Начать поиски и расположиться на первое время я решил в городке Фонди неподалеку от границы. Туда же, не без помощи посольства, был доставлен в надежно заколоченном ящике свинцовый гроб. У нас на руках были паспорта, бумаги на имена местных градоначальников и достаточно денег (благодаря огромному состоянию Монктона), чтобы оплатить услуги любого, кого мы решим привлечь к нашим поискам. Все это было необходимо, чтобы в случае успеха нашего предприятия мы могли действовать дальше и без проблем вернуться в Англию. Однако в случае неудачи – и особенно с учетом ответственности, что я взял на себя, – будущее было настолько мрачным, что думать о нем было невозможно. Мы ехали по дороге к Фонди, залитой ярким итальянским солнцем, а я чувствовал беспокойство, переходящее в безнадежность.

Я настоял, чтобы мы путешествовали медленно, и первые два дня напоминали легкую прогулку. Сначала нервное возбуждение, в котором пребывал Альфред, меня беспокоило, он проявлял значительно больше признаков душевного расстройства, чем я до этого замечал за ним. Однако на второй день он начал сживаться с новым оборотом, который приняли поиски, и несколько успокоился, доброе расположение духа и собранность вернулись к нему. Но оставался один предмет, который не давал ему покоя. Стоило заговорить о его погибшем дяде, он принимался с жаром настаивать – основываясь на старом пророчестве и присутствии призрака, которого Альфред видел (или полагал, что видит) постоянно – что тело так и осталось лежать непогребенным. В любом споре мой друг был готов уступить и согласиться, но тут его убежденность была непоколебима, и ни разумные аргументы, ни увещевания на него не действовали.

Третий день нашего путешествия мы провели в Фонди, отдыхая с дороги. Прибыла и повозка с гробом, который был отправлен на хранение в надежное место. Мы наняли мулов и нашли местного жителя, хорошо знавшего окрестности, который согласился стать нашим проводником. Я решил, что истинную цель наших поисков стоит знать лишь избранным, и это будут только люди из образованных слоев общества. Поэтому на четвертый день рано утром мы – совсем как участники смертельной дуэли – вооружились альбомами и коробками с красками и будто бы отправились искать вдохновения среди местных красот.

Несколько часов мы двигались на север вдоль границы Папской области, а затем остановились, чтобы дать отдых себе и мулам, в маленькой деревушке вдали от основных туристических троп.

Из хоть сколько-нибудь официальных лиц в деревушке обнаружился только священник, к нему-то я и обратился с расспросами, оставив Монктона с проводником. Я довольно сносно говорю по-итальянски, да и старался быть со стариком предельно вежливым и осторожным в выражениях, объясняя, зачем мы здесь, но с каждым моим словом он пугался все больше. Сама мысль о дуэли и возможность, что где-то неподалеку лежит непогребенное тело, наполняла его ужасом. Он кланялся, перебирал четки, возводил очи к небу, пожимал плечами и характерной итальянской скороговоркой отвечал, что знать ничего не знает и совершенно не понимает, о чем я. Это была первая неудача. Удрученный, я вернулся к Монктону и проводнику.

Когда жара спала, мы снова двинулись в путь.

В трех милях от деревушки дорога, если колеи от повозок заслуживали этого названия, раздваивалась. Направо путь вел в горы, где милях в шести стоял небольшой монастырь, и чуть дальше пролегала граница Неаполитанского королевства. Налево дорога вела в глубь Папской области, и где-то на ней стоял городок, в котором мы могли расположиться на ночлег. Искать дальше мы планировали именно в Папской области, а до монастыря будет легко добраться, если нам не повезет с первого раза. Кроме того, левая дорога вела в наиболее дикие и недоступные из тех земель, что нам предстояло исследовать, а я всегда предпочитал сначала разобраться с самыми трудными частями задачи. Учитывая все это, мы решительно свернули налево. Результатом нашей решительности стала бесплодная экспедиция продолжительностью в неделю. Мы не узнали ровным счетом ничего и вернулись в Фонди настолько сбитыми с толку, что не понимали, что нам предпринять дальше.

