Если мистер Секретт еще раз скажет, что существуют люди, чья судьба – оказаться в тупике истории, что он – один из них и ему кажется, что я тоже, я закричу.

Потому что панически боюсь, что он, возможно, прав.

Как еще объяснить, что, какой бы странной или необычной ни была моя теперешняя проблема, мистер Секретт неизбежно оказывается с ней связан? Хуже того, он всегда выдает…

Хотел сказать – объяснение. Может, точнее было бы сказать – вызывает галлюцинации.

Однако, если взглянуть на него, и в голову не придет, на какие дикие байки он способен. За границей он особенно хорошо вписывается в карикатурный образ старомодного англичанина, предпочитающего рубашки фирмы «Артекс», галстуки из магазина «Остин Рид» и выказывающего вежливо-снисходительное отношение к иностранцам.

Разумеется, кроме швейцарцев, которых британцы всегда считали психологическими кузенами, – граждан страны, напоминающей своего рода остров на суше, где смешались немецкий, французский, итальянский и ретороманский языки, словно эквиваленты английского, шотландского, валлийского и ирландского.

Поэтому, наверное, меня не должен был удивить телефонный звонок, раздавшийся в номере отеля в Риене, неподалеку от Базеля (он расположен на одном из тех странных маленьких мысов, которые вдаются в Германию по какой-то давно забытой исторический причине); сквозь туман похмелья, вызванного чрезмерным употреблением великолепного ликера «Пуар Вильям», я услышал хорошо знакомый голос:

– Скривнер! Что вас заставило нести такую чушь о генерале Вентшлере?

Я перебрал в сознании уйму ругательств и решил, что, хотя против кого-либо другого они весьма эффективны, на мистера Секретта они не окажут ровным счетом никакого воздействия, и в конце концов с горечью сказал:

– Полагаю, вы знаете настоящую историю.

– Конечно, знаю! – прогремел он радостным тоном, который особенно противен до завтрака… хотя, взглянув на часы, я обнаружил, что уже девять с четвертью, а он, вне всякого сомнения, встал часов в семь. Или даже в шесть.

– Тогда почему, – спросил я, – вы вчера не выступили по телевидению вместо меня?

– О, меня бы не пригласили, разве не так? А вот всемирно известный мистер Скривнер…

– Хватит! – строго перебил я. – Где вы?

– В вестибюле отеля. Полагаю, вы еще не завтракали?

– Пока нет, – мрачно-насмешливым тоном подтвердил я.

– Я, конечно, завтракал, но могу выпить еще чашечку горячего шоколада. Его здесь так хорошо готовят, не правда ли? Встретимся у стойки администрации через десять минут.

Повесив трубку, я какое-то время раздумывал, не пойти ли снова спать. Задернутые шторы погружали комнату в соблазнительный полумрак.

Затем меня одолело любопытство, и я с ворчанием опустил ноги на пол. К тому же старый мерзавец был прав: мне было стыдно за вчерашнее выступление; в свое оправдание могу лишь сказать, что мне заплатили достаточно щедро, поэтому я хотел – как бы это выразиться? – угодить им…

Но, если бы не объявился мистер Секретт, я мог бы успокоить собственную совесть, списав все это на необходимость, и с радостью вернулся бы домой на неделю или хотя бы на несколько дней позже срока. Я устроил себе своего рода рабочие каникулы в поисках, казалось бы, многообещающего материала для серии статей. Через два дня после приезда я выяснил, что меня опередил кто-то из «Дер Шпигель» и его материал как раз передали в печать.

Стараясь не выглядеть слишком разочарованным и не желая возвращаться домой, пока не закончатся средства, я прохлаждался в округе, надеясь, что мне повезет и появится какой-нибудь другой проект. Именно так и случилось. Телепродюсер в Базеле напал на след весьма загадочной истории, занялся поиском людей, способных дать авторитетный комментарий, и узнал, что в Риене находится иностранный автор, который к тому же неплохо говорит по-немецки и может ответить на пару вопросов на телевидении.

Fabelhaft![38] Не только для него, но и для меня, особенно после того, как я мысленно перевел его предложение в фунты стерлингов.

Итак, они отправили за мной лимузин, поухаживали за мной, рассказали мне историю (три раза, дабы убедиться, что мое слабое знание немецкого не привело к неловкому недопониманию) и стали ждать от меня объяснений в духе фон Дэникена[39] или Ласло Перкинса.

Стыдно признаться, но только нечто подобное мне и удалось из себя выдавить. В оправдание, пусть и слабое, могу лишь сказать, что историю я услышал за два часа до съемок.

Вот что мне рассказали.

Месяц назад, когда в Альпы пришла весна и начал таять снег, патруль, проводивший подрывы, чтобы предупредить сход лавины вблизи центра зимних видов спорта, обнаружил в леднике замерзшее тело. Приняв его за неудачливого альпиниста, тело вырубили изо льда… и увидели, что человек одет в вечерний костюм, ботинки из высококачественной кожи и пальто, которое, несмотря на меховой воротник, явно не годилось для походов в горы.

Рассчитав скорость движения ледника, патрульные заключили, что мужчина, видимо, попал под лавину лет тридцать-пятьдесят назад. Осмотрев труп на предмет каких-нибудь зацепок, хирург в местном морге нашел на внутренней стороне левой руки татуировку.

Это был номер группы крови – первая – и последовательность цифр, в которой один из его ассистентов распознал серийный номер войск СС.

Проконсультировавшись с известным охотником на нацистов Симоном Визенталем, врачи выяснили, что номер принадлежал генералу Хорсту Вентшлеру, руководившему «окончательным решением еврейского вопроса» в гау – то есть административной области – Богемия. А Богемия, которая теперь снова входит в состав Чехословакии, всегда была далековато от Швейцарии – особенно во время войны.

В документах, уцелевших после Второй мировой войны, официально говорится, что последний раз генерала Вентшлера видел третьего апреля тысяча девятьсот сорок четвертого года его ординарец, причем в хорошем настроении. Генерал намекал, что ему собираются дать какую-то награду; ординарец сделал вывод, что его вызывают к фюреру, чтобы снова отметить каким-то орденом. Из замка, где располагался штаб, его забрал автомобиль. Водитель представил подлинные на вид документы, которые на самом деле наверняка были подделаны, ведь больше генерала живым никто не видел.

Все пришли к выводу, что его похитили ловкие члены восстания. Кого-то взяли в заложники, а неделю спустя публично казнили на главной площади ближайшего города.

А теперь он снова объявился, замерзший насмерть, но, судя по всему, без каких-либо телесных повреждений. У него даже был цветок в петлице. Однако при нем не оказалось ни документов, ни драгоценного Железного креста, а найден он был за границей в соблюдавшей нейтралитет стране.

В студии со мной был местный журналист, первым высказавший все мои идеи: Вентшлер решил, что немцы вот-вот проиграют войну, поэтому договорился с неизвестным посредником, чтобы тот переправил его в страну, не участвующую в войне, однако в условленное место никто не пришел, чтобы провести его дальше; в отчаянии он отправился один в снегопад на поиски помощи, заблудился, замерз насмерть… Более-менее логично. Хотелось бы знать, почему он выбрал вечерний костюм и настолько неподходящую обувь. Я принялся измышлять какие-нибудь обоснования.

Но потом я решил, что мне все-таки повезло, потому что ведущий шоу привел контраргументы, разгромившие эту теорию в пух и прах. Вентшлер был фанатичным нацистом, его многократно хвалили за добросовестное выполнение «долга»; он был одним из самых молодых генералов СС; после него осталось состояние, которое он, холостой и бездетный, завещал на благо продвижения нацизма; и на пути из Богемии к швейцарской границе о нем не доложил ни один стражник или полицейский, а ведь ход войны уже начал меняться, и за передвижением кого-либо, даже генералов, был установлен строжайший контроль.

Поэтому мне в голову снова пришла мысль о похищении. Когда камеры нацелились на меня, я слабым голосом предположил, что его, возможно, обманули члены восстания, но не местные – возможно, эти люди пользовались первоклассной поддержкой союзнических спецслужб. Ведущий предупреждающе нахмурился. Не такого он ожидал от моего безудержного писательского воображения. К тому же, заявил он, подобная группа, разумеется, доставила бы его живым на базу союзников, чтобы допросить, а не выпустила бы за границей Швейцарии.

Ну, может, ему удалось бежать, предположил я… но это даже мне показалось слабым утверждением, и тут я все понял. В последний момент припомнив классический рассказ Х. Бима Пайпера «Он ходил вокруг лошадей», я следующие пять минут подробно описывал пространственно-временную петлю – нелегкое занятие для того, кто, как я, владеет лишь ограниченным словарным запасом по-немецки. Но именно этого от меня и ждали. Когда съемки подошли к концу, меня повсюду окружали улыбающиеся лица, а продюсер настойчиво проводил меня в гостиничный люкс и напоил превосходным ликером. Около полуночи меня усадили в машину и отвезли назад в Риен.

Во сне я почувствовал себя виноватым.

– Так я и думал, – сказал мистер Секретт, наливая мне третью чашку кофе. – Но мне все равно за вас стыдно. Пространственно-временные петли, право слово! Если бы вы хоть на мгновение задумались, то сами пришли бы к единственному логическому заключению, и мне не пришлось бы вам ничего разжевывать.

– Вот только не надо сарказма, – буркнул я. – Я в таком состоянии, что не могу понять, действительно ли вы здесь или же мне до сих пор снятся кошмары.

Он выглядел обиженным.

– Разве вы не знаете, что я каждую весну отправляюсь в поход в горы?.. Ах, ну конечно. Кажется, мы не виделись с тех пор, как я решил в этом году ехать в Швейцарию вместо Пиренеев или Гарца. Нам нужно чаще общаться, старик!

Он весело ткнул меня локтем. Я скривился.

– В общем, – продолжал он, – добрался я до отеля, в котором забронировал номер, но ложиться было еще рано, и я решил включить телевизор, чтобы посмотреть, как живет остальной мир, ха-ха! И что я увидел? Вас во всей красе, и говорили вы как раз о Вентшлере. И вот я подумал, что сделаю земляку одолжение и поговорю с вами раньше, чем до вас доберутся журналисты. Вы читали газеты?.. Нет, конечно, не читали. Но я видел в автобусе один сенсационный таблоид; очевидно, программа, в которой вы выступали, пользуется не лучшей репутацией, потому что потворствует самым низменным запросам зрителей в попытках соревноваться с заграничными каналами в удержании аудитории.

– Понятно, – вздохнул я. – Но вы действительно знаете, что на самом деле случилось с этим проклятым генералом?

– В кои-то веки, – сказал мистер Секретт, откинувшись на спинку стула и уставившись в пустоту, – я соглашусь с вашим выбором прилагательного. Обычно я считаю слова вроде «проклятый» раздражающе бесполезными. Но в случае Хорста Альбрехта Вентшлера это слово, как ни странно, подходит. Поэтому мне нисколько не жаль, что он стал жертвой самого гениального розыгрыша в истории. А теперь представьте…

Был поздний вечер. Генералу Вентшлеру пришлось потратить целый день, чтобы расследовать, доказать и казнить виновных в том, что евреи успешно подкупали охранников концлагеря и получали больше еды в обмен на золотые пломбы, и теперь он устало вошел к себе в спальню, где горел яркий огонь.

И замер на пороге, потянувшись за пистолетом. Вместо ординарца в комнате его ждал незнакомец, сидевший в его любимом кресле.

Человек этот даже не пытался скрыть своего присутствия. Он встал и бойко выдал:

– Heil Hitler!

Более того, на нем была почти такая же форма, как на самом Вентшлере: черная, с серебряными знаками отличия. Почти такая же. Где же он раньше видел эту эмблему в виде черепа и перекрещенных ракет? И видел ли вообще?

– Герр генерал! Позвольте представиться! Меня зовут Леон Калькгавер, и я имею честь занимать пост главнокомандующего научным подразделением СС. И… – Словно по волшебству, у него в руке возник пистолет, подобного которому генерал никогда не видел. Сам он только занес руку над кобурой. – Должен предупредить, что если вы хотя бы намекнете какой-нибудь живой душе о том, что знаете о существовании организации, не имея на то четкого разрешения от меня, герра Гиммлера или фюрера, я буду вынужден обеспечить ваше молчание. Присаживайтесь. То, что я собираюсь сказать, покажется вам чрезвычайно интересным.

Что-то в глазах незнакомца помешало Вентшлеру позвать адъютантов. Медленно обдумывая услышанное, он ощутил волнение.

Научное подразделение СС?

Он никогда не слышал ни о какой «научной» ветви «отрядов охраны». Но в это совсем не трудно было поверить! Ходили слухи о супероружии, которое превратит поражение Германии в победу, – о ракетах, способных сеять разрушение не только в Британии, но и в Америке. Всякий раз, как небо над полем боя затягивали мрачные тучи, находился какой-нибудь просвет, обещающий успех завтра – да хотя бы более быстродействующий ядовитый газ, чтобы поскорее уничтожить евреев.

– Как вы сюда попали? – рявкнул генерал, всеми силами стараясь сохранить привычные командирские манеры.

– О! – Незнакомец пожал плечами. – Сотрудники научного подразделения СС приходят и уходят когда вздумается, это зависит только от решений фюрера. А я пришел к вам, поскольку получил задание лично от него.

Убрав пистолет в кобуру, он махнул рукой в сторону свободного кресла.

– Садитесь, герр генерал. Я велел своему ординарцу подать вино.

– Вашему ординарцу?.. А где же мой?

– Ваш персонал превосходно натренирован. Обучен инстинктивно распознавать высший ранг, а ведь это отличительная черта истинного арийца. Если бы это было не так, – его тон сделался несколько свирепым, – я бы отказался от выполнения задания и вернулся в Берлин, уверяю вас!

– Чего… – начал Вентшлер, этим вопросом отказываясь от всякого намерения бросать вторгшемуся к нему человеку вызов, – …вы от меня хотите?

– Вручить вам награду, которая пока что, как постановил наш мудрый фюрер, выдается лишь горстке тех, кто наиболее предан идеалу Тысячелетнего рейха. Эта награда намного ценнее любой медали, ордена или повышения по службе. Двое ваших знакомых уже получили такую награду, однако, повинуясь долгу, никому об этом не рассказали и не расскажут, пока не наступит подходящее время. Тем не менее это произошло. И с вами будет так же.

Прекрасно понимая, что собеседник ловит каждое слово, Калькгавер снял строгую фуражку, обнажив безупречно светлые волосы, остриженные так коротко, что сквозь них почти просвечивала кожа.

– Многие говорят о путешествиях сквозь пространство, герр генерал. И мы действительно запустим континентальные ракеты, которые сотрут с лица земли города порабощенной евреями Америки. Но против подобного нападения можно хотя бы вообразить защиту. Не думали ли вы когда-нибудь о нападении сквозь время?

Долгое время Вентшлер стоял, будто очарованный. Вернуться в прошлое и устранить вражеское командование еще до решающего сражения! Убрать Черчилля, Сталина или Рузвельта, оставив на их месте лишь второсортных заместителей! Какие чудеса открыли перед его мысленным взором эти несколько слов!

– А мы уже?.. – хриплым голосом начал он.

Но Калькгавер покачал головой, вновь опустившись в кресло, и через мгновение Вентшлер последовал его примеру.

– К сожалению, нам нужно решить немало проблем. Полагаю, вы сразу же подумали о том, чтобы изменить прошлое?

Вентшлер кивнул. У него пересохло во рту.

– Над этим мы все еще работаем. Пока что нам удалось переместить не предметы – ну, за исключением одежды и других пустяковых вещей, – но людей в будущее. Получается, что путешествовать во времени проще, если имеешь дело с переменчивостью грядущего. Что ж, это не так удивительно: проще собрать новый снаряд, нежели восстановить уже взорвавшийся. Но подождите немного. – Калькгавер подтянул рукав и сверился с часами с невероятным количеством циферблатов. – В любой момент может войти ординарец, а у него нет доступа к подобной информации.

Несколько секунд спустя раздался стук в дверь. В ответ на краткое восклицание Калькгавера: «Herein!»[40] – появился коренастый, круглолицый, бессмысленно улыбающийся мужчина с серебряным подносом в руках, на котором стояли бутылка французского шампанского, два хрустальных бокала и тарелка маленьких печеньиц с темно-зелеными вкраплениям.

– Японское, – бросил Калькгавер, отпустив ординарца. Бутылку он открыл сам, не пролив ни капли. – Один из немногих вкладов наших pro-tem[41] союзников в развитие цивилизации… Между прочим, – прибавил он, когда закрылась дверь, – этот человек – один из наших пробных генетических продуктов. Именно такими станут славяне, когда понадобятся нам для того, чтобы возделывать плодородные украинские земли: идеальные крепостные, которые никогда не станут спорить с хозяином. Знаете, мы, Wissenschaftkünstler[42], считаем ваши методы решения проблем евгеники несколько затратными… хотя, – торопливо поправился он, – коль скоро фюрер считает это необходимым, мы можем лишь восхищаться вашей тщательностью. Вы уже демонстрируете прибыль в отношении ткани, пломб и перерабатываемых жиров, хотя стоимость две марки на человека за кремацию останков… Прошу прощения! Отведайте вино. Хотя фюрер, как вам известно, вегетарианец и непьющий, он отвел ему почетное место у себя в погребе в Берхтесгадене.

Подняв бокал и механически выдав: «Prosit!»[43], Вентшлер пригубил – и снова пригубил, а потом залпом выпил до дна.

– А теперь, – сказал Калькгавер, наливая ему еще, – обсудим суть моего задания. Я уже сообщил вам, что некоторые люди посетили будущее и что все они преданы идеалам Тысячелетнего рейха. Вы легко можете угадать цель этого предприятия.

– Они должны доложить, какие ключевые решения принесли плоды?

Калькгавер широко улыбнулся:

– Поздравляю, герр генерал! Даже сам… Но я должен следить за словами! Позвольте лишь заметить, что вы побили все рекорды ваших предшественников по скорости мышления. Вы легко поймете, почему главное условие для отбора наших первооткрывателей – абсолютная преданность принципам национал-социализма. Как иначе мы можем быть уверены, что получим честный доклад?

– Но ведь, – предположил Вентшлер, – если вы уже работаете над тем, как отправить информацию назад во времени, кто-нибудь в… будущем уже решил эту проблему?

По лицу Калькгавера словно пробежала туча.

– Больно признавать, – сказал он, – но эта проблема трудно поддается решению. Конфликт с законом природы. За исключением одного открытия, которое нам посчастливилось сделать почти сразу после того, как наши исследования принесли плоды. А именно: на информацию в мозгу человека закон не влияет. Мы не можем отправить сообщение в будущее и запросить ответ. Мы можем отправить туда живого человека и по возвращении допросить его. Задача не из легких! По какой-то непонятной причине у нас не получается выбрать, например, какого-нибудь обладателя экстраординарной памяти и просто отправить его в библиотеку, поручив ему выучить наизусть учебник истории. Все наши успехи – а я вынужден признать, что не все операции закончились успешно, – связаны с теми, кто сам по себе представляет какую-либо поворотную точку в истории. Вы можете угадать личность некоторых из них, подумав о командующих, которые с начала проекта – то есть в течение года – превратили поражения в блестящие победы. Кое-кто нас разочаровал… Но я уверен, что вас мы к последним не причислим.

– Полагаете, я один из этих… этих важных людей?

– Если бы вас таковым не считали, меня бы здесь не было, – не терпящим возражений тоном заявил Калькгавер и, осушив бокал, бросил его в камин. – Вот, прочтите. Это письмо мне вчера вручил лично Гитлер. Прочтите и решите, готовы ли вы принять вызов!

Он достал из кармана конверт с тяжелой печатью Канцелярии из красного воска. Открыв его, Вентшлер обнаружил чудо из чудес – письмо, написанное лично рукой фюрера. Слова запрыгали у него перед глазами.

«Достопочтенный генерал! Это послание Вам доставит достойный доверия главнокомандующий Калькгавер, который объяснит Вам, почему в кои-то веки Вождь должен стать последователем. Меня охватывает невыразимая печаль при мысли об этом, однако доводы рассудка убеждают меня отложить тот момент, когда я лично смогу увидеть последствия своих действий. Доставьте мне информацию, необходимую для скорейшего завершения войны, и я буду вечно у Вас в долгу».

Письмо заканчивалось знакомой подписью и печатью с изображением орла, сидящего на кольце со свастикой внутри.

– Ну? – спросил Калькгавер, позволив себе улыбку. – Вы согласны или же мы должны счесть вас недостойным и устранить прежде, чем у вас появится шанс разгласить существование проекта третьей стороне?

Вернув письмо, Вентшлер вытянулся в струнку.

– Да будет известно, – прошептал он, – что я никогда не покину фюрера в час нужды!

– Я не сомневался, что вы ответите именно так, – сказал Калькгавер. Он тоже поднялся и забрал письмо. – Тогда будьте добры и выполняйте все остальные мои указания! Сейчас же переоденьтесь в гражданское – лучше всего подойдет вечерний костюм. Расстаньтесь со всем, что связывает вас с настоящим временем, со всеми удостоверяющими личность документами, орденами, медалями и так далее.

Вентшлер ощутил укол разочарования.

– Даже с Железным крестом?

– Со всем, – твердо сказал Калькгавер. – Задумайтесь, кто, по-вашему, должен первым войти в будущее в полном нацистском облачении?..

– Ах!

– Вот именно! Если подойти к делу иначе, мы рискуем сотворить какой-нибудь культ личности, даже воскрешения! Это может привести к возникновению религии!

– С ней еще не покончено?

– В том временном периоде, куда мы на данном этапе технологически в состоянии попасть, – нет. Вам знаком термин «обратная связь»?

– А… да, полагаю, что знаком.

– Мы должны любым способом избежать дестабилизации континуума. Мы должны применить наши методы для создания нацистского будущего, прежде чем рискнем исследовать альтернативы. Естественно, это неважно. Любая альтернатива по определению хуже. Пожалуйста, делайте как я говорю.

Вентшлер на мгновение растерялся. Помолчав, он спросил:

– Хотите, чтобы я переоделся в обычный вечерний костюм?

– Я это уже говорил! – ответил Калькгавер, снова взглянув на свои странные часы. – Поторопитесь! Сроки поджимают!

– Но, боюсь… – Признание далось Вентшлеру с трудом. – Боюсь, я не знаю, где он… мой вечерний костюм.

– Но он у вас есть?

– Конечно! Этим ведает мой ординарец!

Калькгавер на мгновение задумался. Наконец он со вздохом сказал:

– Что ж, ладно. Позовите его, переоденьтесь, встретимся у главного входа через десять минут. Не подведите меня!

– Клянусь честью офицера и девизом на моем кинжале, я вас не подведу!

Смягчившись, Калькгавер повернулся, намереваясь уйти.

– Погодите! – крикнул ему вслед Вентшлер.

– Да?

– Как далеко меня отправят?

– Ах! Как и все добровольцы, вы предпочли бы отправиться в далекое будущее, не так ли? Мы бы тоже – я бы сам этого хотел! Могу лишь с сожалением сообщить, что путешествие будет очень коротким: пять, десять, в крайнем случае пятнадцать лет. Мы рассчитываем, что по возвращении вы сообщите нам, когда именно вы прибыли. И, конечно же, вы должны обратить внимание на любые мелочи, которые увидите, особенно новостные репортажи. И еще кое-что. Я сам виноват, что забыл об этом. Перед тем как поместить вас в аппарат – который, по понятным причинам, вам нельзя видеть, нельзя даже знать о его местонахождении, – мы проведем небольшую хирургическую операцию. Вам в шею над позвоночником имплантируют взрывное устройство. Оно сработает при первом же намеке на то, что вы планируете раскрыть кому-то свою личность. Вы не почувствуете разрез, разве что легкую боль. Надеюсь, это не заставит вас передумать?

– Но если я не могу никому рассказать, кто я, как…

– Все очень просто. Мы посылаем инструкции так называемым «медленным путем» – иными словами, оставляем сообщения там, где наши наследники их непременно найдут, – таким образом объясняя, что мы планируем делать. На том конце идет подготовка. Из-за того что в настоящее время мы не можем зайти далеко, исследования по-прежнему проводятся втайне, но наши наследники действительно получают сообщения и действительно все подготавливают. По правде говоря, большинство наших добровольцев пока что весьма неплохо проводили время в будущем: например, ходили на ужин или на бал, получали возможность посмотреть военный парад, а потом развлечься в офицерской столовой… Но вы заставляете меня слишком много говорить, герр генерал!

Хлопнула дверь.

В лихорадочном волнении Вентшлер приказал ординарцу достать требуемое Калькгавером одеяние, пока сам умывался и брился. Однако признавать, что он не берет с собой свои драгоценные награды, было ниже его достоинства; он спрятал их там, где был уверен, что их не найдут до его возвращения. Ему подумалось, что это наверняка произойдет скоро; управляя временем, научное подразделение СС вполне может вернуть его назад, прежде чем его отсутствие заметят… очевидно, именно поэтому Калькгавер не стал упоминать о необходимости объяснить его отъезд начальству.

Довольно напевая себе под нос и не заботясь о том, что думает о поведении господина ординарец, Вентшлер оделся в точности как было велено и спустился к главным воротам, где его ждал штабной «Хорьх».

Менее чем в двух километрах от замка из подушек на заднем сиденье, где Калькгавер заканчивал инструктаж, выскользнула игла, и не успел Вентшлер пожаловаться на укол, как провалился в бессознательное состояние.

Последним, что он услышал, были мягко сказанные его спутником слова:

– Помните, герр генерал, даже вы не имеете права знать, где находится наше оборудование…

Он проснулся в нормальном физическом состоянии (за исключением тупой боли в затылке, о чем его в конце концов предупреждали) и обнаружил, что лежит на застеленной шелковым покрывалом постели в комнате, освещенной персиковым светом четырех настенных ламп. Он был полностью одет, не считая шляпы, пальто и перчаток. Как только взгляд его остановился на частично занавешенном окне, он понял, что сейчас ночь. Проснувшись, он был готов разозлиться на Калькгавера за его проделки, а теперь рефлекторно вскочил, думая об обязательном затемнении.

Но стоило ему выглянуть в окно, как он понял свою ошибку. Повсюду светили фонари, в других окнах тоже горел свет.

Этому городу явно не угрожали воздушные налеты.

Впервые он начал верить тому, что описывал Калькгавер.

Если бы он только мог выбраться наружу и все исследовать! Но Калькгавер объяснил, почему этого нельзя делать, да и толстые решетки в любом случае помешали бы ему.

Как будто узнав, что Вентшлер встал, в дверях возник человек. Это был превосходный ариец: голубоглазый, светловолосый, ростом под два метра. На нем был галстук-бабочка и фрак… возможно, мода изменилась.

– Рад видеть, что вы проснулись, сэр. Ваши хозяева ждут вас внизу, как только вы умоетесь. Будьте добры, постучите в дверь, когда закончите, и я с радостью провожу вас вниз.

Он снова исчез, и дверь закрылась, издав уверенный щелчок.

Раз это первый человек, с которым генерал контактировал… ну, по «прибытии», он, должно быть, в курсе тайны путешествий во времени?..

Но ничего нельзя воспринимать как должное. Калькгавер подчеркнул, что ученые пока знают очень мало о странном и удивительном мире, который он посетил. Более того, они упорно не желали ничего знать о своих преемниках, боясь создать дестабилизирующую обратную связь.

Поэтому пока что остается только делать что скажут, хотя генерал жалел, что не помнит, как его сюда переправили. Сверкающие ворота, или серебряный тоннель, или…

Да какое это имеет значение, укорил он себя. И, заметив возле кровати раковину, вспомнил, что должен «умыться». Это хорошо; после путешествия он чувствовал себя грязным. Открыв краны и протянув руку за мылом – совершенно новым, – он заметил кое-что в корзине для мусора.

Из любопытства он подобрал то, что оказалось оберткой от мыла… что само по себе поразило его, ведь он давно привык к неупакованным, квадратным, функциональным кускам мыла. А на обертке было написано:

«ЖАСМИНОВОЕ МЫЛО.

Формула запатентована

«Имперской химической промышленностью»

в 1950 году для всех стран мира».

В тысяча девятьсот пятидесятом году!

Ему не хватило времени, чтобы обдумать значение остального текста, поскольку в дверях объявился все тот же бесстрастный высокий блондин.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он, – но все гости уже собрались к ужину, кроме вас, а солнце давно село.

Торопливо вытерев руки и воспользовавшись безупречно чистым гребнем, лежавшим возле раковины, Вентшлер повернулся, чтобы идти.

– Вы сын хозяев дома? – спросил он.

– Нет, сэр! – несколько озадаченным тоном возразил блондин. – Я младший дворецкий. Прошу следовать за мной.

Вдоль широкой лестничной клетки, выходившей в красиво выложенный кафелем коридор, вниз по выстланной толстым ковром лестнице, вперед к вестибюлю с двойными дверями, из-за которых доносились звуки музыки и оживленной беседы. По пути Вентшлер осматривался в поисках полезной информации, но установить удалось лишь то, что и так было очевидно: хозяин чрезвычайно богат. На стенах висели аккуратно подсвеченные картины, в освещенных нишах виднелись резные скульптуры. Генерал разочарованно отметил, что картины – в основном абстракции – относились к тому виду живописи, который он считал совершенно декадентским, а скульптуры представляли собой смесь африканского примитивизма и современного беспредметного искусства. Однако известно, что даже в коллекции рейхсмаршала Геринга имелись подобные работы, так что…

Младший дворецкий открыл дверь и отошел в сторону. Другой слуга представил генерала именем, которое, по словам Калькгавера, использовали все путешественники во времени:

– Герр Ганс Шмидт!

И Вентшлер вошел, готовясь приветствовать хозяев, и вовремя подавил инстинктивное «Heil Hitler!», ведь повернувшийся к нему с улыбкой мужчина протянул руку для рукопожатия.

Но собравшиеся гости вызвали у него еще больший шок, чем картины. Их было девять: угольно-черный африканец в одеянии своего племени, индианка в сари, мужчина явно китайского происхождения, одна девушка с очень светлыми длинными волосами в платье, едва прикрывавшем грудь, евразийская женщина, смуглый мужчина, похожий на цыгана, юноша лет шестнадцати с курчавыми негроидными волосами и кожей цвета кофе с молоком, женщина с короткими рыжими волосами и со множеством колец на руках, одетая в своего рода пляжную пижаму с открытой спиной, и, наконец, мужчина с ястребиным профилем, протягивавший руку. Приглаженные черные волосы прикрывали лысину у него на голове.

Более того, из радиограммофона, установленного рядом с большим телевизором – экран которого пока оставался темным, – лилась негритянская музыка под названием «свинг»…

Шокированный до глубины души «Шмидт» сделал вид, что все в порядке, и бегло коснулся руки хозяина, не сдержавшись и щелкнув каблуками, что вызвало некоторое недоумение.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – поспешно сказал хозяин. – Я – Якоб Фойерштайн! Позвольте представить вам мою супругу. Дорогая, помнишь, я говорил, что герр Шмидт долгое время провел за границей, да?

С каждой минутой ситуация ухудшалась. Его женой оказалась невысокая хрупкая евразийка, и она с улыбкой подняла руку, ясно давая понять, что он должен поцеловать ее.

– Мой сын Пауль, разумеется, от первого брака…

Юноша широко улыбнулся и твердо пожал генералу руку.

– Герр и фрау Сикелоле из Южной Африки… – Высокий чернокожий мужчина и – невероятно! – великолепная арийская блондинка. – Фрейлейн О’Киф… – Рыжеволосая женщина. – И фрейлейн Дасс… – Женщина в сари, стройная и элегантная, ясно осознающая, что является самой красивой женщиной в комнате… но Вентшлер обладал иммунитетом против подобных реакций. – А также герр Лин и герр Наги! Теперь, когда вы со всеми познакомились, позвольте предложить вам выпить. Франц! – Щелчком пальцев он подозвал дворецкого. – Виски, джин, портвейн, херес – или предпочитаете шампанское?

– Стакан минеральной воды, пожалуйста, – онемевшими губами произнес Вентшлер.

Какой кошмар! Что же пошло не так? Разве может это быть будущим Рейха? Что забыли в этом великолепном доме эти полукровки, эти обезьяны, превосходно владеющие немецким, пусть в их речи и слышится странный акцент? Почему слуги столь явно принадлежат к господствующей расе? И почему блондинка так улыбается и льнет к своему чернокожему мужу? Тошнотворное зрелище!

Если бы не боль в шее, напоминавшая о страшном конце, который ждет его, случись ему раскрыть свою личность, он бы незамедлительно отправился исследовать город. Конечно, сделай он это, то, когда наступило бы время возвращаться, он мог бы очутиться вне таинственного энергетического поля, отвечавшего за его присутствие здесь и возвращение в тысяча девятьсот сорок четвертый – об этом он узнал от Калькгавера, покидая замок…

Нет, он не смел. Он должен подыгрывать, хотя бы ради того, чтобы потом доложить, что в будущем что-то пошло совсем не так, как надо.

– Сигаретку? – предложил юноша по имени Пауль, протягивая картонную выдвижную пачку.

– Спасибо, не курю, – сквозь зубы ответил генерал, и юноша убрал пачку в карман, но Вентшлер, внимательно искавший какие-нибудь зацепки или намеки об этом ужасающем будущем, успел заметить на ней этикетку с изображением бородатого моряка в спасательном круге и надписью: «Плейерз Экспорт». По-английски…

Его мысли отправились в очередной крутой вираж. Где же портрет Гитлера, который должен быть в подобной комнате? Ни единого признака, ни намека на славу Рейха! Газет поблизости не было – он бы жадно ухватился за них, – и книг совсем немного, в основном толстые тома репродукций предметов искусства в роскошном переплете и справочники антикварных коллекций.

Стакан воды генералу подали на серебряном подносе. Дружелюбный Фойерштайн весело болтал, явно желая приободрить незнакомого гостя. Сразу стало ясно, что он продает objets d’art[44] и рассчитывает, что все вокруг разделяют его страсть к ним. Преданность прошлому просматривалась повсюду: в комнате не было ничего хотя бы отдаленного «современного», не считая телевизора и радиограмма, но даже они были замаскированы под антиквариат.

Надо же, какая чудовищная неудача! Очутиться здесь, упустив уникальный шанс собрать информацию и доложить обо всем Калькгаверу, а через него – фюреру!

Но надо максимально использовать малейшие намеки и зацепки, и вот ему как раз выпал такой шанс. Фойерштайн указал Вентшлеру на, казалось бы, совершенно обыкновенную вазу для цветов на низеньком столике с мраморной столешницей.

– Одно из моих последних приобретений, – хвастался он. – Взял за гроши! Предметы двадцатых годов скоро снова войдут в моду, уж поверьте. Не возраст превращает вещь из предмета обихода в ценную покупку, а то, сколько экземпляров осталось, а подобные вещи, естественно, разбивали миллионами.

Воспользовавшись представившейся возможностью, Вентшлер спросил:

– А сколько же лет этой вазе?

Надежда выяснить, какой сейчас год, о чем нельзя было спрашивать напрямую, чтобы не выдать свою личность, тут же оказалась разбита.

– На ней написано, что она создана в тысяча девятьсот двадцать восьмом. – Фойерштайн пожал плечами и, встретившись взглядом с дворецким Францем, продолжал: – А, вижу, подали ужин. Герр Шмидт, не составите компанию моей жене?

Двойные двери в дальнем конце вестибюля отворились, представив взору накрытый стол, дорогое серебро и хрусталь, незажженные свечи, хлеб любопытной плетеной формы и графины с вином. В углу рядом с заставленным кушаньями сервантом ожидала миловидная девушка в платье горничной, снова блондинка.

Вентшлер в немом оцепенении позволил фрау Фойерштайн взять его за руку и проводить к месту в конце стола с правой стороны. Остальные гости последовали за ними и встали за стульями. Горничная подала хозяйке зажженный вощеный фитиль, и та поочередно зажгла каждую свечу. Всего их было семь. Затем погасили электрическое освещение.

Фойерштайн налил бокал вина, встал во главе стола и тепло произнес:

– Конечно, в наше время ритуалы целиком уже не соблюдаются! Но… «Да покинут все сердца меланхолия и страсть, рожденные из тоски и желчи!»

Он пригубил вино, подняв бокал в честь собравшихся, а затем все сели и сразу окунулись в оживленную беседу – все, кроме Вентшлера. Подали паштет из печени с сельдереем и оливками и маленькие хрустящие крекеры. Паштет был вкусный, но чересчур жирный, и он заставил себя высказать мнение хозяйке, которая разговаривала с чернокожим мужчиной, сидевшим по другую сторону от нее.

Улыбаясь, оба ждали, когда он скажет еще что-нибудь.

– А… – Ему в голову пришла безопасная уловка. – А как дела в вашей части света?

– Сейчас очень хорошо, – ответил Сикелоле. – Одно время было трудновато, пока буры не пошли на компромисс, но сейчас запустили программу всеобщего образования, и все весьма довольны. Между прочим, я читаю лекции по моральной философии в Кейптаунском университете.

О таком предмете, как моральная философия, генерал не знал ровным счетом ничего. Не разбирался он и в архитектуре – сфере деятельности ирландки, сидевшей справа от него, – и в психопатологии, на которой специализировалась фрау Дасс, соседка Сикелоле слева. Похоже, она работала консультантом в психиатрической лечебнице. Это совершенно противоречило убеждениям Вентшлера, считавшего, что сумасшедших нужно ликвидировать, если нельзя их заставить выполнять полезные работы.

