Почти бегом вернулся я в деревню, где меня ожидал проводник с мулами, велел скорее седлать их и еще до заката оказался в Фонди.

Поднимаясь по лестнице нашей гостиницы, я мучился нерешительностью, как именно рассказать Альфреду о своей находке. Если я не сумею подготовить его к спокойному принятию новостей, в его состоянии потрясение может стать смертельным. Отворяя дверь в его комнату, я так и не собрался с мыслями, а его поведение при встрече так выбило меня из колеи, что на несколько мгновений я оказался совершенно растерян.

В его облике не было ни следа того мрачного оцепенения, в котором я оставил друга, отправляясь к монастырю. Глаза его смотрели живо, на щеках играл здоровый румянец. Он поднялся мне навстречу, когда я вошел, но притянутую руку пожать отказался.

– Ты поступил со мной совершенно не по-дружески, – произнес он с чувством. – Как ты мог отправиться на поиски без меня? Как мог ты бросить меня одного? Зря я доверился тебе, ты ничем не лучше остальных.

Я к этому моменту слегка оправился от первого ошеломления и решил, что нужно отвечать до того, как он успеет наговорить чего-нибудь такого, о чем потом пожалеет. Было ясно: в том состоянии, что пребывал сейчас Альфред, он не будет слушать моих оправданий и разумных доводов. Поэтому я решил рискнуть и сразу же вывалить на него главное открытие.

– Когда ты узнаешь, что я смог совершить для тебя во время своей отлучки, то наверняка сменишь гнев на милость, Монктон, – сказал я. – И если я не ошибаюсь, цель всего нашего путешествия сейчас ближе, чем…

Румянец моментально сошел с его щек. Что-то в выражении моего лица или в голосе, что-то, о чем я и сам не догадывался, рассказало его восприятию, обостренному нервным напряжением, больше, чем я собирался сказать словами. Он впился в меня взглядом, схватил за руку и горячо зашептал:

– Рассказывай сейчас же! Ты нашел его?

Колебаться было нельзя, и я ответил утвердительно.

– Похоронен или нет?

На последнем слове его голос внезапно сорвался на фальцет, и он схватил меня уже за обе руки.

– Не похоронен.

Не успел я выговорить это слово, как кровь снова прилила ему к лицу, глаза загорелись, и Альфред разразился победным хохотом, поразив меня до глубины души.

– Я же говорил! Что ты теперь думаешь о древнем пророчестве?! – воскликнул он, отпуская меня и принимаясь ходить взад-вперед по комнате. – Признай, что ты ошибался. Признай, и пусть это признает каждый в Неаполе, когда я вернусь с телом дяди.

Монктон хохотал все более дико. Я безуспешно пытался хоть как-то его успокоить. Прибежали его слуга и владелец гостиницы, но их присутствие только распаляло Альфреда, так что я выставил их за дверь. Обернувшись, я увидел на столе ту самую пачку писем мисс Элмсли, которую мой несчастный друг хранил с трогательной заботой и много раз самозабвенно перечитывал. Альфред посмотрел на меня, когда я возвращался от двери, которую закрыл за слугой, и тоже увидел письма. Возрожденная моими известиями надежда на будущее с написавшей эти письма, казалось, захлестнула его с головой, когда Монктону на глаза попались эти драгоценные воспоминания о суженой. Его хохот оборвался, выражение лица резко переменилось, он подскочил к столу, схватил письма и с видом глубокого опустошения, от которого у меня защемило сердце, опустился на колени, уронил голову и заплакал. Я, не говоря ни слова, вышел из комнаты, чтобы ничем не прерывать новое переживание друга. Вернувшись через некоторое время, я застал Альфреда спокойно сидящим в кресле, связка писем лежала у него на коленях, а одно он держал в руках и перечитывал.

Весь его вид излучал доброжелательность, а жесты были мягки на грани женственности, когда он встал ко мне навстречу и протянул руку для приветствия.

Он достаточно успокоился, чтобы я мог рассказать подробности своей вылазки. Я не стал скрывать ничего, кроме разве что состояния, в котором обнаружил тело. Также я не стал брать на себя смелость указывать Альфреду, как поступать дальше, с одним лишь исключением: твердо настоял, что я сам и только сам заберу тело у монахов, а Альфред удовлетворится запиской мсье Фулона и моим словом чести, что помещаемые в гроб останки принадлежат именно тому, кого мы искали – Стивену Монктону.

– Ты не в том состоянии, чтобы пережить это зрелище, а у меня нервы покрепче, – сказал я, извиняясь за свою настойчивость. – Поэтому я прошу тебя положиться на мое руководство во всем, что нам предстоит сделать в ближайшее время, пока останки не будут надежно запаяны в свинцовом гробу. После этого все распоряжения будешь отдавать ты и только ты.

– У меня нет слов, чтобы отблагодарить тебя за доброту, – ответил Монктон. – Будь у меня родной брат, и тот не обращался бы со мною теплее и не помогал мне терпеливее, чем ты.

Он умолк и задумался, потом принялся медленно и аккуратно связывать письма мисс Элмсли в пачку, затем неожиданно бросил в сторону стены за моей спиной тот самый напряженный взгляд, значение которого я теперь прекрасно понимал. С момента нашего отъезда из Неаполя я старался не касаться темы призрака, который, как уверял Альфред, следовал за ним неотступно. Но сейчас мой друг вел себя спокойно и собранно, и было не похоже, что он снова придет в исступление, если заговорить об этом. Поэтому я решился спросить прямо:

– А призрак так и сопровождает тебя с момента нашего отъезда?

Монктон посмотрел на меня с улыбкой.

– Разве я не говорил тебе, что он следует за мной повсюду?

Альфред снова перевел взгляд на стену и дальше говорил так, будто обращается не ко мне, а к незримому третьему собеседнику.

– Мы распрощаемся, – произнес он медленно и мягко, – когда на пустое место в фамильном склепе встанет гроб. А потом я поведу Аду к алтарю в соборе аббатства, и когда она посмотрит на меня, то лицо мое уже не будет искажено страданием.

Он подпер подбородок рукой, вздохнул и начал тихонько повторять строки старого пророчества:

Последние слова он, как мне показалось, произнес уже бессвязно, и я попытался сменить тему. Альфред не обратил на меня ни малейшего внимания и продолжил говорить сам с собой.

– Род Монктонов будет стерт из памяти людей, – повторил он, – но не в моем поколении. Надо мной злой рок больше не властен, потому что я верну останки туда, где они и должны быть. Место в склепе не останется пустым. А потом – новая жизнь, жизнь с Адой.

Произнеся ее имя, Альфред будто очнулся. Он открыл дорожное бюро-шкатулку, положил письма внутрь и достал чистый лист бумаги.

– Я напишу Аде, – сказал Монктон, обернувшись ко мне. – Поделюсь хорошими новостями. Она будет счастлива не меньше моего, а может, и больше.

Чувствуя усталость после такого долгого дня, я оставил Альферда и отправился спать. Однако я был слишком взбудоражен всем произошедшим, чтобы уснуть. Я все возвращался мыслями к находке в монастыре и событиям, которые последуют теперь, когда цель наших поисков достигнута. Думая о будущем, я не мог избавиться от закрадывающегося в душу непонятного уныния. Для смутных недобрых предчувствий, навалившихся на меня, не было никаких поводов. Останки, поиск которых был столь важен для моего несчастного друга, мы обнаружили; через несколько дней монахи, несомненно, передадут их Альфреду, а тот может отправиться с гробом в Англию на ближайшем торговом судне из Неаполя. А с исполнением странной прихоти, возможно, будет повод надеяться, что его разум обретет спокойствие, и новая жизнь в Уинкоте сделает Альфреда счастливым. Как видите, сами по себе размышления мои были если не радостными, то хотя бы оптимистичными, и тем не менее всю ночь мрачная меланхолия не отпускала меня. Осталась она со мною и после рассвета – не помогла даже попытка встать пораньше и прогуляться, чтобы вдохнуть воздух свежего ясного утра.

С новым днем пришли заботы по оформлению всех необходимых бумаг у представителей местной власти.

