– Если не ошибаюсь, мы с тобой родились в одном графстве, – проговорил Альфред. – И возможно, ты слышал о занятном старом пророчестве о нашей семье, которое до сих пор передается из уст в уста жителями аббатства Уинкот.

– Да, слыхал, что пророчество существует, – ответил я, – но как именно оно звучит, не знаю. Какое-то предсказание, как и когда прервется ваш род, или что-то подобное.

– Никто не знает, когда оно появилось, – продолжал Монктон. – В семейных записях нет ничего о том, кто первый произнес пророчество. Старые слуги и те, кто живут в аббатстве, помнят, что слышали его от отцов и дедов. Монахи, которые жили в аббатстве до того, как оно перешло в собственность нашей семьи во времена Генриха VIII, о пророчестве уже знали – текст, который издавна передается от Монктона к Монктону, был обнаружен на чистом листе в одной из их книг. Это стихи, если можно так выразиться:

– Звучит вполне туманно, как и положено древнему пророчеству, – сказал я, видя, что Альфред ожидает от меня какой-то реакции.

– Туманно не туманно, но сейчас оно сбывается, – ответил он. – Это я – Уинкота последний лорд, а тело Стивена Монктона так и не нашло своего пристанища в фамильном склепе. Подожди возражать, я не закончил. Задолго до того, как Монктоны приобрели аббатство, они жили в старом поместье рядом (сейчас от него и руин не осталось), но семейная усыпальница была уже была в катакомбах под собором. Не знаю, было ли известно пророчество уже тогда, но каждый до единого член семейства (включая Монктонов, которые всю жизнь провели в шотландских владениях) был похоронен в склепе в Уинкоте, чего бы это ни стоило. Во времена войн предки шли на любой риск, чтобы отыскать и привезти в Уинкот тела Монктонов, погибших на чужбине. Даже если приходилось платить огромный выкуп или устраивать кровавую бойню, чтобы завладеть ими. Назови это суеверием, однако оно живет и соблюдается издревле и по сей день. Столетие за столетием оно выполняется неукоснительно – до сегодняшнего дня. Пустующее место в усыпальнице ждет Стивена Монктона, голос, вопиющий о погребении, – это его дух. Я настолько ясно знаю, что его тело оставили непогребенным там, где он погиб, будто видел это собственными глазами.

Прежде чем я смог возразить, Альфред медленно поднялся со своего места и указал рукой в пространство, куда раньше напряженно вглядывался.

– Да, я знаю, что ты хочешь сказать! – воскликнул он. – Только сумасшедший поверит в неуклюжие вирши, сложенные в незапамятные времена, чтобