Старшая медсестра роддома остановилась перед звуконепроницаемым, антимикробным стеклянным окном родильной палаты.

– А это, – обратилась она к высокому молодому американцу из Всемирной организации здравоохранения, – наш святой покровитель.

Барри Чанс моргнул. Медсестра была бойкой женщиной лет сорока из Кашмира, на вид очень расторопная и совершенно не похожая на того, от кого можно ожидать шуток по поводу работы всей жизни. В ее тоне действительно не ощущалось ни намека на шутку. Но на перенаселенном Индийском субконтиненте чужак никогда не мог быть уверен, насколько серьезно местные что-либо воспринимали. В конце концов, согласно классическим учениями, вся вселенная – майя, иллюзия.

Он пошел на компромисс.

– Прошу прощения, – солгал он, – я, кажется, не расслышал…

Краем глаза он разглядывал человека, на которого указала медсестра. Престарелый лысеющий мужчина; немногие оставшиеся у него волосы побелели, образуя своего рода нимб вокруг его морщинистого лица. Американец заметил, что индийцы в большинстве своем с возрастом склонны полнеть, но этот человек стал тощим, как Ганди. Но неужели внешности аскета и нимба волос достаточно, чтобы претендовать на святость?

– Наш святой покровитель, – повторила медсестра, пребывая в блаженном неведении насчет замешательства гостя. – Доктор Ананда Котивала. Вам очень повезло, что вы можете увидеть его за работой. Сегодня его последний день перед уходом на пенсию.

Пытаясь понять ее комментарии, Чанс без зазрения совести уставился на старика. Он решил, что его невежливость простительна, поскольку коридор, ведущий к родильной палате, представлял собой нечто вроде публичной галереи. По обе стороны расположились родственники и друзья будущих матерей, в том числе совсем маленькие дети, которым приходилось вставать на цыпочки, чтобы заглянуть в окно. Частная жизнь в Индии была только у богатых. В любой перенаселенной, недоразвитой стране лишь малое количество людей наслаждалось роскошью, которую он с рождения принимал как данное.

То, что маленькие дети могли увлеченно наблюдать за тем, как в мир прибывают их новые братики и сестрички, здесь считалось атрибутом взросления. Чанс строго напомнил себе, что он иностранец и – более того – сам врач, прошедший обучение в одной из немногих больниц, где выпускники все еще приносили клятву Гиппократа в полном варианте. Он задвинул личные предубеждения на задний план и сосредоточился на том, чтобы разобраться в любопытных замечаниях старшей медсестры.

Сцена, которую он наблюдал, никак не помогала. Он видел лишь типичную для Индии родильную палату, где лежало тридцать шесть будущих матерей. У всех начались роды; две страдали от боли и кричали – по крайней мере, судя по открытым ртам и извивающимся телам; звукоизоляция работала очень хорошо.

На мгновение он задумался о том, как индийцы на самом деле воспринимают обстоятельства, при которых появляются на свет их дети. Ему это напомнило конвейер: женщины, словно машины, производили свою квоту младенцев согласно заранее составленному расписанию. И все это – о, ужас! – на публике!

Однако он снова попал в ловушку ограниченного мышления современного американца. Бесчисленные поколения людей рождались у всех на виду. Хотя, по разным оценкам, нынешнее население планеты приблизительно равнялось количеству всех людей, живших до двадцать первого века, большая часть населения Земли продолжала следовать этой древней традиции, превращая рождение в социальное событие: в деревнях оно давало повод устроить грандиозные гуляния, а здесь, в городе, всей семье сходить в больницу.

Современные атрибуты мероприятия было легко перечислить. Например, поведение рожениц: с первого взгляда было ясно, кто из них прошел современный предродовой инструктаж; их глаза были закрыты, а лица выражали целеустремленность. Они знали, что за чудо происходит в их телах, и собирались помочь, а не препятствовать ему. Хорошо. Чанс одобрительно кивнул. Но некоторые женщины кричали, вне всякого сомнения, скорее от ужаса, чем от физической боли…

Он заставил себя переключить внимание. В конце концов, он приехал, чтобы изучить используемые здесь методы.

Судя по всему, здесь правильно применялись новейшие рекомендации экспертов – этого следовало ожидать от крупного города, где большей части медицинского персонала повезло обучаться за границей. Рано или поздно он намеревался выехать в деревню, и там, разумеется, все будет иначе, но об этом он задумается в соответствующее время.

Престарелый врач, которого назвали «нашим святым покровителем», только что закончил принимать роды. Мальчик. Рука в перчатке подняла влажно блестящего новобранца в армии человечества. Шлепок – вернее, аккуратный, сдержанный хлопок открытой ладонью, которого достаточно, чтобы спровоцировать крик и первый глубокий вдох, но не чтобы осложнить травму от процесса рождения. Затем младенца передали ожидавшей рядом медсестре, а та уложила его на скамеечку возле койки, пониже матери, чтобы последние несколько ценных капель материнской крови стекли с плаценты, прежде чем обрежут пуповину.

Превосходно. В полном соответствии с лучшей современной практикой. Вот только… почему врач так долго и терпеливо объяснял что-то ассистирующей ему неуклюжей девушке?

Чанс недолго гадал. Скоро он все понял. Ну конечно. В этой стране недостаточно обученных медсестер, на всех матерей их не хватает. Значит, испуганные девушки, аккуратно завернутые в одноразовую процедурную одежду, с тусклыми черными волосами, покрытыми стерильными пластиковыми сеточками, – это младшие сестры или старшие дочери, прикладывающие все усилия, чтобы помочь.

А потом старик, в последний раз ободряюще улыбнувшись, оставил обеспокоенную девушку и взял за руку одну из кричащих женщин.

Чанс с одобрением смотрел, как он успокаивает ее. Всего за несколько минут она полностью расслабилась. Насколько Чанс понял, невзирая на двойное препятствие звуконепроницаемого стекла и непонятного языка, доктор давал ей указания, как ускорить роды. Впрочем, подобное он видел уже в сотне больниц.

Повернувшись к старшей медсестре, он спросил напрямик:

– Почему вы называете его «святым покровителем»?

– Доктор Котивала, – ответила медсестра, – самый… Как это сказать по-английски? Есть такое слово – «эмпатичный»?

– От слова «эмпатия»? – Чанс нахмурился. – Не знаю. Но я понял, о чем вы.

– Да, – сказала медсестра. – Разве вы не видели, как он успокоил ту, которая кричала?

Чанс медленно кивнул. Да, если подумать, способность преодолеть суеверный ужас почти деревенской женщины и заставить ее понять то, что женщины вокруг поняли за целых девять месяцев беременности и с помощью профессионального инструктажа, в подобной стране вполне можно расценивать как особый дар. Теперь осталась только одна женщина, чей рот широко раскрылся от воя, и врач уже подошел к ней, чтобы успокоить. Та, с которой он поговорил раньше, поддалась схваткам, перестав бороться с ними.

– Доктор Котивала – замечательный человек, – продолжала старшая медсестра. – Его все любят. Я знавала родителей, которые советовались с астрологами не для того, чтобы определить самый удачный день для рождения ребенка, а просто чтобы удостовериться, что он появится на свет во время смены доктора Котивалы в родильном отделении.

Смены? Ах, да, тут работают три дня посменно. Чанс снова подумал о конвейере. Но эта слишком продвинутая концепция плохо сочеталась с обращением к астрологу. Что за безумная страна! Чанс подавил дрожь и признал про себя, что обрадуется, когда ему позволят вернуться домой.

Потом он долгое время молчал, подмечая то, на что раньше не обратил внимания: когда схватки чуть отпускали, роженицы открывали глаза и полным надежды взглядом следили за передвижениями доктора Котивалы по палате, как будто хотели пригласить его провести минуту-другую возле их койки.

На сей раз их надежды пошли прахом. В дальнем конце палаты обнаружился случай тазового предлежания плода, и, чтобы развернуть младенца, требовалось действовать аккуратно и тщательно. Красивая смуглая девушка лет пятнадцати в защитной одежде наклонилась рассмотреть, что делает доктор, и подала руку напряженной, испуганной роженице, чтобы та могла ухватиться за нее для успокоения.

По личным стандартам Чанса, в Котивале не было ничего необычного. Врачом он был явно компетентным и нравился пациенткам, но в то же время был старым и медлительным. Сразу бросается в глаза, как к концу смены он с трудом передвигается: явно устал.

С другой стороны, нельзя не восхищаться проявлением человеческого участия на этой родильной фабрике. Едва приехав, Чанс спросил старшую медсестру, сколько в среднем пациентки оставались в больнице, и она с легкой улыбкой ответила:

– О, двадцать четыре часа, если легкий случай, и, может, тридцать шесть, если есть осложнения.

Глядя на доктора Котивалу, можно было решить, что у него в запасе куча времени.

С точки зрения американца, даже это не позволяло претендовать на святость, но индийцы, несомненно, воспринимали все иначе. Медсестра предупредила его, что сейчас самое напряженное время, через девять месяцев после крупного весеннего религиозного праздника, считавшегося благоприятным периодом для прибавления в семье. Предупреждение не подготовило его к реальности: больница оказалась забита под завязку.

Хотя могло быть и хуже. Он содрогнулся. Большую часть проблемы решили, но каждый день по-прежнему появлялось сто восемьдесят тысяч новых ртов, которые надо было кормить. На пике демографического взрыва их было около четверти миллиона в день, но современное образование оказало необходимое воздействие, так что даже в Азии, Африке и Южной Америке люди начали сознавать необходимость планировать рождение стольких детей, скольких они могли кормить, одевать и отправить в школу, и кризис стал не таким острым.

Тем не менее пройдет много лет, прежде чем дети этого наводнения рождений станут учителями, рабочими, врачами, способными справиться с этими невероятными трудностями. Эти размышления привели его к теме, которая в последнее время часто его занимала, и он, сам того не желая, проговорил вслух:

– Для этого следует выбирать как раз таких людей, как он!

– Прошу прощения? – переспросила медсестра с совершенно британской вежливостью. Колониальное правление оставило на интеллигенции этой страны неизгладимый след.

– Да нет, ничего, – пробормотал Чанс.

– Но разве вы только что не сказали, что кто-то должен для чего-то выбрать доктора Котивалу?

Чанс рассердился на себя, но, вспомнив о дилемме, с которой скоро столкнется мир, не сдержался.

– Говорите, сегодня доктор Котивала работает здесь последний день?

– О да. Завтра он выходит на пенсию.

– Вы нашли ему замену?

Медсестра энергично покачала головой:

– О нет! Физически – да, его смены возьмет на себя другой доктор, но люди, подобные доктору Котивале, редко встречаются в любом поколении, а уж в современном мире и подавно. Нам всем ужасно жаль терять его.

– Ему… э… уже официально пора на пенсию по возрасту?

Медсестра снисходительно улыбнулась:

– В Индии мы не можем позволить себе такую роскошь, как вы, американцы. Мы не выбрасываем полезный материал – это касается и человека в том числе, – пока он не сослужил свою службу.

Не сводя взгляда с престарелого врача, который успешно справился с тазовым предлежанием и занялся женщиной на соседней койке, Чанс сказал:

– Иными словами, он уходит по собственному желанию.

– Да.

– Почему? Утратил интерес к работе?

Вопрос явно ошеломил медсестру.

– Что вы, нет! Хотя не уверена, что сумею как следует объяснить вам его причины… – Она закусила губу. – Ну, он уже очень стар и боится, что однажды ребенок может погибнуть оттого, что у него ослабло внимание. Если такое произойдет, это отбросит его далеко назад на пути к просветлению.

Чанс ощутил собственный прилив просветления. Полагая, что прекрасно понял слова медсестры, он пробормотал:

– В таком случае он, черт подери, точно заслуживает…

И осекся, потому что ему, строго говоря, не положено было думать об этом и тем более говорить вслух.

– Прошу прощения? – сказала медсестра, а когда Чанс покачал головой, продолжила: – Видите ли, в молодости доктор Котивала был последователем джайнизма, а это учение гласит, что отбирать любую жизнь грешно. Когда желание сохранять жизнь привело его к обучению на врача, он вынужден был смириться с тем, что иногда убийство – например, бактерий – необходимо для сохранения человеческой жизни. Однако его доброта по-прежнему зиждется на религиозных принципах, и он бы не вынес, если бы невинный младенец лишился шанса на хорошую, безгрешную жизнь из-за того, что сам он высокомерно продолжает работать, хотя это уже небезопасно.

– Значит, не такой уж он джайнист, – сказал Чанс – на данный момент ему больше нечего было сказать.

Про себя он подумал, что если медсестра говорит правду, то дома, в Америке, остались кое-какие ископаемые, которым не помешала бы доля скромности Котивалы, а то все они продолжают работать как в медицине, так и в других областях, пока их старческое слабоумие не начнет подвергать людей опасности.

– Формально он индуист, как и большинство наших людей, – объяснила медсестра. – Хотя он говорил, что внимательно изучил и буддизм. В конце концов, тот появился из индуистской ереси. – Похоже, ее это не особенно беспокоило. – Боюсь, я все еще не понимаю, о чем вы только что говорили, – прибавила она.

Чанс подумал об огромных фабриках – владениях Дюпонта, Байера, Глаксо и бог знает кого еще, – которые работали денно и нощно и тратили больше энергии, чем миллион женщин, дававших жизнь обыкновенным человеческим существам, и решил, что скоро факты все равно станут достоянием общественности, а значит, он может рискнуть и приоткрыть завесу тайны. От необходимости постоянно держать язык за зубами он впадал в депрессию.

– Ну, я имел в виду, что, если бы я мог что-то решать, люди вроде него были бы первыми в очереди на… э… новейшие медицинские процедуры. Продлить жизнь тому, кто всеми любим и уважаем, на мой взгляд, лучше, чем спасти того, кто держит всех в страхе.

Наступила тишина.

– Думаю, я вас понимаю, – наконец сказала медсестра. – Значит, разработка таблетки от смерти увенчалась успехом?

Чанс вздрогнул. Она опять улыбнулась этой своей кривоватой улыбкой.

– О, при нашей занятости трудно следить за всей научной литературой, но ведь ходят такие слухи, не так ли? Вы там, в богатых странах вроде Америки и России, уже много лет пытаетесь создать препарат широкого спектра против старения, и я думаю – зная ваши страны лишь понаслышке, – что это привело к долгим и яростным спорам о том, кому первому повезет.

Чанс окончательно сдался и кивнул с несчастным видом.

– Да, есть препарат против старения. Он не идеален, но на фармацевтические компании оказывается такое давление, что когда я покидал штаб-квартиру ВОЗ по пути сюда, то уже слышал, что вот-вот заключат контракты на коммерческое производство. Курс лечения будет стоить пять-шесть тысяч долларов и займет от восьми до десяти лет. Думаю, не нужно вам объяснять, что это значит. Но если бы я сам мог выбирать, кто от этого выиграет, я выбрал бы кого-то вроде вашего доктора Котивалы, а не всех этих безмозглых богатых стариков, облеченных властью, которые, благодаря этому прорыву, принесут в будущее свои устаревшие предрассудки!

Он осекся, встревоженный собственным остервенением, надеясь, что никто из любопытных зрителей вокруг не говорит по-английски.

– Ваша позиция делает вам честь, – сказала медсестра. – Но в некотором роде будет неверно сказать, что доктор Котивала уходит на пенсию. Он бы предпочел выразиться иначе: он меняет сферу деятельности. А если бы вы предложили ему лекарство от старения, полагаю, он бы отказался.

– Во имя всего святого, почему?..