Только те, кому приходилось сталкиваться с итальянскими чиновниками, могут представить, через что нам пришлось пройти и что вытерпеть. Нас отправляли из одного ведомства в другое и везде внимательнейшим образом рассматривали, тщательно расспрашивали и всячески запутывали. И это ни в малейшей степени не было вызвано сложностью нашего дела, нет, просто каждому чиновнику, к которому мы обращались, было совершенно необходимо показать свою значимость, что они и делали, изъясняясь мудрено и запутанно, а просьбы и требования наши выполняя только по завершении всех остальных дел, причем самым сложным и околичным способом из имеющихся. После первого дня борьбы с итальянской бюрократией я оставил Альфреда одного разбираться с дикими формальностями и выполнять все безумные чиновничьи требования, избежать которых было невозможно, и занялся чрезвычайно сложной задачей непосредственного извлечения останков из монастырской пристройки.

Лучшее, что я смог придумать, – написать другу в Рим, где было принято бальзамировать тела усопших высокопоставленных церковных служителей и где, следовательно, можно было раздобыть необходимые в нашей непростой ситуации вещества и реактивы. В письме я сообщил, что тело необходимо перевезти, и это не обсуждается, затем описал состояние, в котором оно находится, и заключил, что мы готовы на любые расходы, только бы найти специалиста или специалистов, которые нам помогут. С этим возникли новые трудности и новая бумажная волокита, но в конце концов терпение, упорство и деньги сделали свое дело, в результате чего из Рима спешно прибыли два человека, готовые оказать необходимые услуги.

Не хочу шокировать читателя подробным описанием этой части нашего приключения, скажу только, что вскоре я объявил, что процесс разложения приостановлен химически настолько, что останки можно поместить в гроб и отправить в Англию, не опасаясь, что по пути они окончательно истлеют. Десять дней раздражающих проволочек и преодоления очередных препятствий, и вот я наконец с облегчением оглядел пустую теперь монастырскую пристройку, разделил или скорее отдал весь свой табак старому капуцину и велел подать повозки к порогу гостиницы. И месяца не прошло с того дня, как мы уехали из Неаполя, и вот мы возвращались с успехом, хотя наше предприятие высмеивали и называли вздором все, кто о нем знал.

По возвращении первым делом нужно было организовать перевозку гроба в Англию, конечно морем. Однако в ближайшее время ни одно торговое судно не отправлялось в британские порты. И если мы хотели отплывать немедленно, то нужно было нанимать целый корабль самим. Не желая долго ждать и будучи не в силах ни на секунду спустить глаз с гроба, пока он не займет место в семейном склепе, Монктон решил, что нужно фрахтовать первое доступное судно. В порту нам сообщили, что быстрее всего к отплытию можно подготовить сицилийский бриг, стоявший на рейде, на нем и остановились. Были наняты лучшие портовые специалисты, они в спешном порядке нашли на бриг капитана и команду.

Монктон сказал мне много теплых слов в благодарность за оказанную помощь, однако просить, чтобы я отправился в Англию с ним, не стал. Тем приятнее было его удивление, когда я сам вызвался сопровождать его в плавании. После тех невероятных совпадений, что мне довелось увидеть, и невероятных открытий, которые явились мне с момента нашего знакомства в Неаполе, его великое предприятие стало одним из главных интересов в моей жизни на тот момент. Я не верил ни в призрака, ни в пророчество и, конечно, не разделял одержимости Альфреда, но не будет преувеличением сказать, что мне хотелось узнать, чем закончится наше удивительное приключение, не меньше, чем Монктону не терпелось поставить гроб с останками дядюшки в семейный склеп. Боюсь, что любопытство двигало мною не меньше, чем дружба, когда я предложил отправиться в Англию вместе с Альфредом.

Мы отплыли тихим и погожим днем.

Впервые с момента нашего знакомства Монктон был в отличном настроении. Он много говорил, шутил и смеялся, что я мрачен, потому что заранее боюсь морской болезни. На самом деле качки я не боялся, это была отговорка, чтобы не рассказывать другу о безотчетной подавленности, от которой я не мог избавиться с той ночи в Фонди. Все шло просто отлично, команда брига пребывала в отличном расположении духа. Капитан был доволен судном, матросы – итальянцы и мальтийцы – радовались легкой работе – плавание обещало быть недолгим, запасы полны, а жалованье, которое их ждало по возвращении, весьма высоким. И только у меня было тяжело на сердце. Не было ни единой разумной причины для меланхолии, и тем не менее я не мог от нее избавиться.

Поздним вечером первого дня в море я совершил открытие, которое еще больше пошатнуло мое душевное равновесие. Монктон был у себя в каюте, где на полу стоял ящик с гробом, а я – на палубе. Ветер стих, я лениво наблюдал, как паруса висят на реях и время от времени хлопают по мачтам, когда ко мне подошел капитан и отвел в сторону, чтобы наш разговор не мог услышать стоявший за штурвалом рулевой.

– Что-то не так с командой. Вы видели, как они все разом замолкли прямо перед закатом? – прошептал он мне на ухо.

Я вспомнил, что действительно, так оно и было, и ответил утвердительно.

– Среди матросов есть один юнга-мальтиец, – продолжал капитан. – Смышленый парнишка, но хорошим человеком я бы его не назвал. Так вот, сегодня он рассказывал команде, что в ящике, с которым путешествует ваш друг, гроб, а в гробу мертвец.

Я похолодел. Зная, как суеверны моряки – а уж про итальянцев и говорить нечего, – я позаботился, чтобы все на бриге считали, будто в доставленном на борт ящике мы перевозим драгоценную мраморную статую, которую мистер Монктон так ценит, что не спускает с нее глаз. Откуда мальтийский паренек мог узнать, что наша «статуя» на самом деле – человеческие останки? Поразмыслив, я заподозрил, что виноват во всем мог быть слуга Монктона – он свободно говорил по-итальянски и слыл неисправимым сплетником. Я потребовал у него сознаться, слуга стал отрицать, что проговорился, но я не поверил ему тогда и не верю до сих пор.

– Мелкий поганец не сознается, кто распустил этот слух про мертвеца, – сказал капитан. – Я в чужие дела не лезу, но мой вам совет: соберите команду на корме и объявите, что пацан врет, и не важно, что у вас там на самом деле в ящике. Эти простаки верят и в привидения, и в бог весть что еще. Некоторые уже открыто говорят, что никогда не подписали бы контракт, зная, что придется плыть с мертвецом, другие пока просто ворчат, но, боюсь, застигни нас шторм – быть беде, если только вы или ваш друг не поставите парня на место. Матросы говорят, что если любой из вас даст слово чести, что мальтиец врет, они сами его высекут. Но если вы промолчите, то они так и будут верить каждому слову.

Капитан умолк и ждал моего ответа. Однако мне нечего было ему сказать. Ситуация была чрезвычайная, и я совершенно растерялся. Я ни на секунду и вообразить не мог дать слово чести, зная, что это будет заведомая ложь, да еще и приведет к тому, что мальчишку высекут розгами. Как еще можно было выйти из этого ужасного положения? Мне ничего в голову не приходило. Я поблагодарил капитана за заботу о наших интересах, обещал подумать, что делать, и умолял ни слова не говорить Альфреду обо всем этом. Он мрачно пообещал держать язык за зубами и удалился.

Мы надеялись, что утром задует свежий ветер, но штиль продолжался. Ближе к полудню установилась невыносимая духота, а море стало зеркально гладким. Я заметил, что капитан то и дело с волнением смотрит на горизонт, где в бескрайней голубизне неба виднелось небольшое темное облачко, и спросил, принесет ли оно ветер.

– Больше, чем нужно, – коротко бросил капитан. А потом, к моему удивлению, скомандовал спустить паруса. Матросы принялись выполнять команду так мрачно и медленно, с таким количеством недовольного ворчания, что стало ясно, насколько они не в духе. А по ругани и угрозам, которыми их подгонял капитан, стало ясно, что нам угрожает опасность. Я взглянул за корму. Маленькое темное облачко превратилось в мутную косматую стену, горизонт резко потемнел.

– Сейчас налетит шквал, оглянуться не успеете, – сказал капитан. – Отправляйтесь лучше вниз, тут вы только мешаться будете.

Я спустился в каюту и предупредил Монктона, что нам предстоит. Он все еще расспрашивал меня о том, что я видел наверху, как налетел шторм. Небольшой бриг замер в напряжении, будто был готов развалиться, потом резко качнулся и снова замер, каждая дощечка тряслась и дрожала. За этим последовал резкий рывок, сбивший нас с ног, и оглушительный грохот, в каюту хлынула вода. Мы с трудом поднялись и, отплевываясь, выскочили на палубу. Бриг, как говорят моряки, встал лагом к волне и практически лежал на боку.

На палубе царил беспорядок и ничего не было понятно, кроме того, что мы находимся во власти волн. Но прежде, чем я смог разобраться, что происходит, с кормы раздался властный голос, при звуках которого крики и ругань матросов моментально умолкли. Говорили по-итальянски, но роковой смысл слов был все равно ясен: образовалась течь, и в трюм потоком хлынула морская вода. Капитан, впрочем, не растерялся. Он скомандовал нести топор и рубить фок-мачту, а часть матросов отправил откачивать воду из трюма.

Однако не успел он договорить, как команда взбунтовалась. Их главарь заявил, что пассажиры пусть делают все, что им заблагорассудится, но он и команда спускают шлюпку и спасаются, а проклятый корабль пусть идет ко дну вместе с мертвецом, которого везет. Тут матросы снова загалдели и принялись возмущенно указывать пальцами куда-то мне за спину. Обернувшись, я увидел, что Монктон, который до этого стоял рядом, пытается пробраться назад в каюту. Я бросился было за ним, но из-за потоков воды, беспорядка на палубе и глубокого крена передвигаться можно было только на четвереньках, поэтому нагнать его у меня не получилось. Когда же я добрался до каюты, то обнаружил Монктона согнувшимся над гробом. Пол каюты покрывала вода, она плескалась и шла водоворотами, когда бриг срывался с очередной волны. С замиранием сердца я увидел нездоровый блеск в глазах друга и разгоревшийся на щеках румянец.

– Альфред, мы не сможем ничего сделать с гробом, смирись, нужно спасаться, – воскликнул я.

– Спасайся сам, – выкрикнул Монктон, указывая рукой на палубу. – А моя жизнь закончится, как только этот гроб пойдет ко дну. Если корабль потонет, я в полном согласии с пророчеством тоже погибну.

Было ясно, что ни уговоров, ни разумных доводов он слушать не станет, и я вернулся наверх. Матросы расчищали палубу, чтобы закрепленную в центре шлюпку можно было подтащить к продавленному фальшборту и спустить на воду. Бриг лежал на боку, а капитан, сделав последнюю безуспешную попытку вернуть власть, молча смотрел на суетящихся моряков. Шторм тем временем начал утихать, и я поинтересовался, есть ли шанс выжить, оставшись на судне. Капитан ответил, что, подчиняйся ему команда, вероятность остаться в живых была весьма велика, но без матросов – никаких шансов. Не доверяя ни на секунду слуге Альфреда, я вкратце рассказал капитану, в каком состоянии находится разум моего несчастного друга, и спросил, могу ли я попросить его о помощи. Капитан кивнул, и мы вместе вернулись в каюту к Альфреду. И по сей день, мне больно вспоминать, на что нам пришлось пойти из-за помешательства Монктона. Мы скрутили его и силой выволокли на палубу. Матросы уже спустили лодку и готовы были отчалить. Сперва они не хотели брать нас на борт.

– Чертовы трусы! – заорал капитан. – Сейчас с нами есть мертвец или нет? Он пойдет на дно вместе с бригом! Кого вы боитесь, что не пускаете нас в лодку?

Это возымело действие, матросы устыдились и пустили нас.

Когда мы отплывали от тонущего брига, Альфред попытался вырваться, но я держал крепко, и он затих. Он молча сидел рядом, повесив голову, пока матросы налегали на весла, чтобы отойти от судна как можно скорее. Не пошевелился он, когда все, не сговариваясь, замерли и смотрели, как бриг погружается в воду. Все так же безмолвно и неподвижно наблюдал он, как волны заливают палубу и наконец весь корпус скрывается в пучине – только на мгновение Альфред нерешительно приподнялся, но потом сел и больше не вставал.

