, хотя и удивлен, даже шокирован своим воссозданием, но все же не злишься.

– Злюсь? – Он задумался, или вообразил, или начал подозревать, или поверил, или [мириады возможностей]. Через некоторое время он сказал: – Нет, вряд ли у той сущности, которую воспринимаете вы трое, достаточно сил, чтобы злиться. Но в любом случае надеюсь, что не буду сердиться. Я бы предпочел увлечься уникальным шансом прибавить нечто непредвиденное, практически невообразимое к своему общему опыту. Неважно, уникален этот шанс или нет. Должно быть, прошло очень много времени после моей эпохи. Но вы выжили. В мое время, по крайней мере в какие-то периоды, мы боялись, что человечество погибнет. Значит, вы решили беспокоившие нас проблемы. Должен признать, меня завораживает мысль о том, чтобы увидеть цивилизацию далекого будущего, хотя многие ее аспекты наверняка покажутся мне выше моего понимания. Если вам кажется, что я медленно соображаю, прошу, потерпите. Уверен, эволюция произошла не только на физическом уровне, но и на умственном.

– Да, это правда, – подтвердил Хорад. – Однако то, что нам удалось установить контакт, доказывает, что между людьми твоего времени и нашего существует преемственность. Я придумал, как выразить, сколько времени прошло после твоего изначального существования. Мы примерно так же далеки от тебя, как ты от существ, общавшихся неоформленными звуками и превращавших рога животных и ветви деревьев в инструменты, но все еще испытывавших ужас перед огнем и поглощавших еду сырой. Однако внешне между нами мало различий: чуть меньше волос – например, полагаю, ты мог отрастить бороду, хотя не делал этого, тогда как я лишен такой возможности, – более длинные конечности, туловище поменьше и черепная коробка чуть более объемная. Половое созревание у нас наступает позже; мы утратили способность усваивать некоторые необходимые компоненты химических веществ – иными словами, нам нужно на два витамина больше, чем тебе. Есть и другие мелкие различия. Тем не менее мы способны общаться с тобой, а ты не смог бы вести диалог со своими далекими предками.

– Потому что я – это не я, хотя и представляюсь себе собой. На самом деле я всего лишь результат вашего коллективного восприятия. – Произносить это было больно, но Лодовико чувствовал, что должен это сказать.

– Верно. Однако помни: мы воспроизвели тебя настолько точно, насколько нам позволили знания и опыт, скопленные за тысячи лет, о которых ты даже не подозреваешь, – сказала Генуя. – Если верить данным, сохранившимся с твоего времени, были предприняты попытки реконструировать вымерших приматов с помощью ископаемых и директив, выработанных на основании наблюдений за все еще существующими видами, которые мало изменились за миллионы лет. Ненамного позднее ученые вновь вывели кое-каких гигантских рептилий с помощью их модифицированных родичей или потомков. Ты – плод применения подобной технологии к сознанию, а не к физической форме.

– Почему я? – спросил Лодовико.

– К нам в руки случайно попало достаточно данных, чтобы воссоздать тебя. К сожалению, – Орлали кривовато улыбнулась, – это не потому, что за прошедшие тысячелетия ты стал знаменитым!

– Нет, я имею в виду, зачем вообще это делать? Я первый или вы теперь постоянно подобным занимаетесь?

– Ты – самый первый, – ответил Хорад. – Что же до причины…

Он пожал плечами. Было любопытно видеть, что этот жест по-прежнему сохранился, но то, как иначе двигались мышцы этого птичьего тела, вызывало тревогу… и особенную тревогу вызывало то, что Лодовико не видел – потому что не мог смотреть, – как одновременно двигается несуществующее «одеяние» Хорада.

– То есть я – эксперимент? – спросил Лодовико.

– Это так.

– Вы собираетесь изучать меня? Допрашивать?

– Конечно.

– А… – Его удивила собственная смелость. – Между нами будет какой-нибудь договор?

– Да, конечно, – сказала Орлали. – Прежде чем мы начнем изучать тебя, мы хотим, чтобы ты согласился с тем, что неудобства, которым ты подвергся, оправданы. Следовательно, сначала мы должны показать тебе наш мир. Если, познакомившись с ним, ты решишь, что предпочел бы не помогать нам, то можешь прекратить сотрудничество. Разумеется, мы предпримем новую попытку, но будем готовы к такому же исходу – и так далее, и так далее, в течение многих поколений, если необходимо.

– Действовать против воли другого человека – низко, – сказала Генуя.

– Благодаря этим словам мне уже нравится ваш мир, – заявил Лодовико. – Покажите его мне. – И вдруг ему в голову пришла мысль, которая поразила его: – Кстати… это все еще Земля?

На долю секунды в его сознании вспыхнули и погасли видения других солнечных систем.

– Да, – сказал Хорад. – После стольких лет это все еще Земля.

Но это была Земля, которую научились любить ее обитатели, чьи язвы были залечены. На ней остались горы, океаны и реки, долины, леса и равнины, синее небо и белые облака, которые иногда темнели, разнося вокруг древний лай грома. Однако Лодовико почти сразу же начал замечать перемены. Он не знал названий некоторых деревьев. По пляжам гуляли дружелюбные рыбы незнакомой ему породы с коротенькими ножками-плавниками. То и дело, когда он проходил мимо цветущей лозы, она тянулась к нему и обдавала его сладким ароматом, а потом отступала, подрагивая, будто неслышно посмеиваясь над ним.

Однако в общем и целом планета оставалась такой же узнаваемой, как и ее обитатели, которые в большинстве своем приводили его в восторг. Дети показались ему очаровательными, а молодые родители держались со своими отпрысками с такой свободной, непосредственной смесью твердости и нежности, как будто были животными, не обремененными теориями и догмами.

Будто исполнились его самые горячие мечты.

Но старики! Они его испугали! Все они были как будто одеты, и их «одежда» представляла собой законченный вариант того (?), что мешало смотреть на Хорада.

Лодовико не мог даже повернуть голову в сторону этих стариков.

– Это из-за того, что, хотя ты обладал чувством, которое теперь используешь, чтобы смотреть на них, в прошлой жизни не было ничего, для чего тебе бы пригодилось это чувство.

Так объяснила Орлали, еще сильнее озадачив Лодовико. Она попыталась выразиться яснее.

– Ты думаешь, что видишь их, – предположила она. – Это не так. Ты распознаешь их, потому что они видят тебя.

– Хочешь сказать, для них я тоже результат восприятия? Результат перцепции… одежды? – Теперь он понял, почему не отражался в зеркале; однако это вызвало новый приступ досады.

– Это не одежда. Это сущность. Это пример уже знакомого тебе принципа, согласно которому ты должен сознавать себя, иначе мы не сможем тебя воспринимать.

Лодовико храбро постарался принять эту концепцию.

– То есть вы не могли бы воспринимать меня, если бы я не обладал сознанием, а был трупом.

– Труп легко создать из обыкновенных веществ.

Он сдался. Заметив, что он сбит с толку, Генуя, также сопровождавшая его, попробовала подойти с другой стороны.

– Мы произвели вычисления, – сказала она. – В твое время люди, как правило, умирали через несколько сотен оборотов вокруг солнца. Мы живем намного дольше. Когда возраст начинает разрушать нам память, мы делаем так, что нас помнит то, что тебе кажется одеянием. Это вариант личности человека, позволяющий снова начать расти и развиваться. Переход от одной сущности к другой может длиться тысячелетиями, хотя изначальная и конечная личности, разумеется, друг друга не узнают.

– Значит, эти… эти «другие личности» – независимые существа?

– Нет, они абсолютно зависимы. Это отражения, объективное эхо, всего лишь копии людей, которым они принадлежат. А вот ты…

Смысл этого неоконченного предложения вихрем ворвался в разум Лодовико. На секунду мир окутала тьма. Когда к нему вернулось зрение, он увидел, что Хорад тоже рядом.

– Да, – серьезным, полным сочувствия тоном сказал Хорад. – Вот что ты такое: первое подобное отражение сущности, принадлежавшей кому-то, кто родился и жил в период, который для нас является далеким прошлым.

После этого откровения Лодовико пришлось ненадолго прервать исследование новой эпохи. Но он пришел в себя и смог продолжать.

Городов больше не было. Когда он спросил своих спутников, какова теперь численность населения на планете, их реакция удивила и даже напугала его: замолчав, они приступили к подсчетам… и не сумели прийти к согласию в этом вопросе – больше или меньше тридцати миллионов.

Люди жили на большом расстоянии друг от друга, но при этом как будто не жили нигде. Они постоянно перемещались, подбирая тот или иной климат, время года или ландшафт в зависимости от настроения и действуя в соответствии с импульсом.

Дома у них, конечно, были. Некоторые из них Лодовико посетил в качестве гостя, и они ему невероятно понравились, поскольку эти прекрасные постройки сочетали в себе величайшие архитектурные достижения сотен различных цивилизаций. Он даже не пытался вести учет всем давно исчезнувшим культурам, чьи реликвии ему показывали. То и дело ему казалось, что он узнал какой-нибудь египетский, ассирийский или греческий артефакт, но в ответ на свои вопросы слышал совершенно незнакомые названия: углардийский, канторианский или бенкилийский…

Самым приятным из сохранившихся обычаев был обычай что-либо праздновать и делиться пищей и напитками, хотя запахи и атмосферные перемены иногда скорее пугали Лодовико, нежели развлекали. Впрочем, людям вокруг него, кажется, нравилось. В его честь закатывали пиры. Он выяснил, что может чувствовать вкус предложенных ему чудесных блюд, но не может получать из них питательные вещества.

(– Конечно, ты можешь есть, ведь ты в некотором роде человек, – сказал Хорад. – Но тебе это не нужно. Тебя поддерживает наше знание о тебе, и все встреченные тобой люди укрепляют твое существование. Мы советуем тебе есть хотя бы потому, что, видя, как ты это делаешь, нам и всем остальным проще считать тебя настоящим человеком. Если тебе нравится вкус, состав или запах, даже лучше. Нам кажется, ты из тех, кто умеет этим наслаждаться.

И он обнаружил, что их предположение верно, хотя их логика раздражала и ускользала от него, словно во сне.)

Искусство продолжало существовать, но породило виды, смысла которых он не понимал. Общественная церемония, устанавливавшая структуру тишины на день, ночь и день, не принесла ему ничего, кроме скуки. Поскольку он не мог чувствовать усталости, ему пришлось высидеть всю церемонию, и, когда зрители (?) встали и начали расходиться, они светились от удовольствия и осыпали комплиментами того, кто совмещал обязанности ведущего и администратора.

Движение?

Он запоздало задумался об этом и понял, что его как такового не было. Ты был здесь – потом перерыв – и вот ты уже там, то есть автоматически здесь. В ответ на его вопрос Генуя сказала:

– Это опять-таки талант, которым ты обладал, но не знал об этом, поскольку в твое время не было ничего, что побудило бы тебя пустить его в ход. Я не могу это объяснить, никто не может. Ты должен почувствовать это в процессе. Потом, через некоторое время, ты научишься делать это один, без нашей с Орлали и Хорадом помощи. Если я скажу тебе: «Сделай так, чтобы мышцы, которые я укажу на рисунке, сократились по очереди в обеих ногах, а потом расслабь их в строгом порядке, а чтобы удержать равновесие, сделай то-то и то-то с помощью мышц туловища, рук и плеч…» Сколько шагов в день ты сделаешь, как тебе кажется? Терпение. Очень скоро ты почувствуешь принцип костями.

Он уже достаточно был уверен в себе, чтобы пошутить:

– Какими костями?

В этом мире существовало также некое подобие работы. Именно об этом он мечтал более всего: никакого тяжелого, монотонного труда, свобода от коммерческого давления, просто череда совместных продуктивных действий, исполнители которых всегда знали, зачем они делают то, что делают, и понимали, какую пользу это представляет для других. В течение долгих дней он увлеченно наблюдал за тем, как даже маленькие дети изготавливали полезные предметы (ну… ему сказали, что они полезные, хотя сам он их назначения не понимал), используя растения, глину, бурные ручьи, отдающие сильным запахом серы и полные бурого ила. Ему не хватало названий, даже понятий: то, что взрослые называли «работой», зачастую оставалось для него такой же загадкой, как и «другие личности», которые он поначалу принял за одежду.

Теперь на него обрушилась вся тяжесть его положения. Он действительно оказался среди людей далекого будущего, и их мышление изменилось еще сильнее, чем физическая оболочка. Пытаясь подобрать сравнение, он остановился на образе убежденного средневекового христианина, очутившегося в двадцатом веке, где никого не беспокоила мысль о том, что они живут на движущемся шаре из камня, который отнюдь не является центром вселенной, где вмешиваться в естественные формы вовсе не считалось богохульством; изменять и улучшать дикие растения и даже животных, пересматривать то, что средневековому человеку казалось неприкосновенным творением Всевышнего, наоборот, воспринималось как занятие полезное и разумное. Он был доволен своим умозаключением, поскольку мог использовать его для выражения своих наиболее неприятных эмоций. Таковых было много. С каждым новым днем (не то чтобы он или кто-то еще вел им счет) ощущения бессилия и одиночества усиливались.

Поначалу сама по себе новизна впечатлений приводила его в восторг. Постепенно он начал сердиться, что не в состоянии понять все, что ему показывают. То и дело он испытывал шок – например, когда узнал, что эротика сохранилась и стала частью нескольких видов искусства до такой степени, что некоторые взрослые как бы преподавали детям с младенчества, как использовать любовный потенциал тела.

Он, конечно, знал, что это очередная средневековая реакция, но перестройка мышления далась ему нелегко. Он сознавал, что даже в его время занятия любовью были слабо связаны с продолжением рода; то, как со временем эта связь окончательно оборвалась, представлялось вполне логичным.

Но по личным причинам он никогда не пользовался подобными преимуществами. До тридцати он вел жизнь холостяка и говорил, что женат на работе, а как только собрался жениться, узнал, что у него рак. Разумеется, после этого он отказался от надежд на какую-либо продолжительную связь, от жены, от семьи… У него оставалось слишком мало времени.

– Ты жалел об этом? – спросила Орлали.

Они стояли на вершине холма, вокруг которого расстилалась равнина, пестревшая яркими цветами. Вдалеке маячила синяя, словно только что закаленная сталь, грозовая туча. Он не помнил, зачем они пришли сюда.

