Люблю я спускаться в метро. Какой-то присущий ему запах, и дует из тоннеля по-особенному. Свежестью – или мне кажется? Не знаю, замечал ли кто, поезд приближается, как торнадо. Сначала содрогание рельс и далекий подземный гул, затем из черной дыры сильно ударит воздух, и наконец мы видим «два ярких глаза набегающих».

На разных линиях и даже на отдельных станциях пассажиры, вырастая до многоликой толпы или истаивая до редких притулившихся в углу, имеют различную окраску. С вокзалов текут дачные, областные, провинциальные потоки, а то просто деревня с мешками, полосатыми тюками ввалится – и поезд полон через край, причем все толкаются немилосердно, верно, от испуга и непривычки, и все куда-то едут, в одну сторону и далеко.

На иное лицо – женское – приятно смотреть. Да я не приглядываюсь. Люди, заполняющие вагон – сидящие стоящие, часто имеют одну физиономию, ярко выраженную. И пахнет одна толпа французскими духами, другая – коровником. А солдаты – паленым сукном и солидолом (такой густой мазью для кирзы).

Но и по времени, начиная с раннего утра, течет разная человечья начинка. Это вам любой работник на эскалаторе скажет.

Я обычно езжу на работу, когда вокруг – служащие, учащиеся, военные. И в этот раз не то чтобы тесно стояли, но в общем все было занято.

Первое, что заметил, была смятая пачка «Беломора», брошенная на полу вагона. Сейчас редко кто курит папиросы «Беломорканал», наша бывшая домработница, например. Но ей уже под девяносто, во всяком случае, восемьдесят с длинным хвостиком.

И вот вижу яснее ясного: у задних дверей неподалеку двое лежат, в черных драных ватниках, вытянув ноги в рабочих разбитых бутсах такими култышками – и пол под ними мокрый, черный, как будто из какого-то давнего времени проявился, как в котельной. И освещение: полутемно в вагоне – это бывает, а над этими двумя мерещится скудный синеватый свет откуда-то сверху – странная картина в движущемся вагоне. Бомжи? Нищие? Не похоже. Не принадлежат они этому времени – и всё. Вот что я почувствовал.

Один лежит навзничь, под седеющую по-тюремному остриженную голову подложена засаленная котомка. Глаза закрыты, виски впалые, видно, что – без сознания, дышит редко с хрипом, время от времени стонет, мычит от боли. Левая рука непроизвольно двигается от живота к виску – и обратно, дергается, как у кузнечика. Жалкая нелепость.

– Арсений! – зовет его сокамерник, склоняясь над ним. – Арсений!.. Врача! – вдруг закричал он. – Человек умирает! Врача, сволочи! У него же кровоизлияние! Старшина! Хотя бы воды…

С трудом поднялся, молодой, видно, очень исхудалый, и с необычайной энергией стал колотить обеими руками в обшитую железом дверь, которая нарисовалась и уплотнилась в середине вагона. Поезд, как нарочно, застучал громче, громче, заметно прибавил хода в тоннеле.

Публика с другой стороны призрачной двери ничего не слышала, двое неторопливо переговаривались, за окнами гудело и брякало, но пожилая дама в давно вышедшем из моды каракуле и шапочке пирожком как будто что-то услышала. Она стала озираться и быстро-быстро спрашивать – ни у кого в частности:

– Что случилось? Кому-то нехорошо? Кому? Где? Что? Товарищи, обратите внимание…

Окружающие равнодушно и неодобрительно отворачивались. Пожилая дама густо покраснела и двинулась к выходу. Но я-то видел и слышал. Не верь своим глазам! Да и не бывает, чтобы вот так! Хотя чего сегодня не бывает!

Седой, лежащий на полу камеры, постепенно затих и вдруг внятно проговорил как продекламировал в наступившей для него гулкой тишине: – И давно мечтаю о себе… О веселом маленьком кадете… Ездившем в Лефортово на «Б»…

– Аркадий, это я – Иннокентий… Помните? Мы еще в Харбине через улицу жили, Иннокентий – брат Сони, помните меня? – лихорадочно бормотал молодой.

Глаза седого были закрыты. Тихо и раздельно он продолжал: – В мой родной Второй кадетский, помню, ездил с Арбата еще на конке по Покровке, мимо Константиновского Межевого института, мимо Елизаветинского женского, по мосту через Яузу и наконец мимо корпусов Первого кадетского корпуса…

Внезапно умирающий дернул головой, из уголка рта потекла черная струйка крови – затих. И сразу стал, как мешок с песком на полу вагона. Заскрежетал засов отпираемой двери и показалась лохматая голова солдата. Со сна он потирал смятую щеку.

– Держи, – сквозь полуоткрытую дверь протянул алюминиевую кружку, из почернелой плеснулась вода. – Господи, да он вроде кончился… Что ж ты раньше молчал?.. Старшине доложить… – и солдат испуганно перекрестился.

Вагон слегка покачивало. Там, далеко – не достать, в углу вагона, не обращая внимания на всех нас, вообще из другой эпохи, толпящихся вокруг и думающих о своем, двое – солдат и заключенный – в растерянности стояли над покойником. Рядом на полу по-прежнему белела мятая пачка «Беломора». И было так еще далеко до конца века, до всей этой смуты, деловитости, развязности, ироничности и вольности.

Поезд подходил к станции. Пассажиры, переступая через мертвого, так, во всяком случае, мне казалось, спешили на свет белого мрамора. И мне надо было выходить. Я обогнул стоящего зека и сам не знаю зачем поднял с пола пустую затоптанную пачку.

– Вы сейчас выходите? – спросил какого-то военного впереди.

С перрона смотрел, как двинулись, замелькали окна. И поезд быстро увез в черную дыру мою другую реальность или больное воображение, это уж как хотите. Какая-то щемящая сердце линия пролегла сквозь все эти годы, сквозь Россию, весь век – насквозь. И маленький кадетик, там наверху, всё едет с Арбата на конке – через Тверской по Страстному и выше через Рождественский бульвар… и дальше, дальше к Сретенке, к Чистым прудам… Черные липы почти облетели. Размахнув вертушкой-калиткой в ограде литого орнамента с орлами, ветер погнал вороха розовой и лимонной листвы, скользко проблескивают рельсы. ОСТОРОЖНО, ЮЗ.