Бриг ушел на дно, унося с собой мрачный груз – утонул и навсегда оставил нас без того самого тела, что мы нашли почти что чудом, без этих ревностно оберегаемых останков, от сохранности которых странным образом зависели надежды и судьбы двух любящих друг друга людей. И ни следа не осталось на неспокойной воде.

Я заметил, что сидящего рядом со мной Монктона бьет дрожь, а себе под нос он медленно и грустно повторяет раз за разом имя: «Ада».

Я попытался отвлечь друга, но безуспешно. Он указал на то место, где еще недавно был бриг, а теперь видны были только бесконечные волны.

– Пустое место в гробнице теперь останется пустым навсегда.

С этими словами он грустно, но твердо взглянул мне в глаза, потом отвел взгляд, подпер рукой подбородок и замолчал.

Ближе к вечеру нас подобрало торговое судно и доставило в испанскую Картахену. Всю дорогу до порта Альфред ни разу не поднял головы и не заговорил со мной первым. При этом, как я с тревогой заметил, сам с собой он говорил много и бессвязно – раз за разом повторяя строки древнего пророчества – о пустом месте в гробнице и на разные лады произнося имя несчастной девушки, ожидавшей его в Англии. И это были еще не все тревожные признаки. К концу путешествия его начало бросать то в жар, то в озноб, но я по глупости решил, что это просто лихорадка. Однако вскоре после того, как мы сошли на берег, Альфреду стало настолько плохо, что я постарался привести к его постели лучших врачей, что смог найти в Картахене. Пару дней, как это обычно бывает, медики спорили, что именно стало причиной болезни, однако вскоре тревожные симптомы стали однозначны. Врачи сошлись во мнении, что у Альфреда воспаление мозга и его жизнь в опасности.

Я был ошеломлен и опечален и совершенно не понимал, что делать теперь, когда от меня одного зависела жизнь Альфреда. В конце концов я решил написать до сих пор жившему в Уинкоте старому священнику, учителю несчастного. В письме я рассказал обо всем, что мы пережили, попросил как можно мягче передать мрачные новости мисс Элмсли и заверил, что твердо решил остаться с Альфредом до конца.

Отправив письмо и послав в Гибралтар за лучшим английским врачом, мне казалось, что я сделал все, что мог, и теперь остается только ждать и надеяться.

В грусти и тревоге проводил я час за часом у постели моего бедного друга. Снова и снова меня одолевали сомнения, а стоило ли вообще поддерживать его безумную идею и отправляться на поиски тела. Однако все те же соображения, что посещали меня после первого разговора с Альфредом, снова приходили на ум и казались столь же убедительными. Наша экспедиция была единственным способом ускорить его возвращение в Англию к ожидавшей его мисс Элмсли. И не моя вина в том, что катастрофа, которую никто не мог предсказать, разрушила все его и все мои планы. Однако теперь, когда худшее уже произошло и последствия были необратимы, как лечить его душевное расстройство, если он сможет вернуть здоровье телесное?

Я размышлял о наследственном пороке в его душевной организации, о том сильном испуге, причиной которого стал Стивен Монктон и от которого Альфред так и не смог оправиться; о затворнической жизни в аббатстве, явно не пошедшей ему на пользу; об упорной вере в реальность привидения, которое, как Альфреду казалось, везде следовало за ним. Признаюсь, такие мысли заставили меня отчаяться в попытках поколебать суеверную убежденность Монктона в буквальной правдивости старого пророчества. Если цепочка удивительных совпадений, будто бы подтверждавших верность древних строк, даже на меня произвела глубочайшее впечатление (а это именно так и было), что удивляться той железной вере, которая укоренилась в его сознании? Какие доводы мне приводить, попытайся я спорить? Он скажет: «В пророчестве говорится о последнем Монктоне в роду – я и есть этот последний Монктон. В пророчестве упоминается пустующее место в фамильном склепе – и ровно сейчас там не хватает одного гроба. Я говорил, что тело Стивена Монктона лежит непогребенное – ты нашел его ровно в таком виде, как предсказано». И что я отвечу: «Это все очень странные, но случайные совпадения»?