– Да, – сказал он, – я хотел бы воспитать ребенка. Хотя бы одного. Но в то же время нет. Я хорошо прожил отведенное мне время. В чем-то мне невероятно повезло. Идеи часто посещали меня во сне, и, хотя образы из снов большинства людей при свете дня кажутся глупыми, мои то и дело оказывались разумными, даже важными. Людям все еще снятся сны?

– Конечно.

– Почему «конечно»?

– Воспринимать как реальное, так и нереальное – в природе человека. Тебя с таким же успехом можно назвать сном, как и призраком, Лодовико. Ты – воплощение, конкретизация одного из старейших снов человечества.

– То есть?..

– Сна о мертвых. Мечты о возвращении тех, кого больше нет. Безвременно ушедших. Разве не в этом суть концепции «призрака»?

– Логично, – на секунду задумавшись, согласился он.

А потом она неожиданно спросила:

– Лодовико, тебе нравится быть призраком?

Не осознавая, насколько честным и спонтанным будет его ответ, он услышал собственный голос:

– Очень!

– Если бы подобное произошло со мной, мне бы, наверное, многого недоставало. Я бы хотела выслушать твои обоснования в надежде, что они будут мне понятны.

– Для начала скажи мне вот что. Когда вы надеваете… «другую личность», это представляет для вас конец чего-то? Например, окончание определенного жизненного этапа?

– О да. – В ее взгляде сквозила печаль. – Мы надеваем их как раз тогда, когда перестаем расти. Стать взрослым – значит начать умирать. Границы нет… Понятно?

Лодовико задумался. Наконец он сказал:

– Да, мне тоже многого недостает. Но о многом из того, чего мне не хватает, не стоит сожалеть. Например, о физическом теле, которое может убить рак.

– Так больше не бывает, – сказала Орлали. – Но у тебя есть физическое тело.

– Что? – От изумления его пронзила боль. – Но…

– Смотри.

Обхватив его руку тонкими, но сильными пальцами, она крепко сжала ее, а через секунду отпустила. На коже у него образовались бледные отметины, которые исчезли не менее чем через минуту.

– Я… – Дрожа от возбуждения, Лодовико прижал руку ко лбу. – Я!..

– Да, это правильное слово: я!

Она улыбнулась и вдруг оказалась не одна: рядом возникли Генуя и Хорад.

– Поздравляю, Лодовико, – сказал Хорад. – Ты для нас реален. Все те, кто сейчас жив и кто не встречался с тобой лично, как минимум слышали о тебе. А поскольку о тебе знают все представители вида, ты существуешь.

– Но…

В сознании его вспыхнули неоформившиеся аргументы на основании таких вещей, как закон сохранения энергии. Разве может сам по себе процесс восприятия кого-либо превратить этого кого-либо из неосязаемого призрака в плотное живое существо?

– Теперь я могу сделать кое-что, чего мне хотелось раньше, когда это было невозможно, – сказала Орлали и, обняв его, поцеловала в неописуемо древней манере, хотя ощущения были новыми.

После этого все трое занялись с ним любовью и доказали, что он реален.

В какой-то момент он почувствовал, что будет забавным сказать:

– Я есть воплощенное извращение.

Но никто из них не понял смысла.

– Лодовико, – позже сказала Генуя, – теперь ты видел наш мир. Одобряешь?

– То, что мне в нем понятно, – да. Судя по всему, воплотились все идеалы моего времени. Повсюду царит мир. Нет ни зависти, ни жадности, потому что всего на всех хватает. У каждого есть шанс если не реализовать свои амбиции, то хотя бы попытаться это сделать.

– Ах, в этом-то и проблема, – сказал Хорад. – Так много амбиций нам реализовать не по силам.

– Много? – изумился Лодовико. – Что же это за амбиции?

– Давным-давно, еще в твое первоначальное время, люди мечтали посетить другие миры, а потом еще и звезды. Даже исследование близких планет стало бы для нас утешением. Но мы здесь, на Земле, не так ли?

– Я думал об этом, – медленно произнес Лодовико. – Но, должно быть, попытки предпринимались.

– Разумеется. Люди облетели вокруг Солнца на расстоянии ближе, чем Меркурий, ныряли в атмосферу Юпитера, исследовали ледяные пустоши Плутона. Но… На каждую успешную попытку пришлось бессчетное количество провалов. Идем с нами.

Они оказались возле осыпавшегося холма, окруженного набегавшими на него волнами.

– Отсюда, – сообщила Орлали, – разлагающаяся цивилизация пыталась запустить корабль прямиком к звездам. Это было безумное предприятие. Произошел взрыв, отчего затонула половина материка.

Они оказались на заросшей вьюном поляне посреди обширного леса из сосен и берез, над которыми возвышалась мрачная гора с заснеженной вершиной.

– Давным-давно, – сказала Генуя, – люди захватили магнитным держателем немного солнечной материи. Держатель не выдержал. Разразился ужасный пожар, продолжавшийся всего секунду, и все закончилось.

Они оказались в пустыне, где на ветру постоянно завывали исцарапанные песком ошметки металла.

– Считается, – пробормотал Хорад, – что это единственное место, где человек когда-либо вступил в контакт с внеземным интеллектом. Мы никогда не узнаем, что здесь было сказано. Сообщение поступило в форме радиации, подобную которой может излучать лишь звезда. Возможно, именно звезда ответила нам, сосредоточив сигнал в пространстве меньше того, что я могу охватить руками. Это произошло недавно. Ты видишь пустыню. Растения еще не успели вернуться сюда.

В сознании Лодовико выстроилась картина.

Человек хрупок. Там, где звезды отправляют друг другу сообщения, человеческому телу требуется серьезная защита. Более того, человек, отправившийся в подобное путешествие, вынужден так много времени посвятить мыслям о выживании, что это практически пустая трата времени. Как много мы упускаем, как мало открываем!

– А какое отношение, – наконец спросил он, – это имеет ко мне?

– Самое прямое, – сказали они. Говорил не один Хорад, не одна Орлали и не одна Генуя – говорили все трое.

– Почему?

– Ты бессмертен.

– Невозможно!

– О нет. Напротив. – Это точно Хорад. Лодовико научился распознавать его манеры, и они ему нравились. Его речь была суховатой, часто остроумной, всегда индивидуальной. – Вполне возможно. Мы так и планировали, и у нас все получилось.

– Но как? Как?

– Из-за того, как мы тебя создали. Ты – результат комплексного восприятия, это мы уже объяснили. Теперь даже для тех из нас, кто присутствовал при твоем изначальном вторжении в нынешнее сознание, ты обладаешь плотью. Ты должен есть и пить, иначе умрешь. По всем параметрам, кроме одного, ты такой же человек, как все остальные.

– Разница заключается в том, – сказала Орлали, – что мы не представляем, как тебя можно уничтожить.

– Но вы только что сказали, я могу умереть… – начал Лодовико.

– Добровольно. По собственному выбору. Никак иначе, – объяснила Орлали.

– Ни чудовищные ураганы газового гиганта, – серьезно сказал Хорад, – ни горячее, словно печь, сердце звезды не в состоянии уничтожить то, что для нас является Лодовико Зарасом. Потому что ты – не Лодовико Зарас. Ты – его нетленный, нерушимый, нестираемый отпечаток в сознании всего человечества.

– Возможно, ты скорее предпочтешь умереть с голоду, нежели оказать нам услугу, которую мы надеемся получить от тебя, – сказала Генуя. – Но в этом, конечно же, нет необходимости. Если ты так решишь, мы можем прекратить твое существование. Но мы не стали бы делать этого против твоей воли.

– Услугу? – переспросил Лодовико.

– Прежде чем мы расскажем, в чем она заключается, – ответил Хорад, – необходимо подчеркнуть, что у тебя имеется хорошая причина для отказа. Теперь, когда мы сделали тебя настоящим, ты можешь чувствовать боль.

– К этому я привык еще в своей изначальной жизни, – задумчиво проговорил Лодовико. – В чем отличие на сей раз?

– Мы хотим отправить тебя туда, куда больше никто не может отправиться, а потом ты вернешься и расскажешь нам, каково там.

Он надолго задумался и наконец, не глядя на них, уточнил:

– И будет больно.

– Да. Насколько мы можем вычислить, ты испытаешь такую боль, какую не испытывал никто из доселе живших людей. Хуже всего то, что ты не сможешь умереть, чтобы положить этому конец.

Лишь спустя долгое время он согласился.

Насчет боли они оказались правы. Простой четкий факт: человек не имел никакого права стоять на берегу реки из жидкого гелия на обращенной против солнца стороне Плутона и восхищаться тем, как поток соперничает с гравитацией. И все же… он это сделал.

Возможно, дело в том, что боль больше не являлась для него сигналом опасности. Насколько он знал, он не умрет, пока не вымрет все человечество. Так или иначе, постепенно он привык к страданиям.

Действительно, она так быстро утратила силу, что уже в конце первой экспедиции стала казаться незначительной по сравнению с раздражением, охватывавшим его, когда он пытался выполнить свою часть договора. Как описать словами настолько чудовищный холод, что он горел, будто пламя? Как описать цвет реки, не имевший ни оттенка, ни сияния, ни насыщенности, однако выжженный у него в памяти, подобно шраму?

Как ни парадоксально, те, кто отправил его в экспедицию, остались довольны. Он вообразил неудачу, отторжение; вместо этого, вылечив его, они осыпали его похвалами и спросили, когда он будет готов снова отправиться в поход. (Он приходил и уходил тем способом, которому его научили после воскрешения. Любой из тех, кто интересовался его открытиями, мог пойти туда же, но это было бы бесполезно, потому что местом назначения был открытый космос или поверхность враждебной планеты. Никто, кроме него, не пережил бы похода в такое место.)