Однако все остальные с охотой обсуждали эти темы и сотню других, спорили по любому поводу с видом специалистов. Ради всего святого, почему бы не обсудить что-нибудь действительно интересное – прежде всего, недавнюю историю?

Вентшлер держал ухо востро в расчете добыть хоть немного информации и все-таки услышал кое-какие волнующие подробности: о прошлогоднем летнем отпуске в Нью-Йорке, о полете на новом высокоскоростном трансатлантическом самолете, о сравнительных достоинствах автомобилей «Роллс-Ройс» и «Паккард», о чудодейственном лекарстве, полученном из южноамериканского растения и обещающем лечение ранее практически неизлечимых пациентов… И вот сердце Вентшлера подскочило, ибо фрейлейн Дасс наклонилась к фрау Фойерштайн и с ослепительной улыбкой поинтересовалась, не будет ли с ее стороны бестактно попросить включить десятичасовые новости по телевизору, поскольку там должен быть сюжет об этом лекарстве и работе ее больницы.

– И вас там покажут? – с восторгом спросила хозяйка. – Да? Тогда, конечно, мы должны посмотреть! Я прослежу, чтобы мы вовремя отужинали.

На смену паштету пришел рыбный рулет с соусом из хрена, и Вентшлеру удалось скрыть возбуждение. Новостная передача по телевизору! Что может быть лучше!

Расслабившись, он решил, что все же может позволить себе бокал вина, не притупив при этом чувств и не ослабив внимания.

Еще у него появился аппетит, и он сумел насладиться супом с клецками, жареным цыпленком с овощным ассорти и, наконец, яблоками, запеченными с корицей и жженым сахаром. Высокие напольные часы в углу столовой показывали почти десять часов.

Фрау Фойерштайн подала знак мужу и встала.

– Предлагаю выпить кофе и бренди в другой комнате, чтобы иметь возможность увидеть Аниту по телевизору!

По чашкам разлили черный кофе, к нему подали великолепный коньяк, мужчинам предложили сигары, а дамам – сигареты. Вентшлер не обратил на это внимания; его взгляд был прикован к телеэкрану.

Конечно, телевидение было ему знакомо; в конце концов, передатчик в Витцлебене вышел из строя из-за бомбежки всего лишь в прошлом году…

Он поправил себя. Это было в тысяча девятьсот сорок третьем. Не в прошлом году.

И мысль об этом вывела на первый план все то беспокойство, от которого он на время отвлекся. Калькгавер упомянул неподходящие альтернативы; может, это одна из них? Если так, вероятно, кто-то еще, помимо научного подразделения СС, открыл путешествия во времени и его целенаправленно сбили с пути. У него по коже пробежали мурашки. Сама идея о том, чтобы вести войну на поле битвы времени…

Но в этом доме, в этом городе царила совершенно не военная атмосфера! То и дело слышались звуки обычного транспорта, правда, у Вентшлера не было возможности выглянуть в окно. Так или иначе, Фойерштайн, сверившись в часами, включил телевизор.

– Сюжет будет не очень длинный, – извиняющимся тоном сказала фрейлейн Дасс. – Его, наверное, поставили в самом конце, так что, если хотите пока выключить звук…

– Если позволите, – хрипло перебил ее Вентшлер, – я бы посмотрел всю передачу целиком! Как вы знаете, я был за границей и… ну… немного отстал от жизни, поэтому стараюсь не пропускать новости.

И сел обратно на стул. Экран осветился, и на нем появился циферблат, показывающий без нескольких секунд десять часов вечера. И – о чудо из чудес! – в цвете! Белый на синем фоне!

Затем из динамиков полился звон колоколов, и часы сменились многоцветными флагами, а поверх них появилась надпись: «Weltnachrichten – Новости мира».

К вящему раздражению генерала, даты не было.

Вдруг Вентшлер стиснул бокал с такой силой, что чуть не расколол его. Он видел звездно-полосатый флаг, британский «Юнион Джек», французский триколор и сотню других.

Но где же черная свастика Рейха на бело-красном фоне?

Пока он пытался убедить себя, что ее просто не видно из-за названия, закадровый голос начал перечислять темы сегодняшних сюжетов: паневропейская конференция по поводу отмены виз для поездок в разные страны; торговое соглашение с Бразилией, подписанное в Рио; новый рекорд воздушной скорости; гастроли казачьего ансамбля песни и пляски; прорыв в психиатрии («Это про нас!» – взволнованно воскликнула фрейлейн Дасс); и новости спорта, в том числе съемки бейсбольного матча между Канадой и Бельгией на чемпионате на крытом стадионе.

Бейсбол???

Кипя от злости, покрытый испариной генерал, вынужденный внешне сохранять самообладание, смотрел тривиальную чушь, сменявшую друг друга на экране: в основном разговоры чиновников, обменивавшихся формальными клише на разных языках, с комментариями по-немецки. Ни одного человека в военной форме, сплошь гражданские. Потом на экране промелькнула белая точка, самолет на большой высоте. После этого показали инженеров, осматривающих самолет как с обычными, так и с реверсивными пропеллерами, до того похожий на все еще секретный «Dornier Do335» из его времени, что Вентшлер едва подавил восклицание ужаса… но это был шведский дизайн, первый летательный аппарат, преодолевший скорость звука.

Затем показали танцоров, и – какой кошмар! – выступали они на красном фоне с гигантской золотой эмблемой серпа и молота!

– Герр Шмидт! – прошептал рядом с ним Фойерштайн. – С вами все в порядке?

– Все хорошо! – выдавил генерал.

Неправда. Он ощущал спазмы в животе, и очень скоро ему придется покинуть комнату, но он не собирался пропускать ни секунды этого шокирующего выпуска новостей.

– А теперь наш научный корреспондент расскажет о потрясающем новом методе лечения душевнобольных. Интервью, которое вы увидите, было снято сегодня в Национальной больнице для душевнобольных с криминальными наклонностями.

Виды большого современного здания: персонал сопровождает мужчин и женщин в похожих на пижаму формах; просторные покои, по двадцать коек у стены; затем три человека, сидящие вокруг стола, – фрейлейн Дасс, невысокий нервный мужчина, похожий на армянина, и чернокожий мужчина, говоривший с сильным американским акцентом.

Американец???

За кадром корреспондент спрашивал о новом замечательном препарате, а невысокий нервный мужчина, периодически пользуясь подсказками коллег, объяснял, как теперь можно вылечить ранее неизлечимую манию величия, паранойю и обсессивное поведение.

– Насколько я знаю, у вас уже был один по-настоящему успешный случай, – наконец сказал корреспондент. Все трое гордо улыбнулись.

На экране возник человек, которого Вентшлер узнал. Старше – значительно старше, с седыми волосами – и намного стройнее, но совершенно точно он, в темной форме и кепке на фоне археологических экспонатов. Явно музейный экскурсовод; не менее явно – Герман Геринг…

К горлу Вентшлера подкатила желчь. На экран тем временем вернулось трио за столом.

– Да, он уже три месяца работает в Государственном музее, – говорил чернокожий мужчина, – и никаких признаков рецидива. Конечно, придется еще некоторое время продолжать терапию, но он замечательно адаптируется. Мы и в случае Геббельса питаем кое-какие надежды.

– А архипреступник? – спросил корреспондент.

Все трое пожали плечами. Фрейлейн Дасс сказала:

– Ну, конечно, его бред так долго поддерживался всеми, кто подчинялся его безумным приказам… но даже в его случае мы еще не до конца оставили надежду.

– Большое вам спасибо.

Назад к флагам и закадровому голосу:

– А теперь новости спорта…

Для Вентшлера это было уже слишком. У него закружилась голова и свело внутренности. Поднявшись, изо всех сил стараясь не утратить внешний самоконтроль, он вопросительно взглянул на Фойерштайна.

Угадав, в чем дело, хозяин жестом подозвал Франца.

Ровным шагом, приведшим генерала в бешенство, высокий ариец – господи, слуга, слуга на побегушках у этого выводка жидов, ниггеров и бог знает каких полукровок! – проводил Вентшлера в уборную в дальнем конце коридора. Генерал так торопился, что успел лишь захлопнуть, но не запереть дверь, прежде чем спустил штаны и дал волю потоку вонючей жидкости.

Когда же его заберут назад в его собственное время? Он этого больше не вынесет! Это пытка страшнее наихудшего ночного кошмара!

Постепенно ему полегчало. Послышалась веселая мелодия; хлопнули двери, и, судя по звукам, гости вышли танцевать на выложенном плиткой полу вестибюля, более подходящего, нежели ковры в других виденных им комнатах. Он вдруг представил, как они заходят сюда, и поспешно схватил туалетную бумагу, скрытую в белом пластиковом дозаторе.

Лишь вытянув и оторвав два куска, он заметил, что на них, как и на всем остальном рулоне, был штамп – единственная свастика, которую он видел за все время пребывания здесь.

Тогда-то он достиг точки кипения. Он закричал. Вошли дворецкий и его помощник и быстрым, бесстрастным удушающим движением лишили его сознания.

– Затем, – продолжал мистер Секретт, – ему сделали усыпляющую инъекцию и на оснащенной цепями противоскольжения машине отвезли к покрытому глубокими трещинами леднику. Оттуда его отнесли – Франц и его ассистент работали спасателями в горах, так что вес им был нипочем, – метров на двести вверх и бросили на удобном порожке. К рассвету все кончилось: тщательно смонтированный выпуск новостей с кадрами из научно-фантастического фильма, который никто не видел, потому что с началом войны съемки пришлось прекратить, обертка от мыла, все мелкие издевательские детали и последний оглушительный удар – все было уничтожено, а актеры вернулись к обычной жизни. Конечно, они не были профессионалами. Так, обычные люди, у которых было почти так же много причин ненавидеть нацистов, как у того, кто назвался Фойерштайном, но далеко не так много денег. Все представление обошлось ему в миллион фунтов, не меньше. Только представьте, сколько ему пришлось дать взяток! Но это была весьма справедливая расплата за то, что по приказу Вентшлера сотворили с его родителями, а кое-какие детали кажутся мне просто блестящими…

В кафе, кроме нас, уже никого не осталось, и персонал начал явно на что-то намекать. Но, даже когда мистер Секретт замолчал, я не мог пошевелиться и сидел в оцепенении. Он начал собираться первым.

– Что ж, старик, – сказал он, глядя на часы, – вижу, у меня осталось всего несколько минут, чтобы успеть на автобус в Базель. Сегодня лечу домой, пора снова за работу.

– Постойте! – воскликнул я. – Кто на самом деле этот Фойерштайн?

– Неужели вы всерьез полагаете, что я вам это скажу! Так или иначе, он уже мертв.

– Ох, ну, замечательно! – вскричал я. Я-то надеялся разыскать его и взять интервью, но эти мечты растаяли, как дым. – Тогда как вы докажете, что с Вентшлером произошло именно это?

– Совершенно никак, старик! Я же сказал: все, что могло их выдать, уничтожено. Хотя прогноз погоды обещал снегопад, все равно Вентшлера могли найти живым, а похищение немецкого офицера – не мелкое преступление, особенно при том, что Швейцария в войне не участвовала.

– Значит, это действительно произошло в Швейцарии?

– Где же еще? Как я говорил, он видел, что затемнения нет, и слышал звуки обычного гражданского транспорта, проезжавшего мимо дома. Это невозможно было подделать.

– Так как, ради всего святого, вы узнали об этом?

Мистер Секретт собирал вещи, намереваясь встать. На мгновение на лице у него появилось странное, задумчивое выражение.

– Позднее, – едва ли не с неохотой сказал он, – я… скажем так… завел близкую дружбу кое с кем из участников. Мы говорили друг с другом свободнее, чем я когда-либо говорил с кем-либо еще… но это дело прошлое, а меня ждет автобус. Прощайте, дружище, до встречи в Лондоне!

И направился к двери.

С десяток вопросов у меня в голове боролись за право быть высказанными, но я знал, что не стоит пытаться задержать его. Однако по тому, как он вел себя, было ясно, что ему еще есть что сказать, как часто бывало и раньше.

Я оказался прав. Он развернулся и торопливо зашагал назад. Вид у него был взволнованным.

– Кстати, старик, – тихо сказал он, – я не имел в виду, что не могу свободно говорить с вами! Разумеется, могу, а людей, про которых я с уверенностью это говорю, чертовски мало, я вас уверяю. Приходите повидаться, когда выпадет случай, или пригласите меня в гости. Вы ведь знаете, как я это ценю, да?

Я заставил себя кивнуть и улыбнуться, а он схватил меня за руку, горячо пожал ее и на сей раз действительно ушел. До следующей встречи.

Что такого я, черт подери, натворил, чтобы на мою голову свалился мистер Секретт?