Чем больше я об этом думал, тем глубже погружался в уныние. Чем чаще я слышал от прибывшего из Гибралтара английского врача: «Он идет на поправку от лихорадки, но вот навязчивая идея, что мучает его день и ночь, поглотила его разум. Она убьет его, если вы или еще кто-нибудь не найдете способ избавить пациента от наваждения», чем чаще я это слышал, тем острее сознавал свое бессилие и тем больше страшился любой мысли о безнадежном будущем.

Я ждал, что священник из Уинкота напишет мне в ответ. Каково же было мое удивление, а затем и облегчение, когда однажды на пороге гостиницы объявились два джентльмена, из которых один оказался тем самым старым священником, а второй – родственником миссис Элмсли.

Незадолго до их приезда лихорадка Альфреда спала, и врачи объявили, что его жизни больше ничего не угрожает. Священник и его товарищ спешили узнать, когда заболевший восстановит силы настолько, чтобы перенести путешествие. Они спешно прибыли в Картахену и хотели увезти Альфреда домой, в отличие от меня возлагая большие надежды на целебные свойства домашней обстановки. После того как самые важные вопросы касательно отъезда в Англию были решены, я поинтересовался насчет мисс Элмсли. Ее родственник ответил, что нервное напряжение из-за Альфреда плохо сказалось на ее душевном и телесном здоровье. Им пришлось солгать о состоянии Альфреда и скрыть, насколько опасна его болезнь, иначе мисс Элмсли не удалось бы убедить не ехать сейчас же в Испанию.

В течение нескольких недель после их приезда Альфред медленно восстанавливал силы, однако душевное расстройство оставалось без изменений.

С первых дней, когда он пришел в сознание, стало ясно, что пережитое воспаление мозга чрезвычайно странным образом отразилось на его памяти. Он ничего не помнил о случившемся недавно. Поездка в Неаполь, наше знакомство, экспедиция в Италию – все это таинственным образом забылось. Воспоминания Альфреда о последних событиях стерлись полностью – он без труда узнавал священника и своего слугу с первых минут в сознании, однако стоило мне приблизиться к его постели, Монктон смотрел на меня с таким тоскливым подозрением, что я чувствовал невыразимую боль. Альфред все время спрашивал о мисс Элмсли и аббатстве, а кроме того, разговаривал так, будто отец все еще жив.

Врачи считали, что потеря памяти даже полезна Монктону, поскольку решает важнейшую для выздоровления задачу – сохраняет душевное спокойствие, – а воспоминания вернутся позже. Я изо всех сил пытался им поверить и ощутить тот же оптимизм, что излучали священник и его компаньон, когда наконец пришел день отправляться домой. Но мои силы были на исходе. На сердце было тяжело от предчувствия, что я больше никогда не увижу своего друга, и текли слезы, когда я смотрел, как нетвердо стоящего на ногах Альфреда, поддерживая под руки, ведут и сажают в карету, а та увозит его.

Меня он так и не узнал, но врачи настойчиво советовали попробовать восстановить наши отношения позже и дать Альфреду как можно больше попыток узнать меня снова. Однако для этого нужно было отправиться с ним в Англию. Лучшее же, что я мог на тот момент сделать, это попытаться сменить обстановку, чтобы восстановить душевное равновесие и силы, подорванные нервным напряжением и ожиданием у постели больного. Я уже бывал в испанских городах и видел многие достопримечательности, но решил повторить путешествие и освежить воспоминания о Мадриде и Альгамбре. Пару раз мне приходила мысль отправиться в паломничество дальше на Восток, но последние события отучили меня бросаться в необдуманные авантюры. Где-то в глубине сознания начало разгораться тянущее чувство, которое мы называем тоской по дому, и я принял решение возвращаться в Англию.

Я отправился домой через Париж, где меня должно было ждать письмо от священника – он обещал написать на адрес моего банкира сразу же, как доберется до Уинкота. Реши я все-таки отправиться на Восток, письмо переслали бы за мною вслед. Я предупредил, что никуда не поеду, и по прибытии в Париж первым делом отправился к банкиру, а уже потом в гостиницу.