Он едва узнал Хорада среди тех, кто пришел поздравить и поблагодарить его, потому что его «другая личность» стала более явственной и вызывала еще более сильную тревогу… пусть даже Лодовико научился воспринимать ее как его сущность. Плоть, данная человеку природой, явно не была предназначена для того, чтобы выносить мучения, на которые он пошел добровольно. Следовательно…

Он задал Хораду вопрос, который слегка помог облегчить его беспокойство: от Хорада он получил ответ, который поддерживал его в дальнейшем.

Он спросил:

– Как вам удалось почерпнуть так много из того, что я с трудом выразил словами?

И Хорад объяснил:

– С твоей эпохи прошло много времени, Лодовико. Для нас общение не ограничивается речью. Да и с тобой, если честно, так не было: по большей части ты, кажется, воображаешь, что так было, но на деле то, что ты принимал за недопонимания, обычно являлось последствием того, что кто-то «слишком хорошо» понимал собеседника. – И сухо заключил: – У этого выражения нет эквивалента в каком-либо из современных языков, потому что в языке, на котором мы говорим сейчас, есть способ выразить кавычки.

Все это было величайшим достижением восхитительно эволюционировавшего современного разума, способность вместить тысячелетия размышлений и анализа в несколько коротких предложений.

И, поскольку Лодовико отчетливо понял этот краткий ответ, хотя он принадлежал к гораздо более позднему миру, чем его собственный, он сумел убедить себя, что нынешнее человечество достойно его страданий.

Он ушел снова. Снова. Снова.

Им стало страшно. Они не рассчитывали, что он помешается на путешествиях в места, где невозможно выжить. Всякий раз, как ему пытались объяснить, что он сделал уже достаточно, он бесновался и бредил, пока ему не позволяли снова уйти.

Со временем они смирились. Они его создали. Теперь он стал собой. Создатели уже давно не могли управлять им. Им осталось лишь получать данные из разговоров с ним или даже просто из его присутствия. Сумасшедший, дикий, примитивный, безумный?

Уникальный.

Он предлагал – по-прежнему, как ни удивительно, – отчеты, которые другие могли изучить и преобразовать в понятную, а значит, увлекательную информацию.

Прошло уже немало времени в процессе психической эволюции человечества с тех пор, как у них было то, что их предки назвали бы новостями…

Таким образом, они смирились с тем, что ему необходимо развиваться – да, на Юпитере, Нептуне и Уране! По-разному, путем насилия над собой передавая остальным знания. (Что это значит? То и значит, ведь ни один человек раньше ничего подобного не видел!)

По мере того как путешествия утратили ореол чуда – в конце концов, это были просто события, происходящие за пределами Земли, но в этой вселенной, в этой галактике, в этой планетарной системе (которая с каждым исследованием все уменьшалась), – он научился описывать полученный опыт проще и яснее.

На Уране его сожрало какое-то существо длиной в пятьдесят тысяч миль, и он выжил. Это лишь одно из миллиона других воспоминаний.

Естественно.

На Нептуне подобие вулкана извергало ярд ледяной лавы в год, а местная флора эволюционно адаптировалась к этой угрозе и у него на глазах научилась убегать вдвое быстрее. И снова лишь малая часть данных, которые сложнее выразить словами.

Что до Юпитера, нечто приветствовало его там и выдало настолько чудовищную ложь, что он вернулся домой с убеждением, что на какой-то иной оси восприятия это, вероятно, правда. Но он не сразу начал настаивать на возвращении. Он предпочел отложить вторую встречу с этим… нечто на потом.

Ну, а Сатурн… Это он особенно ценил – не только за плавучие горы метана, радуги из аммиака и гейзеры, даже не за кольца, но за то, что тамошние существа были необычайно вкусными и очень этим гордились. Им льстило, что впервые кто-то за пределами планеты мог оценить их вкус. Они даже не подозревали о том, что существует что-то за пределами их мира. Их сознание взорвалось, словно скорлупа яйца вокруг птенца (хотя они не были ни птенцами, ни скорлупками, а чем-то совершенно иным, и не будь он бессмертен, то пострадал бы гораздо сильнее, пробуя их и оценивая их вкус), #из-за чего возникло несколько триллионов потенциальных уточнений к любому утверждению, которое он мог бы передать на Землю, а бороться с #, разумеется, бесполезно. ОДНАКО Ж они отправились на поиски других потребителей. Они торопились. К концу его пребывания на Сатурне никого не осталось, но не стоило жалеть об исчезновении их вида, потому что они намекнули, что #как он это понял, он не знал, но он #понял# и… и к черту все это# отправились искать звезды знают кого в надежде-и-убеждении, что они тоже смогут хорошо нас съесть.

На Земле никому этот доклад не понравился. Он все затмил. Столкнувшись с подобным впервые, они все правильно поняли, но как же глупо использовали полученные знания!

