Имя Густава-Адольфа, ревностного протестанта, великого полководца и доброго короля Швеции, знакомо любителям истории. Все мы знаем, как этот прославленный воин и монарх был любим своими солдатами и подданными, как успешно он сражался в долгой и жестокой войне и как доблестно пал на поле брани. Однако с его смертью интерес английского читателя к истории Швеции заметно уменьшается. Те же, кто проследил повесть жизни короля до конца, очевидно, помнят, что после него остался лишь один ребенок – дочь по имени Кристина; но о характере дочери и необыкновенных приключениях выросшей принцессы английская читающая публика в большинстве своем ничего не знает. В популярной исторической литературе и сочинениях романистов Франции королева Кристина предстает как личность яркая, но пользующаяся дурной славою. Имя ее до сих пор встречается в литературе этой страны, но вряд ли кому удастся сделать ее жизненный путь известным широкому миру.
Тем не менее жизнь этой женщины сама по себе роман. Шести лет от роду она сделалась королевой Швеции; опекуном ее был известный Оксеншерна. Этот замечательный политик и надежный человек правил королевством от ее имени, пока она подрастала. Спустя четыре года после коронации она по собственному желанию отреклась от своих королевских прав в пользу двоюродного брата Карла Густава. Молодая и прекрасная, одна из самых образованных и самых изысканных женщин своего времени, она решительно отринула унаследованный трон и, обнаружив публично свою нелюбовь к пустой роскоши и обременительным ограничениям, налагаемым королевским саном, отправилась странствовать по Европе в качестве состоятельной путешественницы, решившей познакомиться с разнообразием обычаев, впитать ученость, какую ей мог предоставить широчайший европейский опыт, и смело вступать в состязание с величайшими умами своего времени всюду, где бы она ни появлялась. До этих пор интерес, возбуждаемый ее личностью и ее путешествиями, отличается характером живописным и привлекательным. Совершенно необычен облик юной королевы, которая пренебрегла троном ради стремления к знаниям, предпочла королевскому рождению привилегию быть свободной. К сожалению, портрет Кристины не может быть написан в светлых тонах. Нельзя не упомянуть о том, что, когда странствия привели ее в Рим, она оставила религию, за которую сражался и погиб ее отец. Еще более прискорбно сообщать, что она сочла себя свободной не только от ограничений, налагаемых королевским саном, но и от других и что насколько она была одарена талантами, настолько отягощена пороками и запятнана преступлениями.
События удивительной жизни Кристины, особенно те, что связаны с ее действиями и странствиями в качестве путешествующей королевы, дают обширный и до сих пор неизвестный материал для ее биографии, что может расцениваться в Англии как новый вклад в историческую литературу. Количество отведенных в наше распоряжение страниц не позволяет с должным вниманием к подробностям следовать за королевой Кристиной в ее странствиях. Однако одно из многих поразительных и внушающих страх обстоятельств ее жизни вполне может быть представлено здесь. История, о которой ведется рассказ, проливает свет на обычаи, манеры, взгляды прежних времен и за достоверность ее можно ручаться, так как она изложена здесь подлинными словами человека, два столетия назад ставшего ее свидетелем.
Место действия – Париж; время – примерно тысяча шестьсот пятьдесят седьмой год; действующие лица – путешествующая королева Кристина, ее главный конюший маркиз Мональдески и отец Ле Бель из монастыря Фонтенбло, очевидец, чьи свидетельства мы скоро приведем.
Мональдески, как можно судить по его имени, был итальянцем. Он был красив, хорошо образован, с изысканными манерами, наделен даром становиться необычайно привлекательным в присутствии женщин. Обладая такими достоинствами, он скоро оказался в милости у королевы Кристины. В длинном списке ее любовников не многим удавалось так долго удерживать ее переменчивую страсть, как Мональдески. Близость их – с ее стороны, во всяком случае, и в той мере, насколько это позволяла натура Кристины, – переросла в искреннее чувство. Итальянца же на эту связь толкало лишь честолюбие. Как только он был отличен и получил все выгоды своего положения первого фаворита королевского двора, ему наскучила его царственная любовница и он начал ухаживать за одной знатной римлянкой, чья юность и красота привлекли его и чье роковое воздействие в конце концов способствовало его гибели. Стремясь добиться расположения своей новой властительницы, Мональдески нашел, что вернейший способ завоевать ее – это удовлетворить ее любопытство к подробностям частной жизни и тайным порокам королевы Кристины. Он был не из тех, кого тревожит совесть, когда дело касается их собственных интриг, и он без всякого стыда воспользовался преимуществами, которыми обладал благодаря своему положению при Кристине, чтобы самым подлым образом обмануть ее доверие. Он дал юной римлянке ряд адресованных ему писем королевы, содержащих тайны, которыми она делилась с ним, целиком на него полагаясь; более того, он писал письма своей новой возлюбленной и в них смеялся над знаками любви, которыми дарила его королева, издевался над ее малейшими изъянами с бесстыдством и бессердечием, которые вряд ли простила бы самая терпеливая женщина. И, тайно обманывая доверие королевы, он в то же время прилюдно выражал ей неизменную преданность и самое искреннее уважение.
Какое-то время этот постыдный обман вполне удавался. Но час разоблачения близился, и орудием его оказался некий кардинал, стремившийся лишить Мональдески королевских милостей. Священник ухитрился завладеть всей корреспонденцией, врученной римлянке, где, помимо писем Кристины, были и послания Мональдески, в которых он высмеивал свою царственную любовницу.
Об этом критическом моменте всей истории мы приводим, как было обещано, свидетельства очевидца. Отец Ле Бель присутствовал при наводящем ужас свершении мести королевы, ему довелось хранить копии со всех писем, изъятых у римлянки. Будучи посвященным в тайну, он мудро и благородно умалчивает в своем повествовании о том, в чем состоит вина Мональдески перед королевой. Подробности низкого, неблагодарного поведения итальянца стали известны из противоречивых порой сведений, которые сохранились в исторических анекдотах, записанных французскими собирателями подобных рассказов. Представленное ниже описание кары, постигшей Мональдески, изложено устами самого отца Ле Беля. Читатель поймет, что его рассказ начинается с момента, когда Кристина обнаружила вероломство своего фаворита.
Шестого ноября тысяча шестьсот пятьдесят седьмого года (пишет отец Ле Бель) в четверть десятого утра королева Кристина Шведская, в то время жившая в королевском дворце в Фонтенбло, послала в монастырь одного из своих слуг, чтобы побеседовать со мною. Посланец ее, будучи приведен ко мне, осведомился, не я ли настоятель монастыря. Я отвечал утвердительно, и он сообщил, что королева шведская желает, чтобы я незамедлительно предстал перед нею.
Опасаясь заставить ее величество ждать, я сразу же последовал за королевским посланцем во дворец, не дожидаясь, чтобы кто-нибудь из монахов сопроводил меня. После недолгого ожидания меня препроводили в покои королевы. Она была одна, и, изъявляя поклоном готовность повиноваться королевским приказам, я заметил по выражению ее лица, что что-то случилось. Какое-то мгновение она колебалась, затем приказала мне – довольно резко – следовать за нею туда, где мы сможем поговорить без опасения быть подслушанными. Она провела меня в Galerie des Cerfs[32] и, неожиданно обернувшись, спросила, не встречались ли мы прежде. Я ответил ее величеству, что однажды я имел честь засвидетельствовать ей свое почтение, что она милостиво выслушала меня и на этом наша встреча окончилась. Она кивнула головой и огляделась по сторонам; затем произнесла отрывисто, что мое платье (речь шла о монастырском одеянии) придает ей отваги вверить себя моей чести, что она хотела бы заранее взять с меня обещание хранить тайну, которую она сообщит мне, так же строго, как тайну исповеди. Я почтительно отвечал, что мне часто приходится сохранять вверенные тайны по самому роду моей деятельности, что я никогда не разгласил ничьей тайны и могу считать себя достойным доверия королевы. После этого ее величество вручила мне пакет бумаг с тремя печатями, но без всякой надписи. Она приказала мне держать его под замком и быть готовым вернуть обратно в присутствии любого, при ком она об этом попросит. Затем она попросила меня запомнить день, час и место, когда и где она вручила мне пакет, и с этим отпустила меня. Я оставил ее одну в галерее, она медленно удалялась, опустив голову на грудь, и, насколько я мог судить, предавалась беспокойным думам[33].
В субботу десятого ноября в час пополудни за мной вновь прислали из Фонтенбло. Я забрал пакет из своего кабинета, решив, что у меня могут спросить его, затем, как и прежде, последовал за посланцем. В этот раз он без промедления провел меня в Galerie des Cerfs. В тот момент, когда я вошел, он захлопнул за мной двери так быстро и с такой силой, что я вздрогнул. Придя в себя, я увидел ее величество, стоявшую посреди галереи и разговаривавшую с одним из придворных – маркизом, которого, как я вскоре выяснил, звали Мональдески. Это был главный конюший шведской королевы. Я подошел к ее величеству и поклонился, затем встал подле нее, ожидая, пока она сочтет нужным обратиться ко мне.
Решительно, громким, чистым и ровным голосом она попросила у меня в присутствии еще троих находившихся в галерее придворных пакет, вверенный моему попечению. Когда она отдавала это приказание, двое из троих отошли на несколько шагов, а третий, капитан ее гвардии, подошел к ней. Я вернул пакет. Какое-то время она задумчиво глядела на него, затем вскрыла и вынула из него письма и исписанные листы бумаги, вручила их Мональдески и настояла, чтобы маркиз прочитал их. Он повиновался. Затем королева спросила тем же ровным голосом, с тем же строгим видом, знакомы ли ему документы, которые он только что прочитал. Лицо маркиза покрыла смертельная бледность, и он ответил, что все эти бумаги видит впервые в жизни.
– Вы отрицаете, что они вам знакомы? – обратилась к нему Кристина. – Отвечайте откровенно, сударь. Да или нет?
Маркиз сделался еще бледнее.
– Я полностью отрицаю, что мне знакомы эти документы, – ответил он глухо, не поднимая головы.
– А это вам тоже неизвестно? – спросила Кристина, неожиданно извлекая из складок одежды другой пакет писем и поднося его к самому носу маркиза.
Он бросил взгляд на пакет, отшатнулся и не произнес ни слова. В пакете, который давала мне на сохранение Кристина, содержались лишь копии. Подлинные письма были в том, который королева держала сейчас перед носом маркиза.
– Вы отрицаете, что это ваша собственная печать и ваш собственный почерк? – задала она вопрос.
Он пробормотал несколько слов, признавая, что печать и почерк принадлежат ему, и присовокупил какие-то извинения, пытаясь при этом переложить вину на других. Пока он говорил, трое присутствовавших при этой сцене придворных королевы молча окружили его. Ее величество дослушала его до конца.
– Вы – предатель, – сказала она и отвернулась от него.
При этих ее словах трое мужчин обнажили шпаги.
Маркиз услышал звон вытаскиваемых из ножен клинков и, быстро обернувшись, увидел обращенное против него оружие. Он тут же схватил за руку Кристину и увлек ее сначала в конец этой галереи, потом в другую, в самых трогательных выражениях умоляя выслушать и поверить в чистосердечность его раскаяния. Кристина позволила ему говорить, не обнаруживая и признака гнева или нетерпения. На лице ее не выступила краска, строгое выражение не изменилось. Было нечто жуткое в ясной, холодной, беспощадной решимости, с которой ее глаза останавливались на лице Мональдески.
В конце концов она высвободила руку, не проявляя, как и прежде, ни малейшего раздражения. Трое с обнаженными шпагами, молча сопровождавшие маркиза, пока он водил королеву по галерее, вновь окружили его, как только он остался один. На минуту – может быть, больше – воцарилась полнейшая тишина. Затем Кристина обратилась ко мне.
– Отец мой, – сказала она, – я призываю вас в свидетели того, что обошлась с этим человеком совершенно беспристрастно. – С этими словами она указала на маркиза Мональдески хлыстиком для верховой езды с рукояткой из черного дерева, оказавшимся у нее в руке. – Я дала этому жалкому предателю время, которое он просил – гораздо больше, чем он имел право просить, – чтобы он, если может, оправдался.
Заслышав речь Кристины, маркиз извлек из потайного кармана несколько писем и протянул их Кристине вместе с небольшой связкой ключей, которые он выхватил так порывисто, что вместе с ними из кармана вылетели и рассыпались по полу мелкие серебряные монеты. Он вновь направился к Кристине, и она хлыстиком из черного дерева дала знак своим людям, и они отошли к одному из высоких окон галереи. Я же отдалился от них настолько, чтобы не слышать разговора. Кристина и маркиз беседовали почти час, после чего она махнула хлыстиком, и люди со шпагами вернулись к Мональдески, а Кристина приблизилась к месту, где стоял я.
– Отец, – решительно сказала она чистым и звучным голосом, – мне нет нужды больше оставаться здесь. Оставляю этого человека, – указала она на маркиза, – на ваше попечение. Сделайте все возможное для спасения его души. Он не сумел оправдаться, и я приговорила его к смерти.
