Он опаздывал на целых три часа, этот большой лионский дилижанс, и, если принять во внимание, что дороги свободны и расчищены, это было по меньшей мере странно. Дело происходило в старой гостинице в Труа, носившей название «Tigre Jaune», или «Желтый тигр», прохладным летним вечером. Жаркий солнечный день подошел к концу, и мы – то есть хозяйка гостиницы и я – смотрели вниз с галереи, обегавшей двор, рассуждая, что же могло послужить причиной задержки большого лионского дилижанса.

Во дворе мсье Ле Беф ждал момента, когда нужно будет вывести на смену свежих, вычищенных до блеска коней, и во весь голос развивал свое мнение: не иначе как виновато это casse-cou – casse cou damné[11]. Сам-то он просто уверен, что большой дилижанс в эту минуту лежит в глубоком овраге. Все помнят крутой холм на предпоследнем перегоне, а потом сразу же резкий поворот дороги? Вот там рядом как раз и есть это мерзкое место, у самого поворота; и если этот подлец кучер не сдерживал их хорошенько (а они тянут поводья, как три тысячи чертей) или если он хоть чуть-чуть gris[12], то есть опрокинул стаканчик-другой, большой дилижанс непременно постигло несчастье. Черт! Ему ли не знать? Разве не его кони ринулись однажды субботним вечером именно туда? (Свидетели многозначительно пересмеиваются.)

Один из помощников мсье Ле Бефа, вполне разделяя его мнение, уверял, что виноват здесь наверняка Гренгуар. Он так и знал, что от этого коня добра ждать нечего. Поверьте ему на слово, что Гренгуар, который ко всему прочему и хвост держит таким манером, как ни одно приличное четвероногое; вся беда от Гренгуара. Либо он закусил удила, либо чего-то перепугался, либо бросился на землю, но так или иначе перевернул большой лионский дилижанс.

Стоявшие кругом, все в синих куртках со сверкающими черными поясами, громко опровергали эту теорию, посчитав ее слишком суровой по отношению к Гренгуару и кучеру. Peste![13] Конь, в сущности, неплох. С норовом, ничего не скажешь, но вообще-то совсем неплох. Да и Пепен, кучер, известен как человек приличный, а рюмочку может пустить только в выходной день.

Дискуссия разгоралась, у ворот и около дома спорщиков слушали любопытствующие. Собралась небольшая толпа, и оттуда до галереи долетал шум спора вперемежку с перекрестным огнем взаимных опровержений и полновесных проклятий, сочных ругательств и божбы.

Хозяйка некоторое время молча прислушивалась, затем, с улыбкой повернувшись ко мне, сказала:

– Что бы там ни говорили эти парни, дилижанс сейчас приедет. Я не беспокоюсь за него.

– Вы, кажется, говорили, что ждете постояльцев?

– Да, мсье, доброго, милого мсье Лемуэна с матерью и красавицей невестой. Трех постояльцев. Боже! Я совсем забыла про золотые комнаты! Фаншонетта! Фаншонетта!

Тут стеклянная дверь напротив нас тихонько приоткрылась, и изящная фигурка в яркой юбке и корсаже и маленьком кружевном чепце с лентами появилась на галерее, словно сошла с картин Ланкри. Это была Фаншонетта, а дверь вела в золотые комнаты. Девушка приветствовала меня, незнакомца, глубоким реверансом. Она сказала, что как раз заканчивает готовить золотые комнаты, стирает налетевшую днем пыль с зеркал и фарфоровых статуэток. Мсье Лемуэн приехав, увидит, что все сияет чистотой, как в его собственном chateau[14]. С этими словами набросок Ланкри, присев в реверансе, быстро исчез за стеклянной дверью.

– Как выясняется, у мсье Лемуэна множество друзей, – обратился я к хозяйке.

– Неудивительно, мсье, – отвечала она, – ведь он такой милый добросердечный человек, пусть бы только этот гадкий брат оставил его в покое.

– А в чем дело? – спросил я, начиная испытывать интерес к мсье Лемуэну. – Что это за брат?

– Они сводные братья, – сказала хозяйка. – И он – самое низкое, лишенное всякой совести чудовище, какое когда-либо появлялось земле. Собственный отец отобрал у него все состояние и передал мсье Лемуэну. А мсье Лемуэн сам позаботился о брате. Боже, да еще как! Но тот потратил все, что имел, и теперь скитается по миру, как бродяга. Обстоятельства и вправду удивительные, – продолжала хозяйка, – если вспомнить, что мсье Лемуэн не сын ему (мадам была уже раньше замужем), а этот подлый мсье Шарль – его собственный сын. Но никто не в силах выносить его, даже родной отец.

– Именно этого мсье Лемуэна вы ждете сегодня вечером?

– Да, – подтвердила она, – в сопровождении матери, холодной, надменной женщины, которая всегда путешествует с ним вместе, и кузины, на которой он женится, как только позволит пошатнувшееся здоровье. Voilà tout![15] Вот вам и вся история! Сможете ли вы извинить меня, если я ненадолго покину вас!

В последние несколько минут нашей беседы я заметил, что стеклянная дверь справа чуть приоткрылась и стало видно господина, лениво цедившего вино и курившего послеобеденную сигару. Прохладный вечерний ветерок манил выйти, и господин с сигарой отодвинул стоявший перед ним золоченый столик и неторопливо направился к галерее, продолжая курить. С губ его, над которыми топорщились соломенного цвета усы, не сходила слащавая улыбка, а кроме того, он постоянно держал руки в карманах брюк, отчего те казались широкими, как турецкие шальвары. Какое-то время он смотрел вниз, во двор, с неизменной улыбкой прислушиваясь к разгоревшемуся спору, затем медленно двинулся к тому месту, где стоял я, и, низко поклонившись, спросил, не буду ли я так любезен и великодушен, чтобы позволить ему прикурить сигару. Он был так неловок, что дал своей сигаре потухнуть. Просто удивительно, ведь я видел, как минуту назад он с самым таинственным видом потихоньку погасил сигару об стену. Теперь мне стало понятно зачем. Он гораздо больше расположил бы меня к себе, если бы открыто, без всяких уловок высказал желание познакомиться. Приятный вечерок, заметил он, усердно раскуривая сигару. Он полагает, что я тоже жду прибытия большого дилижанса. Нет? Соблаговолю ли я простить ему ошибку? Ведь в пропыленной гостинице, кажется, все до единого проявляют удивительный интерес к передвижению этой махины.

– Эти господа, – добавил он, глядя с презрительной улыбкой вниз, – находят удовольствие в таких разговорах. Бедняги! Не знают других развлечений, ха-ха! – Смех его был неприятен – слащав и неискренен. – Вы давно здесь? – продолжал он. – Я уже два дня.

– Я приехал только сегодня вечером, – довольно сухо ответил я.

– Два дня. Поверьте мне, два убийственно долгих дня. Да я не протянул бы здесь и четырех часов, если бы не вон та малышка – Фаншонетта. Настоящая нимфа.

Я подумал, что манеры этого господина мне настолько не по вкусу, что впору повернуться и уйти к себе в комнату, как вдруг послышался далекий стук колес и слабый звон колокольчика.

– Слушайте! – сказал он. – Вот он едет, дилижанс la désirée, la bien aimée![16] Посмотрите, эти парни внизу пришли в полный восторг!

Поразительно, какое презрение вызывали у него толпившиеся во дворе люди! Они же тем временем все двинулись к въездным воротам, так что не оставалось сомнений в том, что дилижанс появился. Мощные удары копыт, сотрясавшие двери из толстых досок, и ржание служили знаком, что свежая подстава лошадей тоже знает о прибытии дилижанса и в нетерпении ждет, когда ее выведут. Сама хозяйка издалека услышала шум и теперь спешила из своей комнаты по широкой лестнице во двор. Внезапно по всему дому распахнулись решетчатые окна и отовсюду высунулись любопытные лица; люди напряженно вслушивались. Шум приближался, звон колокольчиков превратился в переливчатую мелодию; слышался мощный цокот копыт, веселые крики кучера, подбодрявшего лошадей, время от времени он дул в рожок: затем совсем близко звон и тяжелый топот смешался с глухим стуком. Толпившиеся в воротах люди вдруг разделились на две части, и в проходе появились две покрытые пылью крепкие лошади, причем у правой, превосходной буланой масти, на задней ноге было большое черное пятно. Вне всякого сомнения, это был Гренгуар, не посрамивший своего доброго имени, и мсье Ле Беф торжествующе указывал на него пальцем. За Гренгуаром и его парой появились еще два мощных коня, упряжь четверки была разукрашена красными и синими кисточками. А вслед за ними, покачиваясь, в ворота въехала движущаяся гора, путешествовавшая от самого Лиона, покрытая белой дорожной пылью. Большой кусок парусины прикрывал багаж, громоздившийся на крыше экипажа, тоже запорошенный пылью; множество лиц смотрело с империала и из окон дилижанса; лица казались нездоровыми и усталыми, выбеленные, как мукою, каждое своей порцией пыли. Посреди двора экипаж резко остановился. Отворились двери, появились приставные лесенки, люди в синих куртках с начищенными до блеска поясами полезли на крышу дилижанса снимать багаж. Тут же вывели четырех свежих лошадей, которые не сразу дали запрячь себя, перебирая ногами и чуть не сбивая с ног заглядевшихся на них зевак.

Но вот из дилижанса спустился в простертые к нему руки самой хозяйки, готовые подхватить его, высокий, чуть сутулый мужчина болезненного вида. Он казался слабым, но шел довольно бодро, опираясь на руку исполненной достоинства дамы в черном, надменно глядевшей на окружающих. С ними вместе сошла красивая белокурая девушка, в которой я тотчас признал будущую невесту. Я наблюдал за ними, перегнувшись через балюстраду.

Тут разыгралась прелюбопытная сцена. Господин с соломенными усами все улыбался, как бы предвкушая нечто забавное. Но когда молодой человек с двумя дамами начали подниматься по деревянной лестнице, он отшвырнул сигару и принялся лениво спускаться им навстречу.

– Дражайший братец, – произнес он, вытягивая руку из глубочайшего кармана. – Soyez le bienvenu![17] Я счастлив видеть тебя здоровым и отдохнувшим. Но путешествие, должно быть, чертовски утомило тебя.

Глаза высокой дамы вспыхнули огнем, она шагнула вперед, чтобы загородить сына.

– Уходите! Retirez-vous infâme![18] – воскликнула она. – Что вам здесь нужно? Как вы посмели явиться сюда?

– Дражайшая мадам, – ответил он, низко кланяясь. – Примите мои смиренные извинения, но мне хотелось бы поговорить наедине с моим дорогим братом, который, кстати, насколько я вижу, вновь в добром здравии. Я провел здесь два дня – целых два дня! – в ожидании этого радостного часа.

– Уходите немедленно! – проговорила высокая дама, трепеща от гнева. – Неужели никто не может прогнать отсюда этого негодяя! Messieurs! Messieurs! Умоляю вас, заставьте его уйти!

Кругом начали собираться люди в куртках, которым наша хозяйка в волнении излагала всю историю, взывая к их чувствам. Слушатели сочли, что дело вопиющее, и мсье Ле Беф предложил прибегнуть к физическому воздействию. Но мсье Лемуэн мягко отвел мать в сторону.

– Дорогая матушка, – сказал он, – давайте выслушаем, что он скажет. Он не может причинить нам вреда.

– Благодарение Богу, нет, – ответила она. – Мы не в его власти. Но тебе не следует разговаривать с ним, сын мой.

Все это время господин со светлыми усами стоял прислонясь спиной к перилам и наблюдал за ними, молча улыбаясь.

– Ну, братец, – произнес он наконец, – ты видишь, мадам – благородная, религиозная женщина – хочет затеять ссору. Оставим ребячество. Я приехал издалека, чтобы поговорить с тобой, и странно было бы ждать, что я откажусь от разговора из-за подобных капризов! Дай мне полчаса – всего полчаса. Мадам может присутствовать при этом. Как и мадемуазель, если ей это покажется интересным.

Молодой человек повернулся к надменной даме.

– Звучит вполне разумно, – заметил он, – нам лучше выслушать, что он скажет. Хорошо, приходи в мой номер, в золотые комнаты, через час. Но имей в виду – это в последний раз.

– С превеликим удовольствием, – ответил его собеседник и низко поклонился. – Больше я не побеспокою вас. Кстати, примите мои поздравления, мадемуазель – настоящая красавица. Засим – au revoir[19], увидимся через час.

Он снял шляпу, когда они оказались рядом с ним, затем направился вниз по лестнице и пошел по двору, равнодушно минуя стоявших там людей в синих куртках.

– Не стойте на дороге, молодцы, – произнес он холодно, отодвигая в сторону мсье Ле Бефа, – это портит все удовольствие от прогулки. Затем он зажег сигару и беспечно зашагал по дороге. Стеклянные двери в золотые комнаты были открыты настежь, позволяя разглядеть их затейливо украшенную зеркалами и ситцевыми занавесями внутренность. Новые постояльцы вошли, предводительствуемые хозяйкой, она выдвинула кресло для мсье Лемуэна, и он тут же опустился в него. Хозяйка держала совет с Фаншонеттой на другом конце комнаты (ситцевые занавеси и зеркала в стиле Людовика XV как нельзя более подходили к фигурке с картины Ланкри), и, пока стеклянные двери тихо закрывались, я видел, как над мсье Лемуэном нежно склонилась кузина. Он ласково глядел ей в глаза.

Спустя час большой дилижанс отправился в путь, опасно наклоняясь в воротах; люди в синих куртках – их дневной труд был окончен – разошлись, двор опустел. Вскоре неторопливой походкой вернулся незнакомец, руки еще глубже засунуты в карманы, – как раз к назначенному времени. У подножия лестницы он остановился и громко позвал Фаншонетту:

– Сбегай быстренько, ma petite[20], и узнай, не соблаговолят ли они принять меня.

Вскоре, ступая легко и быстро, вернулась Фаншонетта и сообщила, что мсье ждут – не будет ли он добр последовать за нею?

– В таком случае вперед, mignonne[21]! – воскликнул он, поднялся лестнице, повернул к золотым комнатам, резко распахнул дверь и вошел, а стеклянные двери еще долго качались, дребезжа.

Наша хозяйка рассказала мне впоследствии, что, проходя мимо, слышала голоса яростно ссорившихся незнакомца и матери мсье Лемуэна. Ей часто доводилось слышать, что в этой семье была какая-то тягостная тайна – некий скелет в шкафу. Очевидно, незнакомец собирался огласить эту тайну всему свету.

– О, это был lâche-lâche[22], – несколько раз повторила хозяйка с негодованием.

Внимание всех в «Желтом тигре» было приковано к золотым комнатам. Все понимали, что за столкновением этих людей кроется некая тайна. Даже Фаншонетта не утерпела и несколько раз прошла мимо дверей, ловя, без сомнения, обрывки разговора. Я тоже испытывал непреодолимое желание подойти поближе, но сумел противостоять ему. Гораздо полезнее в такой прохладный, свежий вечер неторопливо дойти до деревни, расстояние до которой не превышало мили.

Эта вечерняя прогулка в деревню оказалась чрезвычайно приятной. Идти надо было по тропинкам через тенистые заросли. Дорога, которую мне показал приветливый крестьянин, шла наискось по полю, через бревенчатые мостки и по небольшой роще, уединенной и манящей. Сразу же за рощей стояла сельская церковь старинной постройки, постаревшая от времени и замшелая. Дверь в церковь была открыта. Я глянул и увидел кюре на высоких ступенях алтаря, рассказывавшего большой группе детей о первом причастии или еще о чем-то столь же важном. Кюре казался мягким и бесконечно терпеливым, а его юная паства жадно внимала каждому слову. Я простоял снаружи, на крыльце, довольно долго, прислушиваясь и разглядывая убранство церкви, она была украшена множеством венков из белых роз, возможно, в преддверии какого-то праздника.

Было гораздо больше десяти, когда я очутился у дверей старого «Желтого тигра». Весь дом погружался в ночной сон; то здесь, то там в окнах гасли огни. Мсье Ле Беф со своими подручными давно ушли, а когда я входил в гостиницу, навстречу мне спускался по лестнице слуга с огромной связкой ключей, направлявшийся запереть все на ночь. Дневные труды были окончены, и добрым христианам настала пора ложиться спать. Поэтому я взял лампу и прямиком отправился в маленькую комнату с альковом, где мне предстояло провести ночь. Я оставил лампу гореть на столе, это весьма удобно в незнакомом месте.

Я проснулся, наверное, часа в два ночи. Лампа моя почти догорела, и над ней струйкой поднималась к потолку копоть. Было холодно и неуютно, и я сразу понял, что, прежде чем уснуть, придется долго ворочаться с боку на бок. Я тут же смирился с перспективой бессонницы и тихо ждал, когда начнется утренняя суматоха.

Хотя лампа погасла, в комнате было довольно светло; свет проникал сквозь стеклянную дверь с тонкой муслиновой занавеской. Луна стояла высоко, и каждый уголок моей комнаты был освещен, как днем. Я лежал в алькове, повернувшись лицом к двери, и мог бы поручиться, что двор залит широкой полосой лунного света, как и галерея вдоль здания (так я размышлял, стараясь скоротать время), и у тех, кто спит, сердце начинает биться сильнее. Часы на камине пробили три – значит, я пролежал без сна около часа. Я думал о том, как порою изумительно звучат колокола, которые можно обнаружить в затерянных в глуши деревушках, и вдруг на галерее что-то заскрипело, – возможно, половицы под чьими-то легкими шагами. Ночь выдалась тихая, и сомнений быть не могло: с галереи доносился легкий скрип. В тот же момент Эркюль, огромный белый пес, которого на ночь привязывали к крыльцу, завыл протяжно и печально. Тут скрип внезапно смолк.

Спустя какое-то время он послышался вновь, раздаваясь все ближе и ближе. Мое любопытство усиливалось. Вдруг я заметил, как за дверью промелькнула большая тень – тень, принадлежащая мужчине. Что бы это значило? Кто тайно разгуливает здесь по ночам? Может быть, сторож, которого хозяйка наняла присматривать за домом? Может быть, чужой человек с самыми беззаконными намерениями? Я быстро вскочил, подбежал к двери и выглянул. Нигде никого, галерея совершенно безлюдна. Двор внизу, в точности, как я предполагал, залит светом. Причудливые тени ложатся от перил, а пространство под галереей походит на таинственную темную пещеру. Эркюль все еще тянул свою жалобную песню, – видно, что-то тревожило его сны. Но, как я уже сказал, нигде не было ничего похожего на человека, и, понаблюдав немного эту мирную сцену, я потихоньку закрыл дверь, не забыв запереть ее, и вернулся в постель.

Наутро шестичасовой дилижанс должен был забрать меня у въездных ворот. Только я закрыл глаза, как вдруг послышался хриплый голос, окликавший меня, и нетерпеливый стук в дверь.

– Что вам надо? – спросил я сонно.

– Дилижанс, мсье! Он спускается с холма. Поторопитесь.

Я поспешно вскочил и мигом оделся. Заботливая хозяйка приготовила чашечку кофе (через два-три часа большой дилижанс сделает остановку на завтрак), которую я допил как раз к тому времени, как звуки рожка послышались у самых ворот. Я следовал за Ле Бефом, тащившим на плече мой багаж. Внезапно раздался пронзительный крик, исполненный такой муки, что все, кто был здесь, обернулись и кинулись назад. На галерее мать мсье Лемуэна, в чем-то светлом, перегнулась через перила, простирая вперед руки. Там же находилась наша хозяйка, которая изо всех сил удерживала белокурую девушку, чтобы та не вошла в комнату мсье Лемуэна. Фаншонетта, закрывая лицо руками, бежала по галерее с безумным видом, крича:

– Au secours! Au secours![23]

В минуту мы оказались у дверей в комнату.

– Какое несчастье! – восклицала хозяйка. – Не входите! Не входите!

Я сразу понял, о каком несчастье идет речь. С самой первой минуты у меня было дурное предчувствие. Мсье Лемуэн лежал на своей кровати ничком, недвижный и холодный; когда его перевернули, на горле стали заметны два темных пятна. Он был совершенно мертв, бедный мсье Лемуэн.

Вдруг один из стоявших у постели произнес:

– A где же незнакомец, который приехал вчера?

A кто-то другой на цыпочках двинулся к его комнате. Незнакомец исчез. Постель его оказалась нетронутой. Нетрудно было догадаться, кто виновник злодеяния.

Тем временем пожилую даму, обессилевшую, совершенно неподвижную, удалось ввести в дом, белокурую молодую девушку тоже. Кондуктор потихоньку сказал мне, что понимает, какое случилось страшное несчастье, поистине страшное. Он преисполнен сочувствия к старой даме, но у него свои обязанности, и он должен ехать без промедления. С этой минуты он к моим услугам.

Спускаясь по лестнице, мы увидели, что двор мгновенно заполнился народом; там собралось множество людей в синих куртках, толковавших между собою и делившихся друг с другом догадками; по их словам выходило, что с минуты на минуту здесь появятся жандармы. Ле Беф с помощниками уже обыскивали округу. С тяжелым чувством я поднялся в дилижанс, думая о том, что за несчастье и ужас внезапно обрушились на этот мирный дом. Кучер нетерпеливо ждал нас; он с трудом сдерживал четырех рвущихся животных. Гравий так и летел из-под их копыт. Дверь захлопнулась, кондуктор забрался на свое место, прозвучал рожок, вновь раздался треск, громыхание, и большой дилижанс тронулся. Добравшись до вершины холма, мы встретили шестерых рослых мужчин в треуголках и сапогах, со снежно-белой портупеей – жандармов, за которыми было послано, державших путь в старую гостиницу «Желтый тигр».

…Сколько же лет прошло, прежде чем я снова очутился на этой дороге, среди живописных тропинок и пейзажей прекрасной Франции, как ее именуют ее сыны и дочери? Думаю, около четырех. В этот раз я странствовал по стране как истый цыган, выискивал небольшие и тихие старинные города вдалеке от больших дорог, не наводненные путешественниками, где множество прелестных уголков, где в обветшалых нишах стоят облупившиеся статуи, где можно обнаружить редкой красоты фонтан или нечто подобное, где одежды и обычаи горожан просты и отличаются местным колоритом. Я частенько вспоминал покойного мистера Стерна и его чувствительное сердце и в своих путешествиях во многом следовал легкой, беспечной манере известного сентименталиста.

Однажды вечером, после трех-четырехдневного путешествия, я очутился в старинном городке с замечательными образчиками архитектуры, носившем название Монсо. Я сидел у раскрытого окна и смотрел на улицу. Я поселился в меблированных комнатах над небольшой винной лавочкой, заплатив смехотворно мало. Надо мной возносился чудесный фронтон и простирались скаты черепичной крыши с маленькой башенкой и флюгером, излюбленным местом галочьих сборищ. Огромные брусья, превосходно выкрашенные, пересекались под моим окном с узорчатой решеткой, а ниже находился дверной проем с изукрашенной резьбой аркой и столбиками, достойными любой старой церкви. На углу дома, как раз на высоте моего окна, располагалась ниша, или место отдохновения некоей славной святой, которая когда-то была щедро украшена позолотой и богато раскрашена, а сейчас стояла такая же тусклая и серая, как каменный навес над нею. Как я заметил, минуя ее, прохожие почтительно снимали шляпу, что неудивительно, ведь она была покровительницей и защитницей города.

Дневные труды закончились, настал субботний вечер. Поэтому на углу улицы, рядом со статуей святой, собрались на досуге местные мудрецы, чтобы свежим вечером потолковать о ярмарке или о ближайшем празднестве. Почти касаясь их, проходили мимо от источника Марии и Викторины в ярких платьях и кокетливых чепчиках, с крестиками на шее. Вот прошел высокий мужчина в черном, без шляпы, поддерживавший одной рукой подол одежды, – короче говоря, кюре – и остановился на минутку поговорить с мудрецами. Его сегодняшняя работа в церкви (исповеди и прочее) была окончена, и он спешил в стоявший неподалеку presbytère[24]. «Отличное собрание, – сказал я себе. – Не хуже, чем мне доводилось видеть».

Вниз по улочке по направлению к нам (покровительница города со своего угла могла без труда наблюдать за тремя улицами) быстро и легко приближалась молоденькая девушка в черном платье и маленьком черном шелковом капоре, наполовину прикрывавшем ее головку. Я давно следил, как она идет, начиная с момента, когда она вышла из старого дома, нависавшего над улицей. По мере того как она подходила ближе, в моей памяти возникали воспоминания о Ланкри, его сочной кисти и чистых прозрачных красках. Мне померещилось что-то знакомое в лице и фигуре девушки, и к тому времени, как она поравнялась с окном, я нашел ей место на некоей галерее, рядом с дверью в золотые комнаты, в старинной гостинице «Желтый тигр». Поэтому я высунулся из окна и тихонько позвал:

– Фаншонетта!

Девушка удивленно подняла голову. Без сомнения, это была Фаншонетта. Оклик незнакомца не испугал ее, она остановилась узнать, что мне нужно.

– Фаншонетта, – обратился я к ней. – Разве ты не помнишь меня? Как дела в старом «Желтом тигре» и у твоей хозяйки?

Она приложила пальчик ко лбу, пытаясь припомнить.

– О, теперь я все вспомнила! – воскликнула она, всплеснув руками. – Я прекрасно вас помню. Вы были там, – добавила она с грустью, – в ту ужасную ночь.

– Погоди, Фаншонетта, – сказал я. – Сейчас я спущусь к тебе.

В каком-то смысле мне были чужды отеческие манеры преподобного мистера Стерна, совершавшего сентиментальное открытие страны, поэтому я сошел вниз встретиться с Фаншонеттой без всякой галантности – у дверей.

– Что занесло тебя в эти края? – спросил я. – Расскажи мне свою историю, Фаншонетта.

– О мсье, – отвечала она, – я давно уже рассталась с «Желтым тигром», и теперь моя хозяйка – высокая смуглая дама, чей сын, hélas!..[25] так ужасно…

– Да, я прекрасно помню эту ночь. А юная fiancee[26], белокурая девушка, где теперь она? – спросил я.

Она уже давно у Soeurs de la Misoricorde[27], в качестве послушницы, полагала Фаншонетта. Интересно ли мне узнать про нее – так ей, по крайней мере, кажется – и про семью? Конечно, ответил я. Я часто вспоминал о них за это время. Ах! Она так и думала. Она заметила это еще в ту ночь, когда хозяйка рассказывала историю этой семьи. И сейчас, если я так добр и полон сочувствия, говорила она, складывая руки и вздрагивая от нетерпения, может быть, я могу пойти с ней на какие-нибудь четверть часа к ее хозяйке. О! Я не представляю, какое облегчение я могу принести с собой, как поднять дух!

Я взглянул на нее, заинтригованный.

– Разумеется, – ответил я, – но что я могу для нее сделать?

О, многое, очень многое! Я могу оказать им огромную помощь! Пресвятая Богородица послала меня им как ангела-хранителя, как заступника! Хозяйка потеряла последнюю надежду, но теперь все будет хорошо. Могу я пойти с ней теперь же? Они остановились вон в том доме.

Все это выглядело довольно таинственно, но я был готов следовать за Фаншонеттой, и вот она легко и быстро, неся добрые вести, неся большую радость, повела меня к большому дому, нависавшему над улицей. Войдя в его тень, Фаншонетта тихонько приподняла задвижку и, оставив меня внизу, побежала предупредить хозяйку. Минут через пять она появилась вновь и с лестницы пригласила меня подняться, если я буду так добр. Я поднялся по темной крутой лестнице – такие лестницы обычно бывают в подобных домах – и по узкому, с низким потолком коридору был приведен в просторную, красивую комнату, где оконная стойка и узорные оконные решетки были такими же, как в моем теперешнем жилище. В большом позолоченном кресле (хотя уже сильно потускневшем), среди застекленных шкафов, зеркал, часов и фарфора времен короля Людовика XV сидела мадам Лемуэн, вся в черном, прямо и строго, внимательно оглядевшая меня, как только я вошел. Я узнал ее сразу. Она ничуть не изменилась с тех пор, как я видел ее на лестнице «Желтого тигра», разве что черты ее лица стали чуть резче и заострились. В ее глазах как тогда, так и теперь горел огонь. Ее тяжелый взгляд на несколько мгновений задержался на мне.

– Садитесь, мсье, – сказала она нервозно. – Садитесь вот здесь, радом со мной. Вы знаете, что можете оказать нам помощь, то есть если вы пожелаете сделать это…

Я ответил, что с радостью сделаю для них все, что смогу, но только в течение ближайших нескольких дней.

– Благодарю, благодарю, благодарю вас! – повторила она несколько раз в той же нервической манере. – Прежде вам следует выслушать, чего от вас хотят, – кстати, не так уж многого. Хотя сначала скажите, что вы знаете о нас. Или мне нужно рассказать вам всю эту злосчастную историю?

– Если вы говорите о той страшной ночи около четырех лет назад, то…

– Ах да, вы были там. Фаншонетта рассказала мне. Ну, мсье, – продолжала она, сплетая тонкие пальцы, – как, вы полагаете, я проводила свои жалкие дни с тех самых пор? Что питало и поддерживало меня? Угадайте!

Я покачал головой. Я не мог сказать, чем она занималась.

– Попробуйте! Попробуйте! – восклицала она, стуча кулаком по гладкой ручке кресла; взгляд ее быстро и безостановочно перебегал с предмета на предмет. – Какое самое подходящее занятие для бедной, убитой горем матери? Ну же, угадайте, мсье!

В комнате сделалось чуть темнее, тени легли на обивку времен Людовика XV. С минуту все молчали – и я, и Фаншонетта, стоявшая за креслом своей госпожи, и сама мрачная дама, которая торжественно дожидалась моего ответа.

– Мадам, без сомнения, путешествовала, – предположил я.

– Совершенно верно, – ответила дама. – Мы беспрерывно путешествовали, мы изъездили всю Европу из конца в конец. Бедняжка Фаншонетта выбилась из сил, и я выбилась из сил. Не помните ли вы, мсье… – Она подалась вперед и впилась взглядом в мое лицо. – Возможно, вам встречался где-нибудь в людных местах господин с соломенными усами, белозубый, с неискренней улыбкой? Взгляните, мсье, вот описание, официальное, с надлежащими подписями. Глаза серые, нос с горбинкой, телосложение обычное, волосы светлые… и так далее. Мы путешествовали следом за ним, мсье.