Что письмо содержит худшую из вестей, я понял сразу же, как только увидел черную кайму конверта. Альфред умер.

Единственным утешением было то, что смерть он встретил спокойно, почти счастливо, не вспомнив ни единой роковой случайности из той цепи, что привела к исполнению древнего пророчества. «Любимый ученик мой, – писал священник, – по возвращении домой ненадолго воспрял духом, но по-настоящему силы к нему так и не вернулись, а вскоре случился новый приступ лихорадки. После этого он стал медленно угасать, пока не отправился в последний путь. Мисс Элмсли (она знает, что я пишу эти строки) просила меня выразить вам искреннюю и глубокую благодарность за вашу доброту к Альфреду. Когда мы привезли Альфреда в Уинкот, мисс Элмсли заверила меня, что всегда была верна помолвке, ждала Альфреда как будущая жена и будет теперь ухаживать за ним, как и подобает верной жене. Она не отходила от Альфреда ни на шаг. Умирая, он смотрел на нее и держал ее руку в ладонях. Надеюсь, вас хотя бы немного утешит, что до самого смертного часа он ни разу не вспоминал ни события в Неаполе, ни кораблекрушение».

Через три дня я был в Уинкоте, а священник рассказал мне подробнее о последних мгновениях жизни Альфреда. Я был ошеломлен, хотя и сам толком не понимал почему, когда узнал, что по предсмертному настоянию Альфреда его похоронили в том самом злосчастном фамильном склепе.

Священник отвел меня туда – мрачное и холодное подземелье с низким сводчатым потолком. По обеим стенам склепа шли ряды узких ниш, в которых виднелись торцы гробов. То здесь, то там в свете лампы поблескивали полированные шляпки гвоздей и серебряные украшения. Почти в самом конце склепа мой проводник остановился и указал на одну из ниш.

– Он лежит вот тут, между отцом и матерью, – проговорил он.

Чуть дальше в стене я увидел как будто узкий туннель, уходящий в темноту.

– Осталась только одна пустая ниша, – сказал священник, поймав мой взгляд. – Здесь лежал бы Стивен Монктон, если бы его тело удалось доставить в Уинкот.

По спине пробежал холодок, и я внезапно ощутил ужас, который сейчас кажется мне весьма постыдным, но в тот момент я ничего не мог с ним поделать. Благословенный свет погожего дня заливал открытый вход в гробницу, я отвернулся от пустой ниши и поспешил к солнцу и свежему воздуху.

Я шел через лужайку, на краю которой стоял склеп, когда услышал за спиной шуршание платья. Обернувшись, я увидел одетую в траурное платье девушку. По ее милому печальному лицу и приветливо протянутой руке я сразу понял, кто это.

– Я слышала, что вы приехали, – сказала девушка, – и хотела…

Она запнулась. Я почувствовал острый укол жалости, увидев, как задрожали губы, но прежде, чем я успел что-нибудь сказать, она взяла себя в руки и продолжала:

– Я хотела пожать вам руку и поблагодарить за братскую доброту к Альфреду, а еще за вашу тактичность и за то, что вы поступали из наилучших побуждений. Наверно, вы скоро вернетесь домой, неизвестно, встретимся ли мы еще. Но я никогда не забуду, что вы были с Альфредом, когда ему нужен был друг, и вас, как никого на свете, я буду вспоминать с благодарностью, покуда жива.

Невыразимая нежность ее слегка дрожащего голоса, красота бледного лица, бесхитростная искренность ее грустных глаз поразили меня до глубины души. Я не мог найти слов, чтобы ответить ей, поэтому только пожал и отпустил протянутую руку. Не успел дар речи вернуться ко мне, как она снова коротко сжала мою ладонь, развернулась и пошла прочь.

Мы действительно больше никогда не встретились. Наши жизненные пути не пересекались ни разу. Когда я последний раз слышал об Аде, она все так же была верна памяти усопшего Альфреда Монктона и носила фамилию Элмсли.