Вряд ли я испугался бы сильнее, услышав свой приговор. Маркиз же при этих словах бросился ей в ноги. Я преклонил колена рядом с ним и умолял простить его или, по крайней мере, назначить ему более мягкую кару.
– Я сказала свое слово, – отвечала она, обращаясь только ко мне, – и нет на земле силы, которая могла бы заставить меня взять его обратно. Множество людей было живьем колесовано за провинности несравнимо меньшие, чем преступление, совершенное против меня этим предателем. Я доверяла ему как брату; он самым бесчестным образом обманул мое доверие; я воспользовалась своим правом королевы лишить жизни предателя. Не говорите мне больше ни слова. Повторяю вам, он должен умереть.
С этими словами королева покинула галерею, оставив меня с Мональдески и тремя палачами, ожидавшими своего часа.
Несчастный опустился передо мной на колени и умолял последовать за королевой и еще раз попытаться вымолить для него прощение. Не успел я ответить ни слова, трое придворных окружили его, приставив к его телу острия шпаг, пока, однако, не причиняя ему вреда и сердито советуя ему исповедаться у меня и не тратить зря время. Я со слезами на глазах молил их подождать как можно дольше, чтобы дать королеве время для раздумий, которые, возможно, позволят ей изменить свое решение. Мне удалось уговорить капитана гвардейцев, и он оставил нас, чтобы побеседовать с королевой и увериться, не переменились ли ее намерения. Очень скоро он вернулся, качая головой.
– Вам не на что надеяться, – сказал он, обращаясь к Мональдески. – Примиритесь с небом. Готовьтесь к смерти!
– Подите к королеве! – вскричал маркиз, упав передо мною на колени и умоляюще сложив руки. – Подите к королеве сами, сделайте еще попытку спасти меня! О отец мой, отец мой, осмельтесь еще раз, попробуйте умолить ее, прежде чем оставите меня умирать!
– Вы дождетесь моего возвращения? – спросил я придворных.
Они ответили согласием и опустили оружие.
Я застал королеву в ее комнате одну. В ее лице и поведении не было и следа волнения. Все, что я ни говорил, не производило на нее ни малейшего впечатления. Я заклинал ее всем, что религия считает самым святым, призывая вспомнить, что благороднейшая привилегия властителя – являть милосердие, что первейший долг христианина – это долг прощать. Мои увещевания не трогали ее. Видя, что она остается непреклонной, я осмелился, на свой страх и риск, напомнить ей, что она живет не в своем Шведском королевстве, а у короля Франции, гостит в одном из его собственных дворцов; я без обиняков спросил ее, считается ли она с возможными последствиями своего приказа убить одного из придворных в стенах Фонтенбло без предварительного процесса или какого-то официального извещения о совершенном им преступлении. Она отвечала мне холодно, что достаточно ее собственного знания о непростительной вине Мональдески, что она ни в коей мере не зависит от французского короля и властна в собственных действиях в любое время и в любом месте, что она не отвечает ни перед кем, кроме Бога, за свое обращение с подданными и слугами, распоряжаться жизнью и свободой которых ей позволяют ее монаршие права, и отказаться от них ее не заставят никакие доводы.
Испуганный гневом Кристины, я все же продолжал убеждать ее. Она скоро прервала меня, знаком приказав уйти; в этот момент, мне показалось, выражение ее лица чуть изменилось; возможно, она была бы не против какой-то отсрочки, если бы не боялась показаться нерешительной и не опасалась, что Мональдески ускользнет от нее. Я попытался, прежде чем уйти, воспользоваться ее желанием смягчиться, которое, на мой взгляд, появилось у нее; но она гневно повторила жест, прогонявший меня, не дав мне произнести и нескольких слов, и с тяжелым сердцем я покорился неизбежности и покинул королевские покои.
Вернувшись в галерею, я застал троих придворных, с опущенными вниз шпагами окружавших маркиза, точно в тех позах, как я оставил их.
– Он помилован или приговорен? – спросили они, когда я вошел.
Можно было не говорить ничего, ответ ясно читался на моем лице. Маркиз глухо застонал, но не произнес ни слова. Я сел на табурет, поманил его рукою и попросил, терзаясь горем и ужасом, чтобы он подумал о покаянии и приготовился к уходу в мир иной. Он начал свою исповедь, преклонив колена у моих ног и опустив голову на мои колени. Через некоторое время он вдруг вскочил с криком отчаяния. Мне удалось успокоить его и вновь обратить его помыслы к Богу. Он продолжал свою исповедь, переходя с французского на итальянский, пытаясь полнее выразить владевшие им волнение и муку.