– Это трудно объяснить по-английски. – Медсестра нахмурилась. – Возможно, вы знаете, что такое санньяси?

– Что-то типа монаха. Я их видел. Они носят только набедренную повязку и держат чашу для подаяния.

– И посох, как правило.

– Как факиры?

– Вовсе нет. Санньяси – это человек на финальном этапе жизни. Раньше он мог быть кем угодно – бизнесменом, госслужащим, адвокатом или даже врачом.

– Хотите сказать, ваш доктор Котивала собирается отказаться от всех своих врачебных знаний, от всего опыта, от всех услуг, которые по-прежнему мог бы оказывать в этой перенаселенной стране, даже если однажды пришлось бы рискнуть жизнью ребенка, и отправиться попрошайничать в набедренной повязке ради собственного спасения?

– Потому мы и называем его святым покровителем, – сказала медсестра и тепло улыбнулась, глядя на доктора Котивалу. – Когда он покинет нас и накопит много добродетели, он будет другом всем тем из нас, кто останется здесь.

Ее слова ошеломили Чанса. Минуту назад медсестра говорила, что Индия не могла позволить себе избавиться от тех, кто еще мог хорошо выполнять свою работу; теперь же она как будто одобряла план, который, по его мнению, был обязан своим существованием одновременно эгоизму и суеверию.

– Хотите сказать, он верит в эту чепуху про накопление добродетели для будущей жизни?

Медсестра холодно посмотрела на него.

– По-моему, с вашей стороны невежливо так говорить. Индуизм учит, что душа рождается снова и снова в бесконечном круговороте, пока не достигнет единения со всем сущим. Разве вы не видите, что многолетняя работа с новорожденными делает это реальностью для нас?

– Вы тоже в это верите?

– Это неважно. Но… Я и правда становлюсь свидетелем чуда всякий раз, как в больницу поступает очередная роженица. Я становлюсь свидетелем того, как животный акт, беспорядочный процесс, сопровождающийся слизью и кровью, способствует развитию мыслящего существа. И я, и вы появились на свет беспомощным, кричащим младенцем, а теперь мы стоим здесь и обсуждаем абстрактные концепции. Возможно, дело всего лишь в сложном химическом взаимодействии. Не знаю. Говорю же: мне трудно следить за научной литературой.

Озадаченно нахмурившись, Чанс уставился в окно родильной палаты. Он был готов согласиться с оценкой, которую дала доктору Котивале медсестра, и теперь чувствовал себя разочарованным – даже обманутым. Наконец он пробормотал:

– Наверное, стоит двигаться дальше.

Главным чувством, охватившим доктора Котивалу, была усталость. Она захлестнула все его тело до мозга костей.

С виду это было непонятно. Ничто не указывало на то, что он выполняет все действия механически. Женщины, доверившие себя и своих детей его заботе, со свойственной им необычайной проницательностью заметили бы подобную слабость. К тому же он и сам знал бы правду и почувствовал, что предает их доверие.

Но он неописуемо, невероятно устал.

Со дня окончания им медицинского факультета прошло более шестидесяти лет. Способ, которым создавались человеческие существа, не изменился. О, произошли внешние перемены, по мере того как медицина делала шаги вперед; он помнил несомненные катастрофы, вызванные препаратами вроде талидомида, и сомнительные успехи антибиотиков, наводнивших страны типа его родной, где ртов было больше, чем получалось прокормить; теперь же он имел дело с технологиями, означавшими, что девять из десяти детей, рожденных под его надзором, были желаемы, любимы родителями, а не обузой, обреченной на неполноценное существование незаконнорожденных.

Иногда все складывалось хорошо, иногда – плохо. В ходе своей долгой и значимой карьеры доктор Котивала привык полагаться лишь на этот принцип.

Завтра…

Его разум угрожал отвлечься от того, что он делал: от помощи последнему из тех, чьему появлению на свет он способствовал, начать независимую жизнь. Сколько тысяч матерей стонали на койках перед ним? И сколько еще тысяч новых жизней он помог сохранить? Этих он не смел даже считать. Возможно, он даровал жизнь вору, неблагодарному, убийце, братоубийце…

Неважно. Завтра – вернее, даже сегодня, поскольку смена закончилась и ребенок, которого он сейчас поднял за ноги, станет последним, кого он примет в больнице, хотя, если к нему обратятся в какой-нибудь богом забытой деревушке, он, несомненно, поможет… Завтра наступит конец земным привязанностям. Он посвятит себя духовной жизни и…

Опомнившись, он вернулся к действительности. Женщина рядом с матерью – ее золовка, напуганная тем, что ей пришлось делать, будь то мыть руки санитайзером или снять свое лучшее сари, а взамен надеть неуклюжую пластиковую процедурную одежду, – робко задала вопрос.

Он задумался над ответом. На первый взгляд, в младенце не было ничего необычного. Это был мальчик, физически полноценный, покрасневший, как и все новорожденные, и приветствовавший мир нормальным криком. Все как надо. И все же…

Он обхватил ребенка левой рукой и ловко приподнял сначала одно веко, затем другое. Шестьдесят лет практики приучили его действовать мягко и осторожно. Он заглянул в пустые светлые глаза, несколько пугающе контрастировавшие с кожей вокруг.

А за ними было… было…

Но что можно сказать про столь юное существо? Он вздохнул и вверил его заботам золовки, и часы на стене отсчитали последние секунды его смены.

