Обречен на человеческое. Видел, как только что пойманные карпы, скользкие, толстые, плещутся в ведре, какие-то совершенно невыразимо живые, сверкающие боками, стараются выпрыгнуть из тесного жестяного вместилища. И ходят там как заведенные. Какое ужасно тесное место! Уйди, сосед, уйди! – вот, может быть, что ими движет.

Как выпрыгнуть, выскользнуть, уйти? В метро на рельсы? Видел я, как двое схватились на перроне нью-йоркской подземки. Поезд уже нарастал – два огня из черной дыры. А они все гнули друг друга туда – герой уже свисал головой (тоже расчет режиссера). Как вдруг и естественно – злодей был повержен на рельсы. И сам, теперь уже сам – лицо, искаженное ужасом – ширится свет на кафеле – ветер навстречу, буря – грохот, немыслимая тишина с воем и визгом – прыгнула фреска: какой-то ребенок на потолке…

Нет, не понимая, что ему посчастливилось параллельно родиться и прожить половину жизни, шел по заснеженной улице, размышляя о зле и добре. На улице было достаточно просторно, и прохожие не мешали ему продолжать жить.

Отсюда читатель может сделать вывод, что все случайности, неожиданности, вроде того, что встретились и поженились, – это все эпизоды пьесы, действие которой происходит по схеме наоборот.

Время и место действия далеко не едины – и даже не в одной отдельно выхваченной из контекста жизни.