Рев толпы был как бальзам на душу, тело наслаждалось теплым италийским солнцем после трех лет в холодах Восточной Галлии. Легат Публий Цинн Метелл редко улыбался, но сейчас, всего на несколько секунд, его суровое лицо расслабилось, пока он шел к почетному месту, с которого открывался вид на весь амфитеатр. Солдаты его легионов играли на буцинах[45], но приветственные крики почти заглушили музыку.

Прибыльная кампания, великолепная победа, а под конец целый день зрелищ – вот чего народ ждал от своих полководцев.

Постепенно восторженные возгласы растворились в обычном гуле разговоров. Заняв место, Метелл осмотрелся и приветствовал свое окружение короткими кивками.

– Хорошо будет снова посмотреть достойные игры, Марк, – буркнул он в сторону пухлого престарелого мужчины, сидевшего рядом с ним. – Если бы тебе пришлось выдержать третьесортные подделки, как те, которые я вынужден был терпеть в Галлии… Кстати, ты сделал то, о чем я просил?

– Конечно, – прошепелявил Марк Плацид. – Хотя не знаю, о чем ты беспокоишься. Ты привез с собой достаточно зверья, чтобы заполнить арену на неделю. Особенно эти германские волки… Нет, ты хорошо платишь. Это будут лучшие игры в Риме за много лет.

– Надеюсь. Очень надеюсь. – Метелл окинул взглядом разношерстную толпу. – Но я не хочу, чтобы меня обманул какой-нибудь подлый ланиста[46], желающий подстраховаться! К тому же… за время моего отсутствия многое изменилось. Я чувствую себя неуверенно.

Это признание он произнес так тихо, что никто, кроме Марка Плацида, его не услышал, и сразу как будто пожалел о сказанном. Марк поджал пухлые губы.

– Да, кое-что изменилось, – согласился он.

После недолгого молчания Метелл поерзал на сиденье.

– Итак, я здесь, но где же церемониймейстер? – спросил он. – Он ведь должен открывать представление.

– Разумеется, мы ждем императора, – сказал Марк то ли с искренним, то ли с деланым удивлением. – Начать без него – значит, нанести ему оскорбление.

– Не думал, что он придет! – воскликнул Метелл, вперив взгляд в роскошную императорскую ложу с пурпурными драпировками. – Думал, оскорбление будет нанесено мне. Он ведь и раньше меня игнорировал, не так ли? Ты при этом присутствовал, Марк! Он сказал, что я выжал все соки из своих провинций! Тоже мне император, не желает, чтобы Рим получал дань! Похоже, он даже не осознает, что нельзя позволить этим варварам встать с колен. Иначе тебе однажды перережут горло во сне. Я это видел. – Подавшись вперед, он искал глазами церемониймейстера. – Как бы мне хотелось показать всему миру, что я думаю о его бесхарактерности. Этими играми заведую я, и мне решать, когда они начнутся!

Марк осадил легата прикосновением руки и извиняющимся тоном произнес:

– Знаешь, народ этого не потерпит.

– Впервые о таком слышу! С каких это пор добрые римляне предпочитают жариться на солнце, словно цыплята на вертеле, вместо того чтобы созерцать игры?

– Видимо, с тех пор, как тебя тут не было, – пробормотал Марк и поднял с сиденья дородное тело. – В любом случае вот он.

Нахмурившись, Метелл тоже встал. Загремели щиты. Ряды стражников выполнили тщательно отрепетированные приветственные маневры, и толпа разразилась криками. Эти крики исходили не просто из легких, но из самого сердца и все не стихали. Они длились дольше, чем аплодисменты, которыми встретили Метелла, и, казалось, стали только громче, когда император занял свое место.

Рев эхом разносился по амфитеатру. Легат стиснул кулаки. Когда два года назад курьер принес известие о восшествии Цината на престол и приказ о продлении проконсульства, Метелл лишь пожал плечами. Конечно, удивительно, что старику позволили надеть императорскую тогу вслед за бездетным племянником, чье короткое и кровавое правление запомнилось Метеллу лишь возможностью выбрать для себя тепленькое местечко в Восточной Галлии.

Но по всей империи появилось уже столько соперничающих группировок, что старика, скорее всего, выбрали только потому, что его кандидатура вряд ли оскорбила бы большинство влиятельных людей. Никто уж точно не ожидал, что он протянет так долго. Или так хорошо справится со своей непосильной ношей…

– Они когда-нибудь перестанут вопить? – зарычал Метелл. – Кто вообще отвечает за эти игры?

Марк сказал только:

– Ты не понимаешь их чувств.

В этот момент, устроившись поудобнее, Цинат встретился взглядом с Метеллом и покачал головой на греческий манер – одна из его немногих странных привычек. Будто по волшебству, на арене возник церемониймейстер.

– Наконец-то, – пробурчал Метелл и жестом велел начинать игры.

После ритуального шествия церемониймейстер встал напротив императорской ложи. Все разговоры стихли. Затаив дыхание, зрители с нетерпением ожидали, какое из только что заявленных великолепных действ станет первым представлением.

– С чего ты решил начать? – прикрыв рот рукой, спросил Марк. – Вчера, когда мы разговаривали, ты все никак не мог выбрать.

– Думаю, я нашел идеальный номер, – ответил Метелл. – Он должен сразу поднять толпе настроение.

– Битва! – вскричал церемониймейстер. – Иссушенный солнцем юг против скованного льдом севера! Шесть диких германских волков из лесов Восточной Галлии, завезенные сюда по особому приказу генерала…

Дальнейшие слова потонули в возбужденных криках. Марк кивнул.