Тем не менее он не мог игнорировать непонятный импульс, заставивший его второй раз взглянуть на мальчика. Когда прибыл врач ему на смену, доктор Котивала закончил передавать ему дела словами:

– А мальчик, который только что родился на койке тридцать два, какой-то странный. Никак не могу понять, в чем дело. Но, если будет возможность, осмотрите его, хорошо?

– Будет сделано, – ответил сменщик, пухлый молодой человек из Бенареса с лоснящимся коричневым лицом и лоснящимися мягкими руками.

Хотя доктор Котивала передоверил странного новорожденного другому врачу, этот вопрос никак не выходил у него из головы. Приняв душ, переодевшись и готовясь уйти, он все-таки задержался в коридоре и посмотрел, как его коллега обследует младенца, тщательно осматривая все с головы до ног. Он ничего не нашел и, заметив доктора Котивалу, развел руки и пожал плечами, как бы говоря: «По-моему, тут не о чем беспокоиться!»

«Однако, когда я смотрел ему в глаза, что-то в них…»

Нет, это абсурд. Разве мог взрослый человек надеяться распознать что-то в глазах новорожденного младенца? Разве с его стороны не высокомерно считать, что коллега упустил нечто жизненно важное? Он задумался, не стоит ли вернуться в родильную палату и взглянуть еще раз.

– Это не ваш святой покровитель там стоит? – циничным тоном пробормотал Чанс.

– Надо же, и правда, – ответила медсестра. – Как удачно! Теперь у вас есть возможность познакомиться с ним, если хотите.

– Вы его так разрекламировали, – сухо сказал Чанс, – что мне кажется, будто я упущу свой шанс, если не встречусь с ним до того, как он отринет мир.

Медсестра не заметила иронии. Что-то восклицая, она зашагала вперед, но замолчала, как только заметила мрачное выражение на лице доктора Котивалы.

– Доктор! Что-то не так?

– Не знаю, – вздохнул Котивала. По-английски он говорил хорошо, но с сильным акцентом и певучей интонацией, которую ушедшие британцы называли «бомбейский валлийский». – Дело в ребенке, который только что родился на койке тридцать два. Мальчик. Уверен, что-то с ним не так, но не могу понять, что именно.

– В таком случае надо его осмотреть, – тут же заявила медсестра. Очевидно, она верила любым суждениям Котивалы.

– Доктор Банерджи уже осмотрел его. Он со мной не согласен, – возразил Котивала.

По мнению медсестры, Котивала – это Котивала, а Банерджи – никто; выражение на ее лице свидетельствовало об этом яснее любых слов. Чанс решил, что у него появилась возможность выяснить, оправдано ли на самом деле восхищение медсестры.

– Послушайте, давайте не будем больше отнимать время у доктора Банерджи, у него и так полно дел. Может, вынесите ребенка и мы вместе его осмотрим?

– Доктор Чанс из ВОЗ, – пояснила медсестра.

Доктор Котивала задумчиво пожал ему руку:

– Да, это хорошая идея. Еще одно мнение, как говорится. Буду рад.

Чанс считал, что его сравнительно недавно полученное образование поможет ему применить кое-какие незнакомые Котивале тесты. На самом деле вышло наоборот: медленное, тщательное пальпирование тела и конечностей ребенка, аккуратное прикосновение к семи чакрам – традиционным очагам воображаемой йогической «жизненной силы»… – всем этим Чанс не владел. Конечно, до появления современных инструментов.

Так или иначе, подобные методы ничего не выявили, независимо от их ценности. Сердцебиение в норме, кровяное давление среднее, с виду ребенок здоров, рефлексы присутствуют и срабатывают быстро, родничок чуть больше обычного, но в пределах нормы…

Почти три четверти часа спустя Чанс пришел к выводу, что старик все это затеял, чтобы произвести впечатление, и поэтому начал постепенно терять терпение. Он заметил, что Котивала снова и снова приподнимает веки младенца и смотрит ему в глаза, как будто может прочитать, что творится в мозгу за ними. Когда это повторилось в очередной раз, он не выдержал.

– Скажите, доктор! Что такого вы видите у него в глазах, а?

– А что видите вы? – парировал Котивала и жестом пригласил Чанса взглянуть.

– Ничего, – секунду спустя буркнул Чанс.

Они ведь проверили глаза, равно как и все остальное. Радужная оболочка показывала нормальный детский рефлекс, узор сетчатки глаза никоим образом не выглядел аномальным.

– Вот и я тоже, – сказал Котивала. – Ничего.

«Ох, ради всего святого!» – Чанс резко развернулся и подошел к баку у двери, куда бросали использованные стерильные перчатки для осмотра.

– Честно говоря, – бросил он через плечо, – я вообще ничего необычного в этом ребенке не вижу. В чем, по-вашему, проблема? Что, у него в теле по ошибке оказалась душа земляного червя?

Котивала наверняка заметил насмешку в его тоне, но ответил спокойно и вежливо:

– Нет, доктор Чанс, это вряд ли. По зрелом размышлении я пришел к выводу, что традиционные идеи ошибочны. Состояние человека касается только человека. Это затрагивает как имбецила, так и гения, но не другие виды. Можно ли утверждать, что душа обезьяны или собаки в чем-то уступает той, что проглядывает сквозь грязные окна глаз идиота?