Но больше самой неудачи меня расстроило то воздействие, что она оказала на Монктона. Его решимость пропала без следа, стоило нам повернуть назад. Сначала он сделался капризен и несносен, а затем молчалив и уныл. В конце концов он впал в такое глубокое оцепенение души и тела, что не на шутку меня испугал. На следующее утро после возврата в Фонди Альфред спал так долго, что я засомневался, а не развилось ли у него какое-то физическое поражение мозга. Весь день он ходил сонный и едва сказал пару слов. Спустя еще одну ночь я зашел к нему рано утром и застал в привычном уже молчаливом оцепенении. Его слуга, который отправился с нами в путешествие, сказал, что подобное с Альфредом уже бывало раз или два, еще когда его отец был жив, – длительное или сильное душевное напряжение выливалось в физическое истощение. Это меня несколько успокоило, и я вернулся к размышлениям, как же нам поступить дальше.

Я подумал, что пока Альфред восстанавливает силы, нужно продолжить поиски самостоятельно. Дорога в горы к монастырю осталась неисследованной, и я решил исправить эту оплошность. На поездку туда уйдет не более суток, а по возвращении я, по крайней мере, смогу порадовать Альфреда возможностью вычеркнуть еще один пункт из списка возможных мест дуэли. С этими мыслями я оставил другу записку, на случай, если он меня хватится, и отправился к деревушке, где мы останавливались в начале нашей экспедиции.

Я планировал дойти до монастыря пешком, поэтому, добравшись до развилки дороги, отправил проводника с мулами обратно в деревушку, ожидать моего возвращения.

Первые мили четыре дорога шла, слегка поднимаясь в гору, по открытой местности. Затем склон резко стал намного круче, а дорога углубилась в густой кустарник, перешедший в бесконечный лес. Судя по часам, я уже должен был добраться до цели, но вокруг не было видно решительно ничего похожего на монастырь, да и вообще ничего, только лес, и даже небо над головой закрывали переплетенные ветви. Я продолжал карабкаться по уходившей круто вверх дороге и внезапно выскочил на относительно ровный, открытый участок. Передо мной стоял монастырь.

Это было низкое, темное, зловещее строение. Ни души кругом, да и вообще никаких признаков жизни. Когда-то белый фасад собора покрывали зеленые пятна. Мох заполнял многочисленные трещины массивной и мрачной монастырской стены. Крыши когда-то жилых зданий поросли травой, ее длинные космы колыхал ветер, и они то закрывали, то обнажали проемы частично заколоченных окон. Крест с жуткого вида деревянной фигурой Христа в натуральную величину был покрыт у основания какой-то слизью, в которой копошились насекомые, а сам весь настолько прогнил и почернел, что вызывал ужас.

У ворот виднелась веревка звонка с расколотой ручкой. Я подошел и замер в нерешительности, сам не понимая почему. Потом еще раз поглядел на монастырь и начал обходить его кругом, отчасти чтобы собраться с мыслями, что делать дальше, отчасти из неясного любопытства, которое требовало осмотреться и узнать как можно больше об этом месте, прежде чем пытаться попасть внутрь. У задней стены я обнаружил пристройку – неуклюжую и полуразрушенную, большая часть крыши провалилась внутрь, а в одной из стен виднелся пролом с неровными краями, видимо, раньше здесь было окно. За монастырем стоял непроглядной стеной лес. Я даже не мог понять, уходит там склон вниз или вверх, каменистый он или нет, и видел только сплошное переплетение высоких стеблей травы, веток и кустов.

Ни единый звук не нарушал давящую неподвижную тишину. Ни птичьей трели не раздавалось из чащи, ни голосов работавших в монастырском саду послушников, часы не били на звоннице собора, а со стороны двора не слышалось лая собак. Гнетущее безмолвие только усиливало одиночество. Я ощутил, как оно волной накатывает на меня. Лес мне никогда не нравился. Все эти пасторальные прелести лесных пейзажей, превозносимые поэтами, никогда не казались мне столь же привлекательными, как жизнь в горах или на равнине. В лесу мне всегда не хватало бесконечной голубизны неба и той нежной дымки, которая окутывает отдаленный пейзаж. Ветер, пойманный цепкими ветвями, внезапно теряет свободу и свежесть, а таинственный свет, который с трудом проникает через сомкнутые листья и заливает все тусклым сияньем, кажется мне скорее зловещим, чем приятным. Меня можно упрекнуть в недостатке вкуса и отсутствии уважения к восхитительному чуду древес и растительности, но я должен честно признаться, что ни разу ни забирался глубоко в лес, чтобы при этом возвращение не было бы самой приятной и желанной частью прогулки – возвращение на самую голую равнину, самый пустынный склон холма и самую безжизненную горную вершину, в общем, куда угодно, где видно небо, а даль простирается настолько, насколько хватает глаз.