– Ах, волки! – заметил он. – Я говорил, они выглядят многообещающе. Но против кого? Друг против друга?

– Не совсем, – сказал Метелл. – Сейчас увидишь.

Церемониймейстер вновь взревел:

– А против них…

Взмахнув рукой, он повернулся, и все взгляды последовали за ним. Распахнулись ворота, и на арену, опустив голову, дабы избежать последнего удара тюремщика, вышел пожилой темнокожий мужчина, облаченный лишь в оборванную набедренную повязку и поношенные египетские сандалии. Спина его была исполосована шрамами от ударов кнутом. В одной руке он сжимал меч и, казалось, не знал, что с ним делать.

Толпа разразилась громогласным смехом. Метелл присоединился к всеобщему веселью, но как-то неуклюже.

– Превосходно, – обратился он к Марку. – Я велел прокуратору найти кого-нибудь – какого-нибудь преступника, – кто выглядел бы по-настоящему глупо. И вот он. А потом, видишь ли, будет огромный бык…

– Предупреждаю тебя, – монотонно сказал Марк, – император не смеется.

Полководец обернулся. На лице Цината действительно застыло суровое выражение. Он прошептал что-то одному из служителей, а тот, перегнувшись через край ложи, громко обратился к церемониймейстеру:

– Цезарь желает знать, за что осужден этот старик!

Повинуясь жесту церемониймейстера, его помощники схватили темнокожего мужчину и потащили его по песку, чтобы он ответил сам. Казалось, он пришел в себя. Выпрямившись, он поднял голову и продемонстрировал вполне сносное приветствие мечом.

– О цезарь, мое имя – Аподорий из Нубии! А в преступлении, в котором меня обвиняют, я готов с легкостью сознаться. Я утверждаю, что ни ты, ни кто-либо другой, облаченный в пурпур, не является божеством.

По амфитеатру пронесся тихий вздох: «О-о-о!» Метелл удовлетворенно выпрямился. Подобного Цинат, конечно, не стерпит.

Но на губах императора играла легкая улыбка. Он вновь заговорил с прислужником, который передал его вопрос:

– Почему ты так считаешь?

– Боги появляются не по воле человека, и даже все слова в мире неспособны сотворить божества!

– В таком случае, – последовал добродушный ответ, – все пересуды в мире неспособны лишить божественности. Церемониймейстер, освободи этого человека, ибо цезарю угодно проявить милосердие.

Метелл ошеломленно повернулся к Марку.

– Ушам своим не верю! Неужели он и игры мои хочет испортить вдобавок к тому, что осуждает мое управление собственной провинцией? Народ этого, конечно же, не потерпит!

– Еще как потерпит, – спокойно ответил Марк. – Разве ты слышишь чьи-нибудь возражения?

Действительно, таковых было очень мало, и их быстро заглушил рев одобрения.

– Но как это возможно? – воскликнул Метелл.

– Ты не понимаешь, – снова сказал Марк. – Народ любит императора.

Остальные зрелища прошли без сучка без задоринки. Метелл, однако, никак не мог сосредоточиться. Он сидел насупившись и будто окаменев. Хмурое выражение, застывшее на его лице, нарушалось лишь частым ворчанием: все это – заговор, призванный преуменьшить его достижения, ведь Цинат завидует его популярности среди плебса. Марк терпеливо сносил жалобы, но испытал облегчение, когда последнее представление подошло к концу и довольная толпа широким потоком хлынула к выходам. Коротко попрощавшись и еще более коротко отсалютовав Цинату, Метелл велел свите расчистить путь на улицу и быстро покинул амфитеатр.

Марк Плацид уходил медленно, задумчиво, прислушиваясь к замечаниям зрителей. Минуя молодую пару – изящного, красивого юношу в сопровождении красавицы, обнаженной, как принято было среди наиболее дорогих куртизанок, – он ловко подслушал их беседу.

– Хорошие игры, – сказал юноша.

– Разве не великодушно со стороны цезаря помиловать того старика? – ответила девушка.

– Исключительно великодушно! Сколько носило пурпур тех, кто скорее приказал бы специально заточить волкам зубы, потому что мясо на старых костях, наверное, жесткое!

– Ах, если бы такой император был с нами вечно!

На долю секунды Марк застыл как вкопанный, а потом двинулся дальше. Через некоторое время он сделал кое-что, не сочетавшееся с достоинством сенатора: начал напевать популярную песенку, которую можно было услышать в римских борделях.

Когда вечером его паланкин опустили на землю перед домом Метелла, он опять начал петь, но, заметив изумленный взгляд факелоносца, который, несомненно, знал, где родилась эта песня, взял себя в руки и направился к двери.

Сквозь плеск фонтанчика в атриуме он услышал громогласный, полный ярости крик Метелла:

– Если ко мне пришли с визитом, велите им явиться утром вместе с остальными посетителями!

– К вам сенатор Марк Плацид, легат, – уважительно произнес номенклатор.

Метелл издал хриплый звук, который раб принял за позволение проводить гостя к генералу.

Метелл лежал на кушетке, рядом стоял кувшин фалернского вина. Миловидная рабыня-гречанка массировала ему шею.

– Надеюсь, это важное дело, Марк, – резко сказал он. – У меня, видишь ли, не лучшее настроение. И ты знаешь почему!

– Важное.

– Ладно. Располагайся. Налей сенатору этого гадкого фалернского! – бросил он гречанке, и та поспешила выполнить приказание.

Марк пролил каплю в дар богам и сделал большой глоток. Затем отставил кубок и вынул что-то из складок тоги. Раскрыв ладонь пухлой розовой руки, он показал предмет Метеллу. Это была роза.

Генерал вдруг принял решение.

– Прочь, – повелел он рабам и, когда те беззвучно скрылись, добавил: – Ну?

– Не хочешь ли ты стать императором, Метелл?

– Я слишком хорошо тебя знаю, иначе решил бы, что ты жевал виноградную лозу, как вакханка! – ядовито заметил полководец. – Или ты, как и все в Риме, тоже изменился?

– Уверяю тебя, я как никогда серьезен. Ты, наверное, собирался указать на то, как прочно Цинат закрепился на троне, – и это правда. Правда и то, что и двор, и Рим в целом сейчас куда менее подвержены волнениям, чем в течение всей моей жизни. Но у Цината, кроме тебя, есть и другие враги. Ты ведь знаешь, почему я его не люблю.

– Из-за какого-то долга, да? – рассмеялся Метелл резким смехом.

– Пустяк, – сказал Марк. – Вопрос нескольких десятков тысяч. Но это дело принципа. Он вынес решение не в мою пользу, и мне пришлось прибегнуть к самым гнусным методам, чтобы вернуть то, что мне причиталось. Если бы деньги не были мне так сильно нужны…

– Ты на удивление откровенен.

– Просто хочу, чтобы ты понял, почему мне выгодно сменить цезаря. Есть и другие, кого, подобно мне, решения, принятые Цинатом, поставили, скажем так, в трудное положение. Если кто-то в моем положении затаит мелкую обиду, она может рано или поздно загноиться. Подозреваю, что остальные, чьей поддержкой я намереваюсь заручиться, согласятся в основном потому, что, по их мнению, если мы свергнем этого сильного цезаря, не пройдет и нескольких недель, как они свергнут его преемника и посадят на трон собственного фаворита. Но, я думаю, тебя будет сложно сдвинуть. К тому же ты уже пользуешься популярностью у плебса. Кто, если не наш самый успешный полководец, как нельзя лучше подходит на роль порфироносца?

– И как ты предлагаешь воплотить это небольшое чудо в реальность?

Марк объяснил.

Метелл уставился в пустоту.

– Ну, а если Цинат узнает, от кого исходит это предложение? Не почует ли он неладное?

– Поверь, Метелл, я могу устроить все так тонко, что само предложение сделает тот, кому он безоговорочно доверяет и кто сам поверит, что делает это из лучших побуждений.

– Да-а, – с сомнением протянул Метелл. Он встал и, опустив голову и сцепив руки за спиной, начал мерить шагами пол. – Но примет ли Цинат это предложение? Не заставит ли его эта его проклятая скептическая натура посмеяться над нашей идеей? О, Марк, ничего не выйдет!

– Ты привык действовать напрямую, – сказал сенатор. – Тебе чужды перипетии и интриги придворной жизни. Однако у меня, – он скромно кашлянул, – весьма значительные познания в данной области. Я уже обдумал упомянутый тобою риск. Я сумею предотвратить его, сделав так, что Цинат согласится, дабы избавиться от тех, кто настойчиво беспокоит его опасениями о его здоровье.

– Рассмотрим знамения, – решительно сказал Метелл. – Если они благоприятные, я тебя поддержу.

Марк улыбнулся, отчего стал похож на сытого довольного кота. Столь быстрой победы он не ожидал.

Для начала он распустил слух о том, что император болен. Народ охотно в это поверил – ведь Цинат был престарелым, даже старым. Он так часто слышал об этом от других, что скоро и сам готов был в это поверить. При каждой встрече с Цинатом сенатор разглядывал его, надеясь заметить признаки недомогания, однако император, к вящему его раздражению, оставался бодрым.

И он заронил второе зерно. Это была туманная идея, чье разрастание он контролировал с величайшей осторожностью. И по мере того, как идея все больше распространялась среди придворных, она приняла именно ту форму, на которую он рассчитывал.

Наконец она достигла ушей самого Цината, а это произошло – как было обещано Метеллу – благодаря близкому другу, который искренне верил, что делает полезное предложение.

– Если бы только цезарь имел возможность оставаться с нами еще лет двадцать, Рим стал бы еще величественнее, чем когда-либо в прошлом.

– Тьфу! – ответил Цинат. – Мне пятьдесят четыре года, и, если под твоим давлением продержусь еще лет пять, считай, я хорошо послужил. Да и с чего ты взял, что я хочу еще двадцать лет мучиться на этом посту? – И, чтобы подчеркнуть абсурдность пожеланий собеседника, заключил: – В любом случае невозможно вернуть старику молодость, так что идея твоя глупа.

– Неужели? – настаивал его друг. – Есть же истории о людях, которые нашли зелья, дарующие долголетие и крепкое здоровье. В Азии рассказывают о царе, который обрел подобный препарат – траву, – но ее украла змея, прежде чем он успел пустить его в ход. А евреи утверждают, что их предки жили по семь сотен лет, подобно героям!

– Но я не еврей, чему я очень рад, – с чувством произнес Цинат, ибо в то время непримиримые жители Палестины вновь гордо восстали против римских правителей. – Предлагаешь мне стать одним из них? – окинув собеседника гневным взглядом, спросил император. – Если так, ты пойдешь первым. Слышал, это довольно болезненная процедура!

– Вовсе нет, вовсе нет, – успокоил его доверенный друг и принялся пересказывать вымышленные слухи, которые так ловко распустил Марк.

Цинат сдался не сразу. Но месяц спустя, повинуясь мольбам все большего числа своих старых друзей, он согласился – как и было предсказано, – во имя мира и покоя в империи.