Теперь я начал кое-что понимать.

– Да, – продолжала она, – мы повсюду преследовали эту тень, безнадежно гонялись за желтыми усами без чьей бы то ни было поддержки или помощи. Как долго это длилось, Фаншонетта? Да, целых три года. К концу этого срока, мсье, трех утомительных лет, мы выследили его – отыскали, где он живет. Да, это было изнуряющее путешествие. У нас больше не было сил – правда, Фаншонетта?

– Где вы нашли его, мадам? – спросил я.

– Где? В уединенном немецком городке у подножия гор. Но что толку? У нас не было друзей среди великих мира сего, мы не могли его и пальцем тронуть в чужой стране. Все, что нам оставалось, это следить за ним, пока судьба вновь не приведет его – говорят, судьба всегда приводит таких, как он, – на родину. Сколько времени мы следили за ним там, Фаншонетта?

– Десять месяцев, мадам.

– Да, десять месяцев. А затем он уехал, как я и предполагала, пробрался на родину. И теперь, – сказала она, понизив голос до шепота, – он неподалеку от нас, в городе Дезьере, не далее как в пяти милях отсюда.

Она на минуту прервала свой рассказ, не переставая лихорадочно теребить ручку кресла.

– Вот о чем мы просим вас, если вы не сочтете это слишком обременительным. Фаншонетта ездила в этот город и вернулась оттуда с пустыми россказнями, что это не тот человек. Ни фальшивой улыбки, ни желтых усов – ведь он не настолько глуп, чтобы не избавиться от слишком явных примет. Боже! – воскликнула она, воздевая худые руки. – Это наверняка он, а не кто другой. Он затаился в Дезьере, дожидаясь своего часа.

– Вы хотите, чтобы я помог вам? Каким же образом?

– Фаншонетта не узнает этого человека, и моим бедным глазам, слабым и старым, это не под силу. Взгляните же, мсье, на двух одиноких женщин и помогите нам. Поезжайте же туда, поглядите на него, поговорите с ним, проникните в самую его душу. И если лицо его покроется бледностью, пусть рядом окажутся люди, готовые схватить его. Разве мы смогли бы совершить это сами?

Я пообещал, что отправлюсь в Дезьер, но не в этот субботний вечер – сейчас слишком поздно, – а после полудня на следующий день. Она может положиться на меня, я сделаю все, что в моих силах. Меня тронуло горе бедной дамы и бледность ее красивого, изможденного лица.

Отказать было невозможно – так жалобно, с горящим взором ждала она моего ответа.

– Тебе пришлось пережить тяжелые времена, бедняжка, – обратился я к Фаншонетте, пока мы спускались по лестнице.

– О да, мсье, – ответила она. – Но мы бы поехали на край света, чтобы отыскать его. Я не боюсь. Господь милостив и предаст его в руки правосудия.

На следующий день было воскресенье, и утро обещало быть ярким и праздничным. Поглядывая время от времени сквозь оконные створки, я увидел, что весь город двигался по улице, ведущей к церкви, где вот-вот должна была начаться праздничная месса. Наряды поражали разнообразием: множество высоких белых чепцов, ярких шалей и юбок расцвечивали толпу. Здесь были и те, кто приехал из деревни на приземистых лошадках в праздничной упряжи, украшенной бахромой. Здесь были и коренастые патриархи, с трудом продвигавшиеся вперед, налегая на толстую трость, и молоденькие девушки – Марии и Викторины, встречавшиеся мне вчера вечером, с золотыми заколками в волосах, несшие большие букеты, в сопровождении кавалеров в куртках. Так они шли, и все торопились к началу праздничной мессы. Я тоже отправился на мессу.

Высокий алтарь был усыпан искусственными белыми розами; маленькие алтари в часовнях тоже утопали в белых розах. Белые розы украшали капители высоких колонн серого камня. Белые розы увивали органную галерею и фигуры ангелов, возлежали на голове хорошенькой статуи Богоматери или, быть может, местной святой и покровительницы в центре бокового нефа. Вот первое, что бросалось в глаза любознательному путешественнику. Обилие белых роз объяснялось тем, что это был праздник покровительницы города, и, приглядевшись, я понял, что множество виденных мною сегодня букетов оказалось у подножия ее статуи. Предстояла большая праздничная служба, и доверительно было сообщено, что главный викарий округа приедет специально, чтобы произнести хвалу покровительнице города, хотя существовали некоторые сомнения относительно этой перспективы. Я стоял на крыльце и смотрел внутрь церкви, которая представала передо мной во всей красе и непорочности, заполненная празднично одетыми людьми; это была вторая картина, поразившая меня в здешнем городке. Когда служба началась, толпа мальчиков и мужчин в белом в сопровождении мирян вынесла на всеобщее обозрение богатые ризы, принесенные прихожанами в дар святой. А вот и сам мсье кюре, торжественный, в ослепительном одеянии, еще не виденном в Монсо, только что прибывшем из Парижа. Кадила, клубы ладана, блеск золота и серебра, мерцание свечей, чудесное благоухание – вот что такое большая праздничная служба. Исполненное чувства пение, увы, не отличалось стройностью, к тому же певчие несколько гнусавили. У меня вызвал также легкий протест некий кожаный напоминающий спираль инструмент, жестоко фальшививший и звучавший немилосердно громко. Под конец службы, когда статуя святой благополучно вернулась на свое место, настал момент невыносимого волнения. Приехал ли главный викарий? Приедет ли он? В следующий момент сомнения разрешились: сначала появились мальчики в белом, затем мужчины в белом, затем даже несколько мирян и наконец бок о бок с кюре скромно шагал сам главный викарий. Он, долгожданный, приехал! Цветущий и живой, главный викарий был истинно верующим, он одолел в это утро двадцать миль ради покровительницы города и ее паствы. Он вкусил роскошный праздничный обед с кюре, он встретится с мэром и другими важными членами муниципального совета. Чудесную проповедь произнес главный викарий, преисполненную высшей истины, а помимо всего прочего, особый лоск придавали ей его парижские манеры. Ведь он не провинциал, и у него прекрасная перспектива сделаться епископом, и не такая уж отдаленная. В общем, великий день и великолепный праздник!