– Я бы точно не стал этого утверждать, – усмехнулся Чанс и начал стягивать халат.

Котивала вздохнул, пожал плечами и замолчал.

Позже…

Санньяси Ананда Бхагат носил лишь набедренную повязку, а из пожитков у него была только чаша для подаяния и посох. Вокруг деревенские жители дрожали в дешевой грубой одежде и как можно больше времени проводили возле крошечного домашнего огня, ведь в этот мрачный декабрь в холмах было холодно. Они жгли щепу и лишь изредка древесный уголь и даже теперь часто использовали коровий помет. Иностранные специалисты советовали использовать помет как удобрение, но тепло костра имело большее значение в настоящем, нежели тайны фиксированного азота и урожай в следующем году.

Не обращая внимания на холод, не обращая внимания на сильный дым костра, поднимавшийся вверх и заполнявший мрачную хижину, Ананда Бхагат успокаивал испуганную девушку лет семнадцати, прижимавшую к груди младенца. Он посмотрел ребенку в глаза – и не увидел там ничего.

В этой деревне подобное произошло не впервые; да и в других деревнях он уже видел то же самое. Отринув имя Котивала, он отказался и от предрассудков доктора медицинских наук из Тринити-колледжа в Дублине, покорного заветам разума в стерильных покоях большой городской больницы. На протяжении всех своих восьмидесяти шести лет он ощущал вокруг себя нечто большее и наконец принял решение посвятить себя этому.

Сейчас, удивленно глядя в пустое лицо младенца, он услышал шум. Услышала его и молодая мать, вся сжавшаяся от страха, потому что звук становился все громче и громче. Ананда Бхагат был уже настолько далек от прежнего мира, что ему пришлось приложить сознательное усилие, чтобы определить источник шума. Дрон в небе. Вертолет – это в здешних местах редкость; с чего бы вертолету прилетать в любую из семидесяти тысяч деревень Индии?

Молодая мать взвизгнула.

– Не бойся, дочь моя, – сказал санньяси. – Схожу выясню, в чем дело.

В последний раз ободряюще похлопав ее по руке, он вышел через бесформенный дверной проем на холодную ветреную улицу. В деревне была только одна улица. Прикрыв глаза тощей рукой, он вгляделся в небо.

Да, действительно вертолет. Он кружил, поблескивая в слабом свете зимнего солнца. Должно быть, уже пошел на снижение еще до того, как старик узнал звук.

Он остался ждать.

Через некоторое время из домов, переговариваясь, высыпали люди. Им стало интересно, чем они могли привлечь внимание внешнего мира в виде этой любопытной жужжащей машины. Пример их замечательного гостя, святого человека, санньяси – такие, как он, в наши дни редкость, их надо беречь, – уверенно стоявшего на ногах, придал им храбрости, и они тоже смело уставились в небо.

Вертолет приземлился в облаке поднявшейся пыли неподалеку от протоптанной тропы, называемой улицей, и из него выпрыгнул высокий светлокожий иностранец. Медленно осмотревшись, он заметил санньяси и вскрикнул. Крикнув что-то своим спутникам, он зашагал вверх по улице. Еще двое – стройная молодая женщина в зелено-голубом сари и мужчина в форме пилота – встали около машины и принялись тихо переговариваться.

Прижав к груди младенца, молодая мать тоже вышла посмотреть, что происходит. Ее старший ребенок – маленький мальчик – неуклюже бежал за ней, протянув ручку, чтобы схватиться за мать, если начнет падать.

– Доктор Котивала! – воскликнул мужчина из вертолета.

– Был когда-то, – хрипло согласился санньяси, давным-давно утративший английский словарный запас, как змея, сбросившая ставшую чересчур тесной кожу.

– Ради всего святого! – Голос мужчины звучал резко. – Нам и без того нелегко было вас найти, не надо еще и в словесные игры играть теперь, когда мы здесь. Мы останавливались поочередно в тринадцати деревнях, шли, можно сказать, по вашему следу, нам говорили, что вы тут были вчера, но уже ушли… – Он вытер лицо тыльной стороной ладони. – Меня зовут Барри Чанс, на случай, если вы забыли. Мы встречались в больнице в…

– Я прекрасно помню, спасибо, – перебил санньяси. – Но кто я такой, что вы потратили столько времени и сил, чтобы найти меня?

– Насколько мы можем судить, вы первый человек, распознавший витанула.

Наступила тишина. Пока она тянулась, на глазах у Чанса личность санньяси отступала и на смену ей приходил доктор Котивала. Перемена отразилась и в голосе. Когда старый доктор снова заговорил, к нему вернулся старый «бомбейский валлийский» ритм.

– Я плохо знаю латынь, поскольку учил только то, что необходимо в медицине, но, насколько я понимаю, это от vita, то есть «жизнь», и nullus[48]… В смысле, как эта? – Он жестом попросил юную мать сделать шаг вперед и осторожно положил руку на спину ее младенца.

Чанс посмотрел на ребенка и наконец пожал плечами.

– Вам виднее, – пробормотал он. – Малышке всего месяца два, да? Так что без анализов… – На мгновение он замолчал и внезапно выпалил: – Да, без анализов! В том-то и дело! Знаете, что стало с тем мальчиком, с которым, по вашим словам, было что-то не так? С последним, которого вы приняли перед тем, как… как уйти на пенсию?