– Ну, что я говорил? – самодовольно спросил Марк, когда вновь нанес Метеллу визит. – Слушай, у меня при себе текст манифеста – завтра его огласят.

– Как ты его добыл? – спросил легат, и Марк с укором вскинул бровь.

– Я сую нос в тайны твоих стратегий? Полагаю, я имею право не раскрывать собственные методы! Но послушай: после обычных банальностей о милосердии цезаря и о том, как все желают ему править тысячу лет, идет следующее: «Любой, кто доставит в Рим лекарство, которое после испытаний дарует долголетие и крепкое здоровье, будет щедро вознагражден, но тот, кто доставит бесполезное лекарство, будет изгнан из города, а кто доставит злотворное зелье, подвергнется наказанию; если же кто доставит яд, поплатится за то жизнью».

С виноватым видом завернув вощеные таблички, с которых читал манифест, он прибавил:

– Три наказания против одной надежды на награду, как ты, вероятно, заметил. Жаль, но только так нам удалось заставить Цината поставить печать на манифесте.

– Гммм! – Метелл потер подбородок. – И люди играют по таким правилам в этом странном цинатовском Риме? Будут ли у нас вообще кандидаты?

– Вне всякого сомнения. Возможно, они любят Цината не так сильно, как говорят, но они придут, чтобы… поддержать культ, или получить выгоду, или прославиться… В любом случае я организовал непрекращающийся поток шарлатанов, чтобы разжечь интерес народа.

Метелл нехотя улыбнулся.

– Да, я заметил, что в городе полно колдунов и служителей таинственных культов, которые ищут милости. Некоторые даже посмели выть у меня под дверью. Что ж, предположим, кто-нибудь притащит какую-нибудь отраву. Что дальше?

– Ну как же, испытаем зелья на ком-нибудь из рабов, не так ли? Например, ты знаешь, что у Цината есть доверенный личный раб, одноглазый грек по прозвищу Полифем?

– Я его видел, – ответил Метелл.

– От твоего имени я предложил ему манумиссию, если он нам поможет. Он хорошо использовал свое положение при дворе и скопил небольшое личное состояние. Но Цинат отказывается освободить его – говорит, что слишком сильно от него зависит. Это худшая из его ошибок. Между тем этот Полифем думает, что сумеет провести меня. Я, конечно, не собираюсь отпускать его, учитывая, какие тайны ему известны, и он об этом подозревает, но так сильно жаждет свободы, что готов рискнуть, чтобы потом меня шантажировать. – Марк выпрямился, довольно ухмыляясь.

– О каких тайнах ты говоришь?

– Ну как же! Понимаешь, когда к императору явится наш колдун, наш врач, он не предложит ему ничего более вредного, нежели простая вода.

– Это не так уж безвредно, – пробормотал Метелл, вспомнив вонючую стоячую жижу, которую видел на поле брани. – Продолжай.

– Ну, с такого рода мелочью мы как-нибудь разберемся. Если хочешь, пускай будет безвкусный порошок, который нужно растворить в вине. – Марк беззаботно махнул рукой. – Но я договорился с Полифемом, что в ближайшие несколько недель он станет периодически притворяться больным, и болезнь его окажется достаточно тяжелой, чтобы Цинат начал беспокоиться о том, что может его потерять. Когда лекарство опробуют на других рабах и оно окажется в худшем случае бездейственным, Полифем вызовется последним добровольцем и тут же чудесным образом исцелится. А затем этот самый одноглазый грек преподнесет зелье Цинату. Никому другому император не поверит. А то, что он даст императору, будет… ну… посильнее воды.

– Понятно. Ты коварный человек, Марк, но хитрый, признаю! Значит, нам придется разыскать виновных: фальшивого доктора и, раз уж на то пошло, почему бы и не одноглазого раба? Да, хорошая, продуманная стратегия, словно план сражения! – В приливе не свойственного ему задора Метелл едва не хлопнул в ладоши, но воздержался, поняв, что призовет таким образом рабов. Затем его настроение изменилось. – Однако следует поспешить! Если не ошибаюсь, народ уже начал забывать, какие богатства принесли Риму мои кампании.

– Мы поторопимся, – улыбнулся Марк и убрал за пазуху таблички с манифестом, который уже разносили по всем сторонам света.

Задолго до того, как египетские мудрецы и европейские друиды и мистики услышали новости и занялись приготовлениями, слухи достигли Аподория из Нубии, дрожавшего возле костра на маленьком вонючем постоялом дворе на берегу Тибра. Он ждал корабля, на котором смог бы вернуться в Африку.

Он прошел уже такой долгий путь. Он сидел у ног афинских философов, которые, словно попугаи, повторяли мудрость предков; он преклонял колено в храмах Александрии и священных рощах Азии; прошел посвящение в таинственных сектах от Персии до Гераклитовых столпов; накопил море знаний. По правде говоря, вступая в дискуссии со жрецами и адептами в каждом посещенном им месте, он начал подозревать, что число тех, кто учился столько же и познал так же много, весьма невелико.

И сие подозрение придавало ему особой смелости.

Он не особенно ценил каприз цезаря, спасший его от мучительной смерти на арене, поскольку был не так сильно привязан к своей смертной оболочке, как в юности. Куда больше его занимало то, что в престарелом цезаре он распознал редкое среди виденных им правителей качество: упрямое здравомыслие.

Хотя римляне едва не лишили Аподория жизни, он признавал, что римское господство принесло миру кое-какие плоды. Он побывал во многих государствах, где установились мир и процветание, чего не было при их собственных правителях. Но если цезарь был слаб, а наместники его преступны, империя могла приносить – и приносила – страдания.