Когда исповедь подходила к концу, в галерее появился духовник королевы. Не дожидаясь отпущения грехов, несчастный маркиз кинулся к нему и, продолжая отчаянно цепляться за жизнь, умолял его просить королеву о помиловании. Они беседовали вполголоса, держа друг друга за руки. Когда разговор был окончен, священник удалился, взяв с собою капитана гвардейцев, возглавлявшего тех, кому предстояло привести в исполнение ужасный замысел королевы. После недолгого отсутствия капитан вернулся один.
– Получайте отпущение грехов, – коротко сказал он маркизу, – и готовьтесь умереть.
Произнеся эти слова, он схватил Мональдески, прижал его спиною к стене в конце галереи, как раз под изображением Saint Germain[34], и не успел я вмешаться, не успел даже повернуться, примерился шпагой в правый бок маркиза. Мональдески схватился рукою за клинок, порезав при этом три пальца. Тут острие шпаги коснулось его тела и скользнуло по нему. Гвардеец воскликнул:
– У него под одеждой доспех! – и полоснул Мональдески по лицу.
Раненый обернулся ко мне и крикнул во весь голос:
– Отец мой! Отец!
Я тут же бросился к маркизу, а ранивший его гвардеец отступил на несколько шагов и дал знак своим подручным отойти. Маркиз, упав на одно колено, попросил прощения у Господа и прошептал несколько последних слов мне на ухо. Я дал ему отпущение грехов, сказал, что он мученической смертью искупает свои грехи, и просил его простить своим палачам. Выслушав мои слова, маркиз распростерся по полу, и, когда он упал, один из палачей, тот, что до сих пор не принимал участия в казни, ударил его по голове.
Маркиз лежал ничком, затем приподнялся и знаком попросил своих палачей убить его сразу, ударом в шею. Тот, кто только что нанес ему удар, повиновался и два-три раза ударил его клинком по шее, при этом, однако, не поранив его сколько-нибудь серьезно, поскольку у маркиза под одеждой и вправду была надета кольчужная рубаха из металлических колец и пластин, весившая больше девяти фунтов. Ее высокий ворот, вшитый в воротник, надежно защищал шею от неожиданного удара шпагой.
Видя это, я подошел ближе, дабы помочь маркизу укрепиться и терпеливо сносить страдания во имя искупления грехов. Пока я говорил, главный палач приблизился и спросил, не думаю ли я, что пришла пора нанести Мональдески последний удар. Я резко оттолкнул его и сказал, что я в таких делах не советчик, а была бы моя воля отдавать приказания, они послужили бы спасению жизни маркиза, а не приближению его смерти. Выслушав мои слова, он попросил прощения и признал, что не должен был говорить со мной на эту тему.
Едва он кончил извиняться, двери галереи открылись. Несчастный маркиз, заслышав их звук, приподнялся с пола и, увидев, что вошел духовник королевы, с трудом пополз по галерее, хватаясь за гобелены, висевшие на стенах, пока не оказался у ног священника. Он прошептал несколько покаянных слов духовнику Кристины, который, испросив прежде моего разрешения, дал ему отпущение грехов и вернулся в покои королевы.
Как только двери за ним закрылись, придворный, наносивший маркизу удары в шею, ловко вонзил длинный узкий клинок ему в горло, как раз над воротом кольчуги. Мональдески упал на правый бок и не произнес больше ни слова. В течение четверти часа маркиз еще дышал, а я молился около него и поддерживал как мог. Когда кровь из последней раны перестала сочиться, жизнь оставила его. Было без четверти четыре. Смертные муки несчастного страдальца длились, начиная с произнесения королевой приговора, почти три часа.
Я прочел De Profundis[35] над его телом. Пока я молился, придворные вложили шпаги в ножны, а капитан обшарил карманы маркиза. Не обнаружив там ничего, кроме молитвенника и маленького кинжала, он махнул рукой своим подручным, и они все молча двинулись к дверям и вышли, оставив меня наедине с покойником.
Спустя несколько минут я последовал за ними, чтобы сообщить о смерти маркиза королеве. Мне показалось, что с лица ее сбежала краска, пока я говорил, но холодные глаза не смягчились, а голос оставался таким же ровным и твердым, каким помнился мне при нашей встрече сегодня в галерее. Она говорила мало, лишь произнесла:
– Он мертв, и он заслужил смерть! – Затем, обращаясь ко мне, добавила: – Отец, я оставляю на ваше попечение его похороны, я же позабочусь о том, чтобы заказать достаточно молитв за упокой его души.