Вскоре после полудня присланная из Дезьера calèche[28] отъехала от дома в северной части города. В ней находились мадам Лемуэн, мадемуазель Фаншонетта и я. В последний момент старая дама решила поехать в Дезьер и там ожидать развития событий.

Спустя час мы медленно въезжали по мощеной дороге в город, который оказался больше и солиднее, чем Монсо.

На въезде в город стояла застава с чиновниками и взимали octroi[29]. Мы сразу же резко повернули вправо, направляясь к тихой и уединенной гостинице, именовавшейся «Сын Франции». В «Сыне Франции» обосновались мадам Лемуэн и ее спутница, я же отправился пешком в «Три золотые короны» по своим собственным делам.

Очутившись в этом заведении, я с самым беспечным видом навел справки. Прежде всего мне хотелось узнать, в котором часу принят у них табльдот, а затем – не могу ли я устроиться у них на ближайшую ночь. Что касается обеда, объяснили мне, я, к сожалению, опоздал к первому табльдоту, в час дня. Но по счастливому стечению обстоятельств в пять будет другой – для удобства тех, кто приехал на праздник издалека. Комнату себе я могу даже выбирать; слуга откровенно признался, что постояльцев немного.

– Тяжелые времена, – заметил я, улыбнувшись. – Признайтесь по чести, наберется ли их у вас с полдюжины?

– Мсье может поверить, что как раз столько или почти столько.

– И кто же, – спросил я, указывая пальцем на висевшие рядом ключи от комнат, – стоит у вас?

– Ну, это мсье Пти, адвокат, и мсье sous-lieutenant[30], а еще… ах, да… мсье Фалькон, но он не на полном пансионе, и мсье Рабб, преподаватель языков и изящной словесности, и…

– Чудесно, – заключил я. – Если кто-нибудь из них придет обедать, я буду доволен.

– Конечно придут. Мсье Рабб всегда обедает здесь.

Меня заинтересовал мсье Рабб, преподаватель языков и словесности. Мне хотелось бы встретиться с ним за обедом и завести знакомство. И я беспечно зашагал по улице, раздумывая, что за человек этот мсье Рабб, как вдруг меня обуяло беспокойство по поводу паспорта. Паспорт, ради всего святого на свете! Все ли с ним в порядке? Проставлены ли необходимые печати и отметки? Можно ли их поставить в такой глуши, как Дезьер? Где бы я мог узнать об этом? Я остановил прохожего и самым вежливым образом начал расспрашивать его, как найти паспортное бюро. Прохожий затруднился с ответом – с подобными вещами редко приходится сталкиваться, но ему кажется, я могу навести справки в полиции.

– Хорошо, но где же полиция?

– А! На Rue Pot d’Etain (то есть на улице Оловянного Горшка), туда можно попасть, если пойти прямо.

– Спасибо. Огромное спасибо!

И я поспешил на улицу Оловянного Горшка и сразу же обнаружил здание полиции, у дверей которого болтался жандарм. Двое других сидели под окном, наслаждаясь вечерней прохладой. Я подошел к жандарму и спросил, нельзя ли получить разрешение побеседовать минут пять с мсье шефом. Он долго смотрел на меня, скребя пальцами подбородок. Затем окинул меня взглядом с головы до ног и под предлогом, что хочет стряхнуть пушинку, заглянул мне за спину. Его собратья тем временем поднялись со скамейки и подошли поближе, рассматривая меня и почесывая подбородки. Я повторил свою просьбу, чтобы меня отвели к мсье шефу. На что часовой, явно не зная, как это расценить, жестом пригласил следовать за ним и привел меня в маленькую комнатку в глубине дома. Дверь за мной закрылась, и я оказался наедине с господином, сидевшим за столом, – лысым и довольно полным, одетым в дорожную шляпу с бантом и старый коричневый мундир. В целом он разительно напоминал служащего королевской почты из какого-нибудь глухого городка в старые добрые времена почтовых карет.

У меня состоялся довольно любопытный разговор с мсье шефом, длившийся не менее получаса. Несмотря на сходство со старинным почтмейстером, начальник полиции оказался человеком удивительного такта и знаний. Как иначе он мог бы занимать это место? Удивительно, но он показал мне несколько собственноручных заметок, сделанных в последние два-три дня. Прежде чем я ушел, мы договорились, что мсье шеф не станет сегодня обедать дома, а придет отведать стряпню в «Трех золотых коронах». Он будет обедать примерно в то же время, что и мы, но прикажет подать еду в отдельный кабинет. Если он примкнет к общему столу, это никого не отяготит, так как он человек легкий и остроумный.

– Но с некоторыми странностями, – добавил он и выпроводил меня.

Без десяти пять или около того я поднимался по лестнице «Трех золотых корон». Оказалось, лейтенант уже был там и расхаживал взад и вперед. Это был господин на государственной службе, занимавшийся проверкой, как я понял, постоянных клиентов владельцев подобных заведений. Мы приветствовали друг друга низкими поклонами, затем занялись предположениями относительно грядущего обеда. Вскоре к нам присоединился господин с круглым багровым лицом, поглощенный земельными интересами, а манерами напоминавший мирового судью, а затем щеголеватый коротышка, имевший разительное сходство с известными портретами мсье Тьера и отличавшийся цветистой речью. Он вступил в беседу с господином земледельцем и с живостью, подняв указательный палец, отстаивал какие-то интересы местного значения.

Спустя некоторое время появился хозяин «Трех золотых корон» и объявил, что подают суп. Это означало, что больше никто не придет или, по крайней мере, что никто не ожидается. А как же преподаватель языков и словесности, где он? Я был настолько заинтересован в появлении мсье Рабба, что ощущал беспокойство и то и дело поглядывал на дверь. Более того, по звукам, доносившимся из-за перегородки, я знал, что там обедает господин, который тоже дожидается прихода мсье Рабба. Возможно, у мсье Рабба свои причины не желать встречи со мною? Я всерьез беспокоился и с тревогой вспоминал о худощавой бледной даме, поселившейся в «Сыне Франции».

Подали суп. Засуетились ловкие слуги, и какое-то время не было слышно ничего, кроме звяканья ложек о фарфор. Мсье Пти – я уже давно понял, что именно он походил на портреты Тьера, – болтал за всех. Его острый указательный палец был направлен то в грудь соседа, то в тарелку, то вертикально приставлен к собственной ладони. Для большей убедительности он жестикулировал ножом и вилкой, салфеткой и даже стулом.

Ему удалось отвлечь меня от одолевавшего беспокойства. Sous-lieutenant и мсье Фалькон принимали его одобрительно, но не вступая с ним в разговор, поскольку оба были поглощены предстоящими трудами.

Когда собирались уносить суп, мне послышались далекие шаги на лестнице. Наш хозяин тоже уловил их, он жестом приказал Антуану не уходить и оставить суп для мсье Рабба. Сердце мое забилось сильнее. В комнату вошел с низким поклоном и с извинениями господин – жарковато сегодня, да еще он так торопился! – и вытер платком лоб. Ах, Фаншонетта! Несмотря на фальшивую плешь до самого затылка, несмотря на отсутствие усов и гладко выбритые щеки, на мягкий шейный платок со множеством складок, спускающийся на грудь, на связку печаток, длинный черный сюртук с потертым воротом, я мог бы поручиться, что ты мгновенно узнала бы мсье Рабба в уютном немецком городке у подножия гор! Я бы различил его в тысячной толпе.

Он входил в круг друзей мсье Пти, поскольку тот сердечно приветствовал его при появлении. Очень милым человеком оказался мсье Рабб, он чудесно развлекал нас все остальное время за обедом, если бы только не привычка время от времени скалить зубы и если бы воображение не рисовало мне на его лице соломенные усы. Он с одобрением отозвался об утренней праздничной мессе и похвалил замечательную проповедь мсье викария – какое полное, живое изложение и какая польза для прихожан! Затем он принялся обсуждать с мсье Пти различные финансовые вопросы, проявив при этом некие познания в этой области. Лейтенант был слишком занят, чтобы разговаривать.

Наконец мсье Пти, взглянув на часы, обнаружил, что должен спешить по важному делу, и с поклоном удалился. Лейтенант встал из-за стола примерно в то же время, ему вспомнилось одно маленькое кафе на площади. Таким образом, за столом остались господин земледелец, я и мсье Рабб, который с приятной улыбкой заметил, что знает об особого разлива вольнай в хозяйских подвалах и сейчас прикажет подать его нам на пробу. В эту минуту за перегородкой кто-то задвигался, и вскоре появился, приветствуя всех поклонами, мой приятель – начальник полиции, держа в одной руке газету, а в другой стакан и бутылку вина. Он попросил разрешения присоединиться к компании. Признаюсь, я едва узнал мсье шефа. Он совершенно преобразился, сделался похож на богатого горожанина в воскресной одежде. Никакой потертой дорожной шляпы или коричневого мундира. Кроме того, в его речи проступил местный акцент. Мсье шеф уселся на стул, дружелюбно огляделся, и я понял, что пришло время действовать.

– Здесь можно найти чудесные вина, – сказал я, продолжая разговор о хозяйском вольнай, – в маленьких городках по всей стране.

– Этот господин прав, – подтвердил мсье Фалькон торжественно, готовый чуть ли не присягнуть в подтверждение. – Никаким другим винам не сравниться! Pardieu![31] Я знаю, что говорю, да ведь можно и проверить!

– Он прав! – изрек мсье шеф, коротко взглянув на меня. – Можно поручиться за прекрасные подлинные вина в наших сельских кабачках!

– Верно, – ответил я. – Я много путешествовал по Франции и думаю, что лучшие вина, какие я когда-либо видел, я пил в одном старом кабачке на юге страны.

– Где же, позвольте узнать? – с интересом осведомился мсье шеф.

– Погодите, – задумался я, – это было так давно! Если говорить точно – неподалеку от Труа, в гостинице, называвшейся «Желтый тигр»!

Мсье Рабб, пока я говорил, собирался выпить вина. Слова «Желтый тигр» прозвучали, когда стакан был у самых его губ. Он глотнул. Рука его так дернулась, что вино выплеснулось из стакана. Он залпом выпил оставшееся вино до капли – торопливо, чтобы не было видно, как побелели его губы, – и трусливо оглядел стол, встретившись взглядом с мсье шефом, который, подавшись вперед и опершись руками о колени, с интересом приглядывался к нему.

– Что вы так уставились на меня? – сердито спросил мсье Рабб.

– Мы обеспокоены вашим здоровьем, – ответил тот, – как бы с вами не приключилось какой болезни. Название «Желтый тигр», кажется, подействовало на вас странно.

Мсье Рабб смерил его тяжелым взглядом, потом невесело рассмеялся и налил себе еще вина.

– Возвращаясь к вину в «Желтом тигре»… – сказал мсье шеф, протягивая руку за бутылкой. – Правда ли, что оно было так хорошо?

– Изумительно! Я прекрасно помню его вкус. Ведь в тот вечер, когда я пил его, в «Желтом тигре» было совершено убийство!

Стакан мсье Рабба вновь замер на полпути, драгоценное вольнай пролилось на пол. Он смотрел на меня с болезненным, жалким выражением, которого мне никогда не забыть.

– Вам нездоровится, – сказал мсье шеф с беспокойством. – Вспомните, я ведь говорил вам.

– Мне действительно нездоровится, – с трудом произносит мсье Рабб и, пошатываясь, встает, не отрывая от меня взгляда. – Я, пожалуй, выйду на воздух, мне станет легче.

– Это лучше всего, – откликается мсье шеф. – Нет ничего полезнее свежего, прохладного воздуха. Да смочите виски одеколоном. Постойте, – говорит он, поднимаясь с готовностью помочь. – Обопритесь на меня, пока мы не выйдем в сад. Да вы совсем без сил. Конечно, свежий воздух пойдет вам на пользу.

И мсье шеф продел его руку под свой локоть. Они вышли вместе, в дверях мсье шеф, обернувшись, бросил мне страшный взгляд.

В тот же вечер большой отряд жандармов, примкнув штыки и тесно сгрудившись вокруг человека в ручных кандалах, прошел мимо «Сына Франции». Там у окна стояла высокая худощавая дама в черном. Меня заверили, что человека со скованными руками почти наверняка ждет каторга или галеры.