Миру нужна империя. Империи нужен хороший цезарь. Аподорий принял решение.

Публий Цинн Метелл Август – сам цезарь, последний в ряду порфироносцев на сегодняшний день – зевнул. Если бы он мог лишить граждан права напрямую обращаться к императору, он бы это сделал. Он терпеть не мог разбираться с мелочными распрями, спорами из-за денег, жалобами на судей, которых сам же назначил… К несчастью, избежать этого было нельзя. Те, кто обладал достаточным состоянием, чтобы подкупить различных чиновников, которыми он себя окружил, также были достаточно богаты, чтобы иметь влияние, и по крайней мере в их случае ему приходилось действовать согласно принятым правилам.

Конечно, Марк Плацид думал иначе. Ему нравилось наблюдать за тем, как люди строят коварные планы, и он получал удовольствие от того, что рано или поздно мог их перехитрить. Метелл едва успел сдержаться, чтобы не нахмуриться, когда сенатор собственной персоной вошел в зал для приемов.

«Слишком уж он умный, – подумал император. – Возможно, придется с ним как-то разобраться…»

– Что? – потребовал он ответа. – Насколько я понял, на сегодня с аудиенциями покончено.

– Думаю, – прошептал Марк, – один из тех, кто ожидал в очереди, тебя заинтересует. Взгляни, о цезарь!

Двери снова распахнулись. В зал ступил темнокожий человек, очень худой, старый, в лохмотьях, однако держался он с очевидным достоинством. К груди он прижимал что-то красновато-коричневое – глиняный горшочек, запечатанный воском. Он поклонился в неопределенную сторону; его явно подводило зрение, и слуге пришлось подтолкнуть его к трону.

Метелл хотел было спросить, кто пустил в зал этот вшивый мешок костей, но сдержался. Коли Марк им заинтересовался, на то должна быть причина. Поразмыслив, он сказал:

– Не вижу в этом пугале ничего примечательного!

– Нет? Вспомни, о цезарь, – настаивал Марк. – Подумай, что может быть в горшочке, который он держит в руках. Разве ты не помнишь день игр после твоего триумфа, когда…

– Тот нубиец? Которого помиловал Цинат – да утонет этот пустоголовый дурак в Стиксе! Ну конечно! – Метелл щелкнул пальцами. – Ап… как там бишь? Аподорий!

Нубиец, очевидно, полагаясь скорее на догадки, нежели на зрение (Метелл явственно видел, что его глаза затянуты бельмом), замер лицом к нему.

– Цезарь меня помнит? – с легким удивлением спросил он.

– Воистину мы тебя помним, – мрачно подтвердил Метелл.

Наблюдавший за этим Марк позволил себе хитро улыбнуться.

Звук голоса императора как будто обеспокоил Аподория. Он замялся, поглаживая керамический горшочек, который прижимал к груди костлявыми руками, словно тот давал ему силу, и заговорил:

– Я явился в ответ на манифест цезаря годичной давности, в котором говорилось, что коли кто доставит в Рим средство для укрепления здоровья цезаря, то получит награду. Мне награда не нужна. Ты даровал мне жизнь, и в обмен… – Он судорожно вытянул вперед руку с горшочком, – я дарую тебе вечную жизнь!

Последовало долгое молчание, пронесшееся по залу, словно ледяной ветер.

Его нарушил неуклюжий, булькающий смех Марка. Метелл гневным взглядом велел ему замолчать и подался вперед.

– Почему же ты так задержался, Аподорий? – приторным голосом поинтересовался он.

– Прошу милости цезаря! Достать ингредиенты не всегда было легко, и мне пришлось повсюду искать их.

– Но раз у тебя есть подобное средство, отчего же сам ты стар и болен и почти слеп?

– Ингредиенты стоили дорого, – виновато признал старик. – Денег у меня было мало. Хватило лишь на одну дозу… – Он постучал пальцем по горшочку. – И она предназначена цезарю, а не мне.

Метелл хлопнул рукой по подлокотнику трона.

– Знай же, глупый кудесник: в Риме нет места тебе подобным!

– Но… но таких, как я, больше нет, цезарь. Никто, кроме меня, не смог бы приготовить этот эликсир!

– Если бы пелена не застилала тебе глаза, – проговорил Метелл, вставая, чтобы возвышаться над нубийцем, – ты бы понял, что я не Цинат, пощадивший твою ничтожную жизнь на арене, но Метелл, водворивший тебя туда! А подобных тебе колдунов здесь не ждет теплый прием, потому что один такой явился в Рим и принес эликсир, оказавшийся ядом, от которого Цинат – Август – скончался.

От каждого из трех последний слов Аподорий вздрагивал, словно от удара кнутом. Медленно, очень медленно он опустил драгоценный горшочек и замер, как человек, потерпевший сокрушительное поражение.

– Стража! – рявкнул Метелл. К нубийцу подступили двое мускулистых солдат. – Заберите у него горшок.

Стражник быстрым движением выхватил сосуд.

– Сломайте печать и влейте в горло этому шарлатану его же дрянь!

Услышав приказ, старик задвигался и забормотал нечто, напоминающее мольбу. Широкая ладонь заткнула ему рот.

– Мы заметили, что ты бы охотнее напоил своим эликсиром цезаря, нежели выпил бы его сам, – сухо сказал Метелл. – Вперед, солдат!

Заставив Аподория открыть рот, стражник скорее пролил мимо, нежели влил прозрачную сероватую жидкость между беззубых десен нубийца. Резкий толчок в живот заставил его судорожно глотать – снова и снова, пока горшочек не опустел.

– Отпустите его, – велел Метелл, и Аподорий рухнул на пол без сознания.

– Так я и думал, – пробормотал Марк. – Ах, до чего же хитры эти философы!

Метелл пропустил эти слова мимо ушей. Он был слишком доволен собственной проницательностью, чтобы выслушивать самохвальство дородного сенатора.

– А теперь заберите этот мешок костей и кожи и бросьте в Тибр, – приказал он солдатам. – Больше не желаю слышать о колдунах.

– Так я и думал, – громче повторил Марк.

Метелл резко повернулся к нему.

– О чем это ты? – спросил он.

– Задумайся, о цезарь! Разве может так случиться, чтобы житель любого уголка империи не слышал о твоем восшествии на престол? А даже если и не слышал, разве не узнал бы он об этом по прибытии в Рим? Нет, вне всякого сомнения, этот тип решил притвориться слепым, чтобы ты поверил, что он думает, будто вручает зелье Цинату. Если бы ты оказался таким же легковерным, как его покойный благодетель, он бы отравил тебя.

Метелл нахмурился:

– Тогда почему он не явился раньше?

Этот вопрос беспокоил его некоторое время; к тому же у Марка не нашлось готового ответа. Затем он выбросил это из головы и велел подать вина, жалея, что не придумал более зрелищное наказание, чем просто утопить этого ловкого несостоявшегося цареубийцу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем к Аподорию вернулось сознание. Он лежал на чем-то грубом и жестком, на деревянной скамье, и так удивился, что его еще не бросили в реку, что инстинктивно сел и лишь потом начал осматриваться. Впервые за много месяцев он не ощутил привычных ревматических болей.

Глаза тоже видели яснее. Даже при тусклом освещении он разглядел каменные стены темницы. С потолка сочилась зеленоватая влага. Металлическая решетка отделяла камеру от другой такой же, где сидел одноглазый человек и пересчитывал пальцы на левой руке.

Однако увидев, что нубиец встал, он опустил руку и осторожно приблизился к решетке.

– Ты последний из заклинателей, не так ли? – заговорил он с сильным греческим акцентом. – Сегодня ты отправишься в объятия батюшки Тибра, да? О да! Ты вернулся, и я знал, что так будет, ибо я до сих пор здесь, в ловушке, как и ты.

Слова эти были сказаны горячим, горьким тоном, в котором тихо, будто поддельная монета на столе менялы, позвякивало безумие.

– Марк Плацид прекрасно провел нас обоих, – продолжал одноглазый. – Я думал перехитрить его, но просчитался, и он это доказал. Доказывал медленно, долго, до-олго, ДО-О-ОЛГО!

Его голос перешел в протяжный вой. Он просунул обрубок правой руки сквозь решетку, будто призывая Аподория усомниться в его словах. На руке не было пальцев. Это был лишь кусок плоти, а кожу от ладони до локтя покрывали ожоги, оставленные каленым железом палача.

– Кто ты? – медленно спросил Аподорий.

– Полифем, – ответил грек и захихикал. – Только мне повезло больше, чем настоящему Полифему. Марк не выжег мне глаз раскаленной палкой, о нет! Одиссей хитрее Марка, но Марк хитрее меня.

Его тон вдруг опять изменился. Он наклонил голову, одним глазом рассматривая лицо нового товарища по несчастью.

– Знаешь, ты пришел слишком поздно, чтобы отравить цезаря, – сказал он. – Я сделал это давным-давно. Марк сказал, что даст мне за это свободу, но он солгал. Он хитер! Он это доказал, – невпопад добавил он и просунул через решетку левую руку, чтобы снова пересчитать пальцы, на сей раз по очереди прикасаясь каждым из них к культе, где раньше был большой палец.

Аподорий почувствовал, как у него в сознании складывается картина. Отчаянно надеясь, что беспорядочный разум грека прояснится хоть на несколько минут, он начал собирать мозаику.

– Марк Плацид задумал отравить Цината. Ты притворился лекарем и… Нет, не так. Говоришь, знал, что я вернусь… А! Тебя заточили здесь с тем, кто притворялся лекарем и подал императору яд вместо лекарства. Этого человека подговорил Марк, а значит, вполне вероятно, и Метелл тоже. Ты, верно, был рабом Цината, и тебе обещали свободу в обмен на то, чтобы подменить эликсир ядом.

– Все это тебе известно, – с обидой в голосе сказал Полифем. – Зачем говорить об этом? Ты дал мне яд, а сам пошел к цезарю с водой. С водой! Даже вода может убить, если выпить весь Тибр!

По коридору эхом разнесся звук шагов. Полифем отодвинулся от решетки и внимательно прислушался.

– По-моему, за тобой идут, – сказал он тоном, полным дьявольской радости. – Но ты вернешься. Рано или поздно ты вернешься. Ты то здесь, то нет, но… Знаешь, я – доказательство. Сенатор сам так сказал. Если он когда-нибудь утратит контроль над Метеллом, то воспользуется мною, чтобы доказать, что Метелл задумал отравить цезаря. Надеюсь, ему не придется использовать меня в качестве доказательства, потому что рабов пытают перед тем, как заставить заговорить, а меня уже пытали. Ты знал?

И под конец – жалкая попытка доверить тайну:

– Но Марк справится с Метеллом! Марк хитер! Марк хитер! Марк…

– Да замолчи ты!

Аподорий повернулся, хотя не слишком быстро, и увидел старшего стражника, остановившегося за решеткой, служившей дверью его камеры. Сопровождавшие его солдаты налегли на засовы, и те со скрипом сдвинулись. Стражник вошел в камеру.

– Проснулся, как я погляжу! – просипел он. – Ха! Стало быть, не больно-то силен твой яд. Ну да ладно, цезарь обрадуется, когда я скажу ему, что ты пришел в себя и сумел насладиться вкусом реки.

Повинуясь его жесту, солдаты сделали шаг вперед. Сопротивляться было бесполезно. Аподорий позволил им делать все что заблагорассудится.

Руки ему скрутили за спиной, а ноги так связали, что он едва мог идти, спотыкаясь при каждом шаге. Острием меча офицер выгнал его в коридор. Голос Полифема, считавшего пальцы – до пяти, затем снова до пяти, – стих вдали.

– Глупость, конечно, – пробормотал стражник, – но я готов поклясться, что после того, как ты проглотил эту свою дрянь, тебе стало лучше. Хотя теперь это уже не важно.

Он распахнул дверь, и они вышли на каменный порог, под которым журчала река. Было очень темно, дул холодный ночной ветер.

– Vale, зельевар, – сказал стражник и пронзил мечом левую ягодицу Аподория.

Старик с криком рухнул в воду – и исчез.

Стражники подождали, чтобы убедиться, что больше он не всплывет, и разошлись, тут же обо всем забыв. Для них это всего лишь служба.

Но глубоко в быстротечных водах Тибра Аподорий задержал дыхание, более всего радуясь, что его, перед тем как бросить в реку, не зашили в мешок.

– В столь поздний час? – раздраженно спросил Марк Плацид. – Кто там?

– Нубиец, сенатор, – объяснил раб-слуга, не подозревая, какое воздействие его слова окажут на разум Марка. – Весь мокрый и очень грязный, и, если бы он не поклялся всеми богами, что это вопрос жизни и смерти, я бы выгнал его на улицу. Но он просил передать, что его зовут Аподорий.

– Подай вина, – слабым голосом проговорил Марк. – Помоги мне перебраться на кушетку. И поскорее приведи сюда этого человека!

– Я здесь, сенатор, – раздался из-за прикрытого занавесом дверного проема явственный голос Аподория.

Марк вытаращил глаза. Едва не задохнувшись, он зашатался, и раб обеспокоенно помог ему опуститься на ближайшую кушетку.

– Сожалею, что явился в таком виде, – продолжал нубиец. – Но Тибр – не самая чистая река даже в лучшие времена, а мне к тому же было нелегко освободиться от пут.

– Подойди… подойди сюда, – прошептал Марк. – Позволь мне… Нет! Раб! Прикоснись к этому человеку, проверь, из плоти ли он!

Изумленный раб повиновался.

– Живая плоть, – доложил он. – Но, как видишь, господин, скользкий от грязи.

– Не призрак… Хвала богам, хвала богам! Чего же ты хочешь от меня? – прохрипел Марк.

– У меня серьезное дело к цезарю, – сухо отвечал Аподорий. – Но зачем мне обращаться к нему, если всему Риму и всей империи ведомо, что слова-то его, а вот мысли твои?

Марк горделиво выпрямился и вернул частицу свойственного ему самообладания.

– Раб! – крикнул он. – Умой этого человека – он мой гость! Оботри его, облачи в хорошую новую тогу, подай вина! Да поживее!

Бесцеремонно вытаращив глаза, он следил за выполнением приказов.

– Мне все еще трудно поверить, что ты здесь, – наконец сказал он. – И все же придется, иначе я никогда больше не смогу доверять собственным чувствам. А трюк, который помог тебе бежать, стоит выведать. Говори!

Освежившись, облачившись в чистые одежды, Аподорий улыбнулся.

– Что ж, сенатор, мой эликсир, который ты счел обманом, оказался достаточно сильным! Спроси стражников, бросивших меня в Тибр, не видели ли они, как я тонул, связанный по рукам и ногам!

– Я… – Марк замялся. – Допустим, это правда. Зачем ты пришел ко мне?

– Чтобы предложить сделку. Думаю, справедливую. Ты можешь дать мне то, чего я желаю больше всего на свете: отомстить Метеллу за содеянное со мной. А я могу дать тебе то, чего хочешь ты. То, чем сам уже обладаю против воли. Сомневаюсь, что тебе будет дело до того, какой цезарь на престоле, если власть принадлежит тебе.

Марк подался вперед. Глаза его зажглись жадным огнем.

– Уничтожь Метелла, – сказал Аподорий, – и я дам тебе мой эликсир.

Марк оттянул рукой нижнюю губу. Подумав, он хитро ответил:

– Твой эликсир! Откуда мне знать, что это не обман? Откуда мне знать, что ты не разыгрывал из себя слепого старика, а потом отринул возраст с той же легкостью, с какой сбросил путы в реке?

Аподорий скривился и погладил натертую лодыжку.

– Не сказал бы, что это было легко, сенатор, – пожаловался он. – Но у меня есть доказательство. Помимо того, что ни один здоровый человек, имеющий выбор, не отдался бы добровольно на растерзание волкам – помнишь? – я принял такую большую дозу лекарства, что молодею чуть ли не с каждым часом. Смотри! – Он открыл рот и указал на давно беззубые десны. – Я чувствую боль, которая может означать…

Марк потер пальцем морщинистую плоть и раскрыл рот от изумления. Никакой колдовской фокус не заставил бы острый новый зуб прорасти в древней челюсти!