– Но в каком смысле они были вкусные? – допытывалась практичная Орлали, которая со временем все больше ему нравилась.

– В том смысле, который от них не зависел, – ответил Лодовико. – В течение миллиарда лет эволюция вела их к этой цели.

– Поскольку ты – результат нашего коллективного восприятия, – задумчиво заметила Генуя, – мы рассчитывали, что ты сообщишь нам то, что мы способны понять.

– И потому что, – скривившись, предположил Лодовико, – я родом из менее развитой эпохи, вы способны понять все мое сознание.

– Возможно, – сказал Хорад, – нам было бы проще с сознанием, рожденным в нашем времени.

– Но вы бы не смогли его добыть, – сказал Лодовико. – Вы не сумели бы воссоздать столь сложную и современную сущность, как ваши собственные. Я нахожусь на нижней ступени того, что вы можете выделить из себя и чему можете придать внешний облик. Следовательно, не вините меня в моих недостатках – они также и ваши.

Они не стали спорить с этим утверждением, поэтому он добавил:

– Мне повезло. Поскольку я в каком-то смысле прибыл в эту эпоху из куда более примитивной, я был заранее убежден, что в этом мире многое я не в состоянии понять. Пожалуйста, перестаньте думать, что раз вам удалось воссоздать меня, вы способны на все.

– Справедливо ли утверждать… – задумчивым, неторопливым тоном произнес Хорад, – что, несмотря на все ужасы и мучения, которые ты терпишь, тебя успокаивает невозможность полностью понять даже наш крохотный кусочек вселенной в течение одной стандартной жизни?

– Нет! – с нажимом ответил Лодовико.

Все трое выглядели изумленными.

– Тогда в чем дело?

– В прошлой жизни я примирился с мыслью, что, как ни один наблюдатель не может знать одновременно скорость и положение частицы, так ни одному сознанию не дано понять вселенную, в рамках которой оно существует. Этот факт – один из тех, что за тысячи лет не изменился. Однако я не мог оценить, насколько важнее сознавать, нежели понимать. Даже скудного воображения достаточно, чтобы представить себе процессы, запрещенные законами природы. Следовательно, любое сознание автоматически превосходит вселенную.

– Ты уверился в этом за столь короткий промежуток времени? – выдохнул Хорад.

– Вы дали мне понять, – хитро заметил Лодовик, – что вам нет дело до того, краток промежуток времени или же долог. – И добавил: – Могу я теперь продолжать исследования? Или вам больше не нужны мои доклады?

– Разумеется, нужны, – сказала Орлали. – Мы приветствуем их. Они уникальны и всегда будут таковыми.

– То есть вы не надеетесь когда-нибудь отправиться туда, где бываю я?

На этот вопрос ответила Генуя:

– Разве перед нами не долгое будущее?

В поясе астероидов происходило много событий, но почти все одного и того же типа: столкновения. Наблюдая за ними, он располагал достаточным временем, чтобы обдумать смысл умозаключения, которое выдал Хораду. Это лишь вопрос вероятности; однако, учитывая, что этот жалкий клочок космоса типичен если не для всей вселенной, то для большей ее части, а также что он уже несколько раз встречал обладающих сознанием существ – более того, существ, способных узнать в нем самосознающее создание еще до того, как он сам их узнал, – подобные данные убедили его, что сознание – суть вселенной.

Это изменило его восприятие себя таким, каким он теперь был. На смену остаткам негодования, с которым он все еще боролся в начале пути, пришла настолько сильная благодарность, что он почти почувствовал себя счастливым. Шанс стать первым мог выпасть любой другой форме сознания, но выпал ему. Следовательно…

(После долгого пребывания в поясе астероидов его спросили, не скучал ли он во время похода, и он ответил: «Скучал? Это невозможно. Человек может состариться, устать, запутаться – он может ощущать скуку, поскольку это малое проявление старческого слабоумия. В той форме, которую вы мне придали, я этому больше неподвластен».)

Испещренные кратерами равнины Марса… ветреные долины Венеры… мрачная жаркая оболочка Меркурия… И, наконец, кульминация – Солнце. Он нырнул от короны к ядру, а когда вернулся…

В этот раз на лечение ушло очень много времени. То, что он совершил, испытало на прочность коллективную способность Земли принимать что-либо на веру, и, хотя он пережил столкновение астероидов и лавины метана, вера в него стала намного слабее, чем раньше.

И все же… и все же… он это сделал… Он это знал, хотя и сам сомневался в возможности этого. Постепенно и другие это осознали, и их убежденность начала исцелять его. Механизм? Механизм тут ни при чем. Все дело в освобождении созерцающего разума.

Итак, наступило время, когда те, кого он называл друзьями, смогли прийти к нему и поговорить.

– Ты страдал, – сказал кто-то из них, а может, и все трое. – Считаешь, не зря?

– Да.

– Почему?