В его голосе сквозила чудовищная свирепость, направленная, впрочем, не на старика, с которым он говорил. Тон свидетельствовал лишь о том, что он исчерпал все доступные ему ресурсы.

– С тех пор я повидал много других, ему подобных, – ответил Котивала. Сейчас явно говорил не санньяси, а опытный врач с многолетним стажем. – Так что могу себе представить. Но все равно расскажите.

В направленном на него взгляде Чанса читалось нечто, близкое к восхищению. Собравшиеся неподалеку любопытные деревенские жители узнали это выражение и пришли к выводу – хотя даже наиболее образованные из них не могли разобрать быстрой английской речи, – что на незнакомца с неба подействовала аура их святого человека. Они заметно расслабились.

– Ну… Ну, ваша подруга, старшая медсестра, все настаивала, что, раз вы сказали, что с ним что-то не так, значит, так и есть, хотя и я, и доктор Банерджи говорили, все в порядке. Она все напирала и напирала, и под конец это начало мешать работе и задерживать мой отъезд. Так что я сказал, ладно, к черту, и отвез его в ВОЗ в Дели, где эксперты провели самый полный набор тестов, какой только возможно. Угадайте, что они обнаружили?

Котивала устало потер лоб.

– Полное подавление альфа- и тета-ритмов? – предположил он.

– Вы все-таки знали!

Обвиняющего тона Чанса хватило, чтобы разрушить языковой барьер, и некоторые из деревенских жителей угрожающе придвинулись к санньяси, словно собирались защищать его, если возникнет необходимость.

Котивала одарил их успокаивающей улыбкой. Чансу он сказал:

– Нет, не знал. Только сейчас понял, что вы могли обнаружить.

– Тогда как, ради всего святого, вы…

– Как я догадался, что у мальчика какие-то аномалии? Этого я вам объяснить не могу, доктор Чанс. Чтобы вы могли увидеть то, что видел я, потребовалось бы шестьдесят лет работы в родильных домах, где на глазах у вас ежедневно рождаются десятки младенцев.

Чанс прикусил язык, сдерживая горячее желание огрызнуться в ответ, и опустил плечи.

– Придется мне с этим смириться. Но факт остается фактом: несмотря на то что ребенок выглядел здоровым, а ни один из наших анализов не выявил никаких органических деформаций, вы спустя всего несколько минут после его рождения поняли, что его мозг… пуст, что в нем нет разума! Боже, сколько ж сил я потратил, чтобы убедить ВОЗ, что вам это действительно удалось. Мы спорили несколько недель, прежде чем мне разрешили вернуться в Индию и попытаться вас отыскать!

– Эти ваши анализы, – сказал Котивала, как будто не слышал последнего предложения. – Много их?

Чанс всплеснул руками.

– Доктор, где вы, черт возьми, были последние два года?

– Скитался босиком от одной деревушки к другой, – ответил Котивала, умышленно восприняв вопрос буквально. – Я не следил за новостями внешнего мира. Для этих людей мир таков. – Он указал на неровную улицу, жалкие хижины, вспаханные и засеянные поля и окружавшие все это голубые горы.

Чанс сделал глубокий вдох:

– Значит, вы не в курсе, и вам по большому счету все равно. Позвольте вас просветить. Всего через несколько недель после нашей первой встречи появились новости, из-за которых меня отозвали из Индии: вдруг ужасающе резко вырос уровень врожденного слабоумия. Обычно ребенок в очень раннем возрасте начинает реагировать согласно человеческой модели. Более развитые дети быстро начинают улыбаться, и любой ребенок вскоре начинает различать движения и цвета, тянуться к предметам и хватать их и… Но не мне вам рассказывать!

– Кроме тех, кого вы назвали витанулами?

– Именно! – Чанс стиснул кулаки, будто пытаясь выхватить что-то из воздуха. – Никакой жизни! Никаких нормальных реакций! Отсутствие нормальных мозговых волн на ЭЭГ, как будто все, что делает человека личностью… просто выбросили! – Он вызывающе указал рукой на грудь Котивалы. – И вы были самым первым, кто это распознал! Расскажите как!

– Терпение. – Несмотря на тяжесть лет, Котивала по-прежнему держался с невероятным достоинством. – Этот рост слабоумия – вы заметили его, как только я уволился из больницы?

– Нет, конечно.

– Почему «конечно»?

– Мы были слишком заняты… Ох, вы и правда ни на что не обращаете внимания, да? – с горькой насмешкой проговорил Чанс. – Все заголовки кричали о небольшом медицинском триумфе, и у ВОЗ и так было полно головной боли. Процедуру лечения от старости представили публике через несколько дней после нашей с вами встречи, и каждый второй выстроился в очередь, желая получить его.

– Понятно, – сказал Котивала, и его старые плечи наконец опустились. Вся его поза выражала отчаяние.

– Понятно? Что это значит?

– Простите, что перебил. Пожалуйста, продолжайте.

Чанс вздрогнул, очевидно, не только из-за морозного воздуха, но и от воспоминаний.