И все же лишь через три дня, когда прорезался первый блестящий зуб – неопровержимое доказательство! – он согласился на предложенную Аподорием сделку. Теперь он был целиком поглощен этой идеей. По правде говоря, какая ему разница, отправится ли Метелл к праотцам? Бессмертный может управлять не одним цезарем, но всеми цезарями!

Аподорий наблюдал, как пьянит сенатора крепкий дурман мечтаний.

Он попросил все, что ему было необходимо, и Марк снабдил его, не спрашивая цены, хотя та – как уже было сказано – была чрезвычайно высока. Желание сенатора сохранить все в тайне его устраивало; он создавал странную смесь из купленных для него веществ в тихой комнате в задней части дома. Шли недели.

Однако два месяца спустя терпение Марка было на исходе, и Аподорий решил, что не стоит больше заставлять его ждать.

Итак, когда Марк вернулся из Сената, Аподорий ждал его и в ответ на лихорадочные вопросы о том, как продвигается дело, лишь покивал головой, давая положительный ответ.

– Да, я вновь приготовил эликсир. Все получается быстрее, когда можно тратить деньги из безразмерной сумы, вместо того чтобы выпрашивать или даже воровать… А что сделал ты, чтобы исполнить свою часть сделки?

Марк закатил глаза к небу и сжал руки.

– Я сделал так, что, когда цезарь в следующий раз отправится в амфитеатр, – прошептал он, – столб под его ложей будет расшатан. А затем его сшибет преднамеренно напуганный слон. Если Метелла не затопчут насмерть, то лекари, которых я рекомендую, уж точно отправят его к праотцам.

– Хорошо, – сказал Аподорий. – Тогда идем со мной.

Войдя в комнату, где работал нубиец, Марк остановился как вкопанный. Все, что в ней было: горшки, банки, жаровни, – все исчезло, остался лишь небольшой столик, на котором стоял глиняный горшок с сероватой жидкостью. У Марка загорелись глаза, когда он узнал цвет жидкости, которую Аподория заставили проглотить.

Он протянул к горшку руку, но вовремя остановился.

– Нет! – прохрипел он. – Сначала ты! Отпей прежде меня – но только глоток, не больше!

– Не беспокойся, – тихо ответил Аподорий. – На сей раз я приготовил столько, что хватит больше чем на одну дозу. – Он поднес горшок к губам.

Марк внимательно следил за тем, как он медленно сделал три глотка. Глаза сенатора искали малейший признак обмана. Поставив горшок на место, нубиец оперся рукой о стол для равновесия.

– Возможно, поначалу ты ощутишь легкое головокружение, – глухо произнес он. – Вспомни: я упал в обморок после того, как меня заставили выпить при цезаре. Но ты не так стар и слаб, каковым был я.

Дышать стало легче, и он выпрямился. Убедившись, что это не трюк, и сгорая от нетерпения, сенатор схватил горшок и судорожными глотками выпил все его содержимое.

Когда он выпустил его из рук, горшок разбился. Осколки разлетелись по полу. Марк почувствовал жжение в животе. В глазах потемнело. Он попытался сосредоточиться на лице нубийца.

Сквозь приступ нахлынувшей на него боли он услышал холодный, отстраненный голос Аподория.

– Ты покойник, сенатор.

– Что? – простонал тот. – Почему?

– Я выпил эликсир – настоящий эликсир. А ты нет. В этом горшке был сильнейший яд, который мне удалось найти. Я выпил его, и я жив. Но ты умрешь.

Марк Плацид схватился за живот, как будто надеялся выжать из него яд, словно воду из губки. Но его губы и кончики пальцев уже посинели. Через мгновение он уже не мог держаться на ногах и рухнул на пол. Глаза закатились, грудь напряглась от последнего отчаянного вдоха. И он испустил дух.

– Но на Метелла это никак не повлияет, – обратился к мертвецу Аподорий. – Пока. Даже если лекари спасут его после происшествия в амфитеатре. Сенатор, я уверен, что ты достаточно умело льстил, внушая ему, что принятые тобой решения принадлежат ему. Но сам по себе… что ж, он не Цинат!

«А его падение, наверное, приведет к падению империи…» – размышлял нубиец.

Очередная волна убитых цезарей, вторжения варваров с задворок империи – о, обрушение столь мощного престола может занять столетия, но теперь оно неизбежно.

«А что потом?»

– Поживем – увидим, – пробормотал Аподорий. И, кривовато усмехнувшись, поправил себя: – Вернее, я увижу!

Он окунул палец в яд, оставшийся на осколке разбитого горшка, и вспомнил, каких усилий ему стоило создать зелье точно такого же цвета, как настоящий эликсир. Его до сих пор мутило от трех выпитых глотков. Достаточному количеству этого яда, наверное, не способна противостоять даже обретенная при помощи эликсира неуязвимость.

Поднявшись, он обратился к пустоте:

– Цинат Август, улыбаешься ли ты на том свете, глядя на это? Ты даровал мне жизнь, и я отомстил за тебя. Но Метелл превзошел тебя! Он даровал мне вечную жизнь, и за это я его уничтожил. Понимаешь, Цинат? Думаю, понимаешь. Думаю, приди я к тебе, ты прогнал бы меня. Возможно, тогда я бы оскорбился. Но теперь я знаю, почему сварил свое зелье для императора, а не для себя.

Он смотрел на яд в разбитом горшке, но не видел его. Он думал об ожидающих его бесконечных столетиях и чувствовал, как внутри все холодеет.

– Что бы мне сварить в следующий раз? – проговорил он. – Это? Или предыдущее?

Тучное тело покойного сенатора не ответило ему. Однако его губы уже искривились в язвительной усмешке, известной, как «маска Гиппократа».