– Потому что то, что с самого начала было не так с человечеством, меня не касается. Мы всегда обладали воображением, присущим бессмертным, но были в плену материи, которую легко уничтожить. Неудивительно, что в древности многие религии настаивали на том, что существует жизнь после смерти. Даже наши мечты восставали против мысли о полном исчезновении.

– Однако во многих известных нам культурах смерть считалась даром.

– Разве сейчас вы ее таковым считаете? – возразил Лодовико. – Теперь, когда вы достигли многих наших старых целей: мира, изобилия, свободы от страха?

Они обменялись взглядами. Вернее, между всеми троими прошел один взгляд.

– Сомневаемся, – наконец сказал Хорад.

– И правильно, – с жаром выпалил он. – Древние люди были правы: смертность – тяжелая ноша, которую мы несли слишком долго. Разве вы можете с этим не согласиться? Вы, чье величайшее достижение – это сотворение «других личностей», отражений вашего характера, благодаря которым вы уже на полпути к бессмертию?

– Дело не в том, что мы это отрицаем, – сказал Хорад. Остальные как будто присоединились к нему. – Дело в том, что до сего момента мы не понимали, насколько это верно. Прежде чем вызвать тебя, мы уже начали задумываться, не должно ли у вида в целом быть подходящее время для смерти, время, которое выберет сам вид. Благодаря тебе мы убедились, что это правильно. Мы назначим дату самоубийства человечества.

Значение этого заявления ошеломило его – его, кто был стерт в порошок сталкивающимися астероидами, сгорел в цикле возрождения Солнца и все равно вернулся. Когда он достаточно пришел в себя, чтобы задать встречный вопрос, вокруг уже не было слушателей. Он остался один.

Поборов в себе желание кричать и браниться, он медленно, очень медленно осознал правду.

Его способ мышления был древним. Хуже того – примитивным. Ядром его было предположение, которое ему давно следовало отринуть, вот только раньше ему это в голову не приходило. Именно это предположение ввело его в заблуждение.

Он привык принимать как данное, что он – кто-то.

То, что до этой минуты он продолжал в это верить – точнее, не беспокоился об этом аспекте своей природы, – свидетельствовало об определенном успехе Хорада, Генуи и Орлали. Он понял, что в мельчайших деталях соответствует образу Лодовико Зараса, который вечность назад узнал, что умирает от рака, и предпочел сам выбрать время и способ покинуть мир.

Но он не-был тем человеком.

Он-сейчас не был кем-то. Он был некто.

И это различие неописуемо важно.

Призраки!

– Ты все понял, – вернувшись, заметили они.

– Да, до меня медленно доходит.

– Будут и другие. – Они небрежно отмахнулись от проблемы. – Вполне вероятно, что тем, кто существовал еще раньше, понадобятся столетия, чтобы постепенно начать воспринимать вселенную такой, как она есть, а не такой, как ее позволял воспринимать их слабый, недоразвитый мозг. Но мозг, конечно же, не имеет значения, не так ли?

Лодовико прекрасно понимал, что это значит. Теперь. А если он мог понять, значит, поймут и другие.

– Вы выбрали дату? – спросил он.

– Приблизительно, насколько это возможно. Мы постарались произвести вычисления с учетом тех условий, которыми оперировал ты. Менее чем через полмиллиона лет судьба Земли уже не будет иметь значения. Пускай замерзнет или сгорит, пускай блуждает в межзвездном пространстве или рухнет на Солнце. Мужчин и женщин больше не будет. Мы вспомним и переосмыслим все когда-либо существовавшее человечество. Как и ты, люди будут вольны идти куда угодно, испытать все на себе и выжить, запомнив, что с ними случилось. Благодарим тебя, Лодовико. Ты даровал нам именно то, о чем мы мечтали. Нет большего дара во времени и пространстве.

– Но, – сказал он, в своей простой, примитивной манере задумавшись о конце всего сущего, – если людей больше не будет…

– У этого есть самые лучшие причины, – ответили они. – Мы создали тебя, чтобы ты помог нам определить, породил ли наш вид достаточное сознание. То, что ты такой, какой есть, свидетельствует о том, что мы получили то, что хотели. Цель рационального, разумного вида – получить не как-можно-больше, а достаточно.

– На Сатурне мне попалось похожее решение, – сказал Лодовико. – Пока я не понимаю, что вы имеете в виду. Но, уверен, однажды пойму. Я с радостью приму конец человечества.

– Это хорошо, – сказали они и приступили к необходимым делам.

И вот, когда пришло время, это случилось – и человечество перестало существовать как материальный вид. Но орды призраков исчислялись миллиардами, и они отправились общаться с незнакомцами, совершившими такое же открытие, чтобы подтвердить или опровергнуть то, что выяснили о вселенной. И часто оказывалось, что они ошибались.

Достаточно часто, чтобы любопытство и интерес занимали их как минимум на нынешний космический цикл. Даже бессмертие не способно сократить расстояние между галактиками.

Sic fiat[47].