в коробку заполз и газеты шуршат

изморось на камне… свечу погасил…

как тепло и влажно в материнском чреве

красное в пакете – согреюсь изнутри

встречала махала крылом опахала

глядя из рая и негр нарисованный

падают розы когда запрокинутый

в кожаных диванах Лувра тишина

так всю зиму грелся на решетке метро

треснувшею фреской небритое лицо

ночью на скамейке нога как будто в гипсе

прощай ты улетаешь в мурашках и цветах

здесь всюду ангелочки высоких переплетов

столько стульев… кашель… спящие кругом

дождь и мрак пронизывает – будто сумасшедшие

проносятся машины – и Сена поднялась

на опушке парка камень спит без памяти

плещется все ближе – где-то у щеки

желтая как пиво казарму затопила

а ведь были лучшие мадам ученики

оттого что черный стеклами парадного

медный колокольчик за полночь швейцар

и когда ладонью снизу вверх от ягодиц

не дает ложбинка девушке уснуть

а когда дождались жалюзи и кровли

посыпались стекла – стреляет и спит —

из машины валится весь от крови мокрый

трудно просыпаться дымясь на мостовой

города и годы темные как воды

свесился спишь – головою в Париж

наклоняясь светится Эйфелева мама

и не понимаешь что с нее летишь