– Мы сделали что могли, отложив объявление о лечении до тех пор, пока не запасли достаточно препарата, чтобы хватило нескольким миллионам заявителей, но это, разумеется, оказалось так же ужасно, как если бы мы раскрыли все на стадии лабораторных исследований, потому что у каждого как будто в прошлую пятницу умер лучший друг, и народ завопил, что это мы убили его своим безразличием, и… Черт возьми, ну, вы поняли. Что бы мы ни делали, все выходило боком. А потом навалилась еще одна проблема. Врожденное слабоумие наблюдается у десяти процентов новорожденных, у двадцати, у тридцати! Что происходит? Все сходят с ума… Только мы поздравили друг друга с тем, что закончился этот психоз с лекарством от старости, а тут наступил самый невероятный кризис в истории, и решения ему не предвидится, все будет только хуже и хуже… За последние две недели коэффициент превысил восемьдесят процентов. Вы это понимаете или вы настолько укоренились в своих суевериях, что вас это больше не волнует? Из каждого десятка родившихся на прошлой неделе детей – не важно, в какой стране и на каком материке – восемь – безмозглые животные!

– И вы считаете, ребенок, которого мы обследовали вместе, был самым первым?

Котивала не обращал внимания на резкость тона молодого человека. Его рассредоточенный взгляд смотрел в далекую синеву над горами.

– Насколько мы можем судить. – Чанс развел руками. – Так или иначе, более тщательная проверка показала, что первые дети, у которых это было замечено, родились в тот день, и я вспомнил, что самое раннее время рождения тех, о которых мы слышали, было примерно за час до моей встречи с вами.

– Что произошло в тот день?

– Ничего, что могло бы это объяснить. ООН задействовала все свои ресурсы, мы изучили все международные записи, причем не только за этот день, но и за девять месяцев до него, когда, вероятно, были зачаты эти дети – хотя это тоже не подходит, потому что некоторые из них родились преждевременно, иногда аж на шесть недель раньше срока, и они такие же, пустые, опустошенные… Если бы мы не дошли до ручки, я не стал бы совершать подобных безумств и бросаться на поиски вас. В конце концов, вы, наверное, тоже ничем не в силах помочь, верно?

Огонь ярости, горевший в Чансе, когда он приехал, обратился в пепел. Казалось, ему больше нечего сказать. Котивала на минуту-другую задумался, а обеспокоенные жители деревни принялись перешептываться между собой.

Наконец бывший врач спросил:

– Лекарство от старости имеет успех?

– О да, слава богу. Думаю, все мы давно бы уже сошли с ума, если бы не это утешение посреди всего безумия. Мы потрясающе сократили уровень смертности – я уже говорил, нам изначально хватало на несколько миллионов человек еще до того, как мы опубликовали новости в печати, а, поскольку все было хорошо спланировано, мы можем надеяться прокормить лишние рты…

Он осекся. Котивала как-то странно на него смотрел.

– Тогда, – заявил старик, – я, возможно, смогу сказать, что произошло в день нашей встречи.

Чанс, как в тумане, сделал шаг вперед.

– Ну же, не тяните! Вы – моя последняя надежда… наша последняя надежда.

– Надежду я вам дать не могу, друг мой. – Слова старика будто сопровождало роковое эхо. – Но могу выдвинуть предположение. Я ведь видел уравнение, показывающее, что в нашем двадцать первом веке население Земли равно количеству всех когда-либо живших людей со времен эволюции человека?

– Ну да. Когда-то я тоже об этом читал.

– Тогда могу сказать, что в день нашей встречи произошло следующее: количество ныне существующих человек впервые превысило число всех ранее существовавших.

Чанс озадаченно покачал головой.

– Не понимаю! Или… понимаю?

– И так сложилось, – продолжал Котивала, – что в то же время или вскоре после этого вы создали и сделали доступным по всему миру препарат, который лечит старость. Доктор Чанс, вы с этим не согласитесь, я ведь помню, как вы пошутили про земляного червя, но я соглашусь. Я скажу, что благодаря вам я понял, что именно увидел, когда посмотрел в глаза тому новорожденному, и что я вижу сейчас, когда смотрю на эту малышку. – Он коснулся руки юной матери рядом с собой, и на ее лице вспыхнула застенчивая улыбка. – Не отсутствие разума, как вы говорили. Но отсутствие души.

Несколько секунд Чансу казалось, что он слышит гулкий смех демонов в шепоте зимнего ветра. Лишь мощным усилием воли он избавился от иллюзии.

– Нет, это абсурд. Неужели вы всерьез утверждаете, что у нас закончился запас человеческих душ, как будто они хранятся на каком-то космическом складе и выдаются всякий раз, как рождается ребенок! Хватит, доктор, вы же образованный человек, а это глупейшее суеверие!

– Как скажете, – вежливо согласился Котивала. – На эту тему я с вами спорить не стану. Но, так или иначе, я вам благодарен. Вы показали мне, что я должен сделать.

– Замечательно, – сказал Чанс. – Просто замечательно. Я преодолел полмира в надежде, что вы подскажете, что мне делать, а вместо этого… Что? Что вы должны сделать? – Его лицо осветил последний лучик надежды.

– Я должен умереть, – сказал санньяси, взял посох и чашу для подаяний и, больше никому, даже молодой матери, которую утешал, когда прибыл Чанс, не сказав ни слова, медленно, по-стариковски поплелся по дороге в высокие синие горы и к вечным льдам, с помощью которых он имел право освободить свою душу.