Теперь вы понимаете, что, стоя у разрушенной пристройки, я чувствовал сильнейшее желание сию же минуту броситься бегом по крутой дороге и не останавливаться, пока не выберусь из этого леса. Я уже развернулся было, чтобы так и сделать, но внезапно вспомнил, ради чего здесь оказался, и замер. Не было похоже, что меня пустят внутрь, если я начну звонить в колокольчик у ворот, а еще меньше, что обитатели монастыря поделятся со мной информацией, за которой я явился. Но я обещал Монктону сделать все, что было в моих силах, чтобы помочь, поэтому твердо решил вернуться и позвонить, чего бы это ни стоило.

Двинувшись обратно и проходя мимо стены пристройки, я случайно глянул вверх и обнаружил, что пролом в стене, который я счел бывшим окном, был расположен довольно высоко.

Я остановился и с особой остротой ощутил мрачное давление и спертость воздуха. Я помедлил и ослабил узел шейного платка.

Спертость? Кажется, дело было не только в ней. Кроме духоты, я начал ощущать что-то еще. Неясный неприятный запах, который я не мог описать, потому что никогда не чувствовал ничего подобного раньше, висел в воздухе. И теперь, когда я обратил на него внимание, стало понятно, что вблизи разрушенной пристройки он слышится отчетливее.

Я несколько раз отходил и возвращался, чтобы убедиться в правильности догадки. Во мне разгоралось любопытство. Под стенами не было недостатка в обломках строительного камня и кирпичей, я свалил их под проломом в стене, забрался на получившуюся кучу и, чувствуя некоторый стыд за то, что делаю, заглянул внутрь.

Жуткое зрелище, что открылось мне, до сих пор стоит перед глазами, будто я увидел его только что. Даже сейчас, по прошествии долгого времени, мне трудно писать об этом, потому что страх снова сжимает сердце.

Первое, что я увидел – был длинный продолговатый предмет, лежавший на козлах. Он весь был какого-то странного зелено-голубоватого цвета, а ближе к одному концу проступало какое-то жуткое подобие человеческого лица. Выступы, там, где у человека были бы нос и лоб, просматривались как-то неясно, будто скрытые чем-то. Затем я разглядел очертания грудной клетки, впадину под ней, торчащие угловатые коленки и жуткие, противоестественно вывернутые ступни. Я вгляделся внимательнее, мои глаза постепенно привыкали к тусклому свету, проникавшему через провалившуюся крышу. Сомнений не было: судя по длине от ног до головы, передо мной было мертвое тело – тело, когда-то укрытое тканью, и лежавшее в заброшенной пристройке на козлах под открытым небом достаточно долго, чтобы ткань начала гнить и покрываться плесенью, что и окрасило ее в мертвенно-голубой цвет.

Не знаю, сколько я стоял парализованный, не в силах оторвать взгляда от жуткой картины смерти, этих непогребенных человеческих останков, отравлявших неподвижный воздух и придававших оттенок гниения даже тусклому свету, нарушившему их покой. Я смутно помню глухой звук, возникший в отдалении меж деревьев, будто от поднимающегося ветерка; медленное приближение этого звука к тому месту, где я стоял; а потом сквозь пролом в крыше на тело медленно, беззвучно вращаясь в воздухе, опустился сухой листок. И я ощутил, как этот листок – как мал и незначителен он бы ни был – внезапно вернул меня к жизни, избавил от жуткого оцепенения, сковавшего разум. Я спустился с груды камней, сел на один из них и, проведя ладонью по лбу, с удивлением заметил, что весь покрылся испариной. Причиной сильнейшего потрясения, которое я испытал, было не только неожиданно явившееся мне жуткое зрелище. Слова Альфреда, что если мы сможем обнаружить тело его дяди, то оно будет непогребенным, живо вспомнились мне, как только я увидел козлы и жуткий предмет на них. Я был уверен, что нашел тело Стивена Монктона. Пророчество всплыло в памяти, от моей решимости и ясности мысли не осталось и следа, странная тянущая тоска, смутное предчувствие беды и неизъяснимый ужас наполнили меня суеверным страхом, когда я подумал о несчастном юноше, ожидавшем моего возвращения в маленьком городке. Через некоторое время я пришел в себя, во всем теле была слабость, а голова кружилась, будто после приступа сильнейшей физической боли.

Я поспешил обратно к воротам и нетерпеливо задергал цепочку звонка, подождал, подергал еще. Через некоторое время послышались шаркающие шаги.

Как раз на уровне моих глаз в воротах была небольшая сдвижная дверца, примерно в ладонь шириной. Ее отодвинули изнутри, и сквозь железную решетку на меня уставились тусклые светло-серые глаза. Послышался слабый хриплый голос:

– И что же вам может быть угодно?

– Я путешественник… – начал было я.

– В нашей жалкой обители нет совершенно ничего, что может заинтересовать путешественника.

– Я здесь не для того, чтобы любоваться достопримечательностями. Мне нужно задать очень важный вопрос, на который, как мне кажется, могут ответить в вашем монастыре. Или впустите меня, или хотя бы выйдите поговорить.

– Вы один?

– Совершенно.

– И с вами нет женщин?

– Ни единой.

Послышался звук отодвигаемого засова, ворота открылись, и передо мной появился очень старый, дряхлый и грязный монах-капуцин. Он смотрел с нескрываемым подозрением. Мое нетерпение и нервное возбуждение были слишком велики, чтобы начинать с общих фраз, поэтому я без обиняков рассказал монаху, что увидел, заглянув через дыру в стене пристройки, и напрямую спросил, чье это было тело и почему оно до сих пор не было захоронено.

Старый капуцин выслушал меня, не отводя подозрительного взгляда слезящихся глаз. В руках у него была старая жестяная табакерка, и, пока я говорил, он все пытался собрать оставшиеся там крошки табака, которых едва хватало на понюшку. Когда я закончил свою тираду, он покачал головой.

– Зрелище, конечно, жуткое там в пристройке, ничего не скажешь, я такого ужаса в жизни не видывал!

– Я не о том, как это выглядит! – перебил я его нетерпеливо. – Мне нужно знать, кто это, как он умер и почему не получил достойного погребения. Расскажите!

Монах наконец собрал остатки табака, медленно втянул воздух ноздрями, держа открытую табакерку близко-близко к лицу, чтобы не упустить ни крупицы, с явным удовольствием шмыгнул носом и снова уставился на меня, с еще большим подозрением, чем прежде.

– Да уж, – проговорил он, – жуткое зрелище в пристройке, просто жуткое.

Мне стоило невероятного усилия сохранить самообладание. Однако я справился с собой и не высказал несколько чрезвычайно нелестных мыслей обо всех итальянских монахах, которые вертелись у меня на языке, а вместо этого предпринял еще одну попытку преодолеть раздражающую скрытность старика. По счастливой случайности я и сам любил нюхательный табак, и с собой у меня была табакерка, полная отличной английской смеси, ее-то я и достал, предлагая в качестве подношения. Это было мое последнее средство.

– Я гляжу, у вас кончился табак. Не побрезгуйте угоститься моим.

С почти юношеской живостью монах протянул руку и ухватил, пожалуй, самую большую щепоть табака, что мне приходилось видеть. Затем медленно вдохнул ее, не просыпав ни грана, прикрыл глаза от удовольствия, покачал головой и отечески похлопал меня по спине.

– Сын мой, это лучший табак, что мне доводилось пробовать, – протянул старик. – А не угостишь ли ты, о дружелюбный путешествующий сын мой, любящего тебя духовного отца еще одной малюсенькой понюшкой?

– Позвольте, я наполню вашу табакерку, а мне хватит и того, что останется.

Старая жестяная табакерка монаха оказалась у меня в руках до того, как я успел договорить, а похлопывание по спине стало еще более теплым; слабый и хриплый голос ожил и набрал силу, красноречиво восхваляя мои достоинства. Похоже, я нашел слабость монаха, которой не преминул воспользоваться, едва вернув ему полную табакерку.

– Простите меня, что возвращаюсь к этой неприятной теме, – сказал я, – но у меня есть веские причины, чтобы поинтересоваться, откуда этот ужас в пристройке.

– Заходи, – сказал монах.

Он буквально втянул меня в ворота, закрыл их и повел через заросший сорняками двор, переходивший в заброшенный огород. Мы пересекли его и вошли в ризницу. Это была комната с низким потолком, здесь стоял грязный буфет и несколько деревянных церковных скамей. Стены украшала пара потемневших от старости и покрытых плесенью картин.

– Тут никого нет, тихо и прохладно, – сказал монах.

На самом деле от сырого холода пробирала дрожь.

– Не хочешь ли осмотреть храм? – продолжал тем временем старик. – Жемчужина – если бы только нам хватало сил поддерживать его в надлежащем состоянии. Ах, проклятая нищета, у нас совершенно нет средств, чтобы следить за храмом.

Он покачал головой и принялся вертеть в руках большую связку ключей.

– Мне не интересен храм, – ответил я. – Вы ответите, наконец, на мой вопрос?

– Все расскажу, от начала до конца, все без утайки. Я же внял колоколу и открыл врата, я всегда открываю.

– Ради всего святого, какое отношение колокол и ворота имеют к непогребенному телу в пристройке?

– Слушай, сын мой, и ты узнаешь. Давно, несколько месяцев тому назад… ох, старость моя, старость… память уже не та, не могу вспомнить, сколько месяцев прошло… ох, я всего лишь старый, очень старый несчастный монах, горе мне… – от горя он решил утешиться очередной щедрой щепотью табака.

– Не важно, кода именно это было, – воскликнул я, – расскажите, что произошло.

– Хорошо, – ответил старик, – тогда я продолжу. В общем, несколько месяцев назад, мы завтракали – ох, сын мой, что за жалкие крохи теперь у нас на завтрак, жалкий монастырь и жалкие, жалкие крохи вместо завтрака, – так вот, мы завтракаем, и вдруг: бах! бах! Я говорю: «Стреляют». «Зачем бы здесь кому-то стрелять?» – говорит брат Иеремия. «Охотники», – отвечает брат Винсент. «Ну, конечно, охотники», – говорит Иеремия. «Если продолжат, я отправлю узнать, кто там такой и что делает», – говорит отец настоятель. Но выстрелов больше не было, так что мы вернулись к жалкому завтраку.

– А откуда раздался звук выстрелов? – поинтересовался я.

– Оттуда, снизу, где старые деревья позади монастыря. Там ровная лужайка, отличное место, если бы не лужи. Ох, как же тут кругом много луж и сплошная сырость.

– Так и что же было после того, как вы услышали стрельбу?

– Слушай, и ты все узнаешь. И вот мы вернулись к завтраку. Сидим молча – да и о чем нам тут говорить? Что у нас есть, кроме послушания, огорода и жалких, жалких трапез? Вот, я и говорю, мы молча сидим, и тут раздается такой звон – в привратный колокол будто демоны вселились – от этого звона у кого был кусок во рту, жалкий, жалкий кусок, тот так и замер, не прожевав. «Иди, брат мой, – говорит мне отец настоятель, – ибо твоя обязанность отвечать на стук в наши двери. Иди посмотри, кто у наших ворот». А я же храбрый как лев, образец храбрости среди монахов-капуцинов. И вот я на цыпочках крадусь к воротам – замер – слушаю, открыл сдвижную дверцу – снова стою, слушаю – смотрю одним глазком – ничего, совсем ничего не вижу. Но я же храбрый, меня не смутишь! Что я тогда? Открываю ворота. Матерь Божья, и что я узрел на пороге? Мертвец! Огромный – не чета мне, не чета даже тебе, больше любого здешнего монаха – дорогой плащ, черные глаза так и смотрят, смотрят в небо, и вся грудь в крови. И что я? Ну, закричал. Раз, два, а потом побежал к отцу настоятелю.

В моей памяти ожил тот вечер в комнате Монктона и французская газета, где описывались подробности смертельной дуэли. С последними словами монаха подозрения, появившиеся у меня, когда я увидел тело в пристройке, начали перерастать в уверенность.

– Хорошо, это ясно: тело в пристройке – это тот самый труп, что вы обнаружили на пороге. Но почему он не был погребен, как и подобает усопшему?

– Нет-нет-нет, подожди, – проговорил старик. – Значит, отец настоятель слышит мои крики и спускается к воротам. Мы поднимаем этого гиганта, смотрим – мертв! Мертвее некуда. Мы смотрим еще – а у него к вороту плаща приколот листок бумаги. Ага, сын мой, вздрогнул? От такого вздрогнешь, конечно.

Меня и впрямь пробрала дрожь – ведь это, несомненно, и был тот листок из блокнота, который упоминался в отчете секунданта, на нем записали обстоятельства смерти Стивена Монктона. Это было надежное доказательство личности погибшего.

– И что, ты думаешь, там было на этом листке? – продолжал монах. – Мы затряслись, когда прочли. Этот человек погиб на дуэли – эта пропащая душа, этот несчастный погиб, совершая смертный грех! А добровольные свидетели его убийства обращались к нам, капуцинам, святым людям, слугам Господа, детям наместника его на земле папы римского – чтобы мы предали тело земле. Ох, мы были вне себя, когда прочли все это, мы стенали, вырвали волосы из бород наших, простирали руки к небесам, мы…

– Погодите, святой отец, – перебил я его, видя, что монах приходит в неистовство от собственного рассказа, и если его не остановить, то он скатится в бессвязные причитания, – погодите. А та самая записка, она сохранилась? Я могу ее увидеть?

Монах собрался было ответить, но вдруг осекся. Он устремил взгляд куда-то мне за плечо, послышалось, как тихо открылась и снова закрылась дверь.

Я резко обернулся и увидел вошедшего в ризницу другого монаха. Это был высокий худой человек с черной бородой. В его присутствии мой любитель нюхательного табака резко приобрел вид благоговейный и смиренный. Я решил, что вошедший – отец настоятель, что и подтвердилось, стоило ему заговорить.

– Я – отец настоятель этого монастыря, – произнес он негромким уверенным голосом, не спуская с меня взгляда холодных внимательных глаз. – Я услышал конец вашей беседы и хотел бы узнать, почему вас так заинтересовала записка, приколотая к одежде мертвеца.

Невозмутимость, с которой он сообщил, что подслушал чужой разговор, и спокойная властность, с которой потребовал объяснений, поразила и озадачила меня. Я не сразу нашелся, в каком тоне отвечать. Он же, видя мою нерешительность, истолковал ее неверно и сделал старику знак удалиться. Смиренно оглаживая длинную седую бороду, старик удалился, не упустив, впрочем, случая успокоить нервы доброй понюшкой «отличного табаку». У двери он задержался и отвесил глубокий поклон, после чего скрылся.

– Итак, – произнес отец настоятель холоднее прежнего, – я жду вашего ответа.

– И я отвечу без обиняков и виляний, – я решил поддержать его манеру разговора. – К моему ужасу и отвращению, я должен сказать, что обнаружил незахороненный труп в пристройке вашего монастыря. У меня есть все основания полагать, что это тело английского джентльмена благородного происхождения и значительного богатства, который был убит на дуэли. Я прибыл в ваши края, сопровождая племянника и единственного оставшегося в живых родственника убитого, с целью скорейшего возвращения останков на родину. Я хотел бы увидеть записку, оставленную с телом, поскольку считаю, что она может поможет опознать погибшего, как того и хочет упомянутый родственник. Находите ли вы такой ответ достаточно прямым? И разрешите ли вы мне взглянуть на записку?

– Я удовлетворен вашим ответом и не вижу причин отказывать – проговорил отец настоятель. – Но прежде мне тоже есть что сообщить вам. Говоря о впечатлении, что произвел на вас вид тела, вы использовали слова «ужас» и «отвращение». Отозвавшись так об увиденном в стенах монастыря, вы ясно показали, что не принадлежите лону святой католической церкви. И я, таким образом, не обязан вам ровным счетом ничего объяснять, однако из вежливости сделаю это. Этот человек погиб без отпущения грехов, более того, совершая смертный грех. Это стало ясно из содержания записки, найденной вместе с телом. При этом мы сами были свидетелями – слышали выстрелы и видели тело, когда оно не успело остыть, – что погиб он на землях Церкви, нарушая строжайший закон, запрещающий преступные дуэли. Закон, к усерднейшему исполнению которого призвал сам святой понтифик, разослав всюду собственноручно подписанные указы. Земля монастыря освящена, а мы, католики, не хороним отступников от веры, противников нашего Святого Отца и нарушителей самых сокровенных законов в освященной земле. За пределами монастыря нет нашей власти над миром и нету права творить, что заблагорассудится, а если бы и были такие власть и право, то и тогда мы бы помнили себя, ибо монахи, а не могильщики и совершить погребение можем только после совершения всех таинств. Вот что я считаю необходимым сообщить. А теперь ожидайте, я принесу записку.

С этими словами он вышел так же тихо, как до этого вошел.

Я едва успел прийти в себя после этой проповеди и почувствовать раздражение от тона, которым она была произнесена, когда дверь снова отворилась и на пороге появился отец настоятель с клочком бумаги в руке. Он положил листок на буфет, и я прочел написанные явно в спешке карандашные строчки:

«Сия записка прилагается к телу покойного мистера Стивена Монктона, родом из Англии. Он был застрелен на дуэли, которая состоялась со строжайшим соблюдением обеими сторонами правил чести и храбрости. Оставляем тело у дверей сего монастыря, чтобы населяющие его братья предали тело земле, потому как оставшиеся в живых участники вынуждены спасаться бегством. Я, секундант убитого и автор сих строк, даю слово чести джентльмена, что смертельный выстрел был произведен честно и с соблюдением всех договоренностей, заранее достигнутых и записанных сторонами.

(Подписано) Ф.»

Инициал «Ф.», ясное дело, принадлежал месье Фулону, секунданту мистера Монктона, скончавшемуся от чахотки в Париже.

Теперь в личности того, чье тело я обнаружил, не могло быть никаких сомнений. Мне оставалось лишь вернуться к Альфреду и рассказать ему о находке, а потом получить разрешение забрать тело. Я не мог до конца поверить, что очевидно недостижимая цель, которую мы поставили себе, покидая Неаполь, была, по случайному стечению обстоятельств, практически достигнута.

– Записка неопровержимо и без всяких сомнений доказывает, – сказал я, – что останки в пристройке – это именно то, что мы ищем. Могу я поинтересоваться, возникнут ли какие-нибудь препятствия, если племянник мистера Монктона захочет забрать тело, чтобы поместить в фамильную усыпальницу в Англии?

– А где же этот племянник? – спросил отец настоятель.

– Ожидает моего возвращения в городке Фонди.

– Он может доказать свое родство с погибшим?

– Несомненно. У него с собой бумаги, которые однозначно это подтверждают.

– Если мирские власти сочтут эти бумаги твердым и достаточным доказательством родства, то никаких препятствий мы чинить не станем.

У меня не было ни малейшего желания продолжать эту далекую от теплой беседу ни секундой больше. День клонился к вечеру, но мне нужно было во что бы то ни стало скорее вернуться в Фонди, даже если придется идти всю ночь. Поэтому, сообщив отцу настоятелю, что в скором времени вернусь, я откланялся и поспешил вон из ризницы.

У ворот стоял старый знакомец монах, готовый выпустить меня.

– Благословляю тебя, сын мой, – проговорил почтенный затворник, на прощание похлопав меня по спине. – Возвращайся поскорее и порадуй своего духовного отца еще парой маленьких-маленьких щепоток этого отличного табачку.