Я приказал положить тело в гроб, затем велел отнести гроб на двуколку в церковном дворе, так как тело было довольно тяжелым, а дороги развезло из-за мелкого, непрерывно сеявшего дождя. В понедельник, двенадцатого ноября, без четверти шесть вечера маркиз был похоронен в приходской церкви Авона, неподалеку от святого источника. На следующий день королева переслала с двумя слугами сотню ливров на заупокойные молитвы по его душе.
Так кончается удивительное повествование отца Ле Беля. Отрадно отметить как свидетельство человеческого прогресса, что подобное варварское убийство, совершенное с ведома и по велению королевы, которое осталось бы незамеченным в феодальные времена, расцененное как обыкновенное и законное проявление власти суверена над вассалом, в середине XVIII века возмутило и ужаснуло Париж. Первый министр Франции того времени кардинал Мазарини (совесть которого не была чрезмерно чувствительной, что прекрасно известно любителям французской истории) обратился к Кристине с официальным письмом, давая ей понять, что преступление столь жестокое, как то, что было совершено на днях по ее велению во дворце Фонтенбло, может считаться достаточным для изгнания королевы Швеции за пределы двора и владений его суверена, который, как и каждый честный человек в королевстве, испытывает ужас, узнав о грубом попрании закона, совершенном на земле Франции.
В ответ королева Кристина написала следующее письмо, которое, по всей вероятности, останется непревзойденным по дерзости и язвительности.
«Монсеньор Мазарини, те, кто сообщал вам подробности смерти моего конюшего Мональдески, ничего толком не знают об этом. Бессмысленно было подвергать риску столько людей, чтобы узнать об одном простом факте. Ваше поведение просто смешно, но не удивительно. Поразительно же то, что вы и ваш повелитель король осмеливаетесь выражать неодобрение тому, что я сделала.
Поймите же вы все, слуги и господа, маленькие люди и великие, что это моя монаршая воля – поступать, как я поступаю. Я не обязана давать отчет о своих действиях кому бы то ни было, а уж меньше всего такому любодею, как вы.
Вам, вероятно, стоило бы узнать и сообщить каждому, кого вам удастся заполучить в слушатели, что Кристине дела нет до вашего двора, а еще меньше – до вас. Если я собираюсь мстить, мне не нужна помощь вашей замечательной власти. Честь моя обязывает меня поступать, как я поступила, моя воля – мой закон, и вам следует знать, что к ней надо относиться с уважением. Поймите же: где бы я ни жила, я остаюсь королевой, а люди вокруг меня, какими бы проходимцами они ни были, не хуже вас и ваших прислужников.
Примите мой совет, Мазарини, и впредь старайтесь снискать мое расположение; ради вашего же блага вам следовало бы позаботиться о том, чтобы заслужить его. Пусть небо хранит вас от того, чтобы еще раз осмелиться осудить мои действия. Я узнаю о ваших словах, будь я на другом конце земли, поскольку среди моих друзей и приверженцев есть люди настолько же всезнающие и настолько же неразборчивые в средствах, как среди ваших, хотя, наверное, достаточно и того, что они не так продажны, как ваши».
Кристина оказалась достаточно разумной, чтобы после ответа первому министру Франции, составленного в подобных выражениях, немедленно оставить страну.
В течение еще трех лет она продолжала путешествовать. На исходе этого срока ее двоюродный брат, король Швеции, в пользу которого она отреклась от своих прав, умер. Кристина сразу же возвратилась на родину, намереваясь вернуть себе королевскую власть. Здесь наконец ее постигла кара за жестокое преступление, совершенное по ее воле. Храбрый и честный шведский народ не захотел, чтобы им правила женщина, отдавшая приказ убить Мональдески, женщина, отказавшаяся от религии, за которую погиб ее отец. Под угрозой потери как доходов, так и верховной власти в случае пребывания в Швеции гордая и безжалостная Кристина впервые в жизни уступила. Она еще раз отказалась от всех своих прав и от королевского титула и навсегда покинула родную страну. Последним местом ее пребывания был Рим. Там Кристина и умерла в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году. Даже эпитафия, которую она приказала выбить на своем надгробье, свидетельствует о странном и дерзком характере этой женщины. Вся летопись необузданной, удивительной, нечестивой жизни сжалась в одну строку:
Кристина прожила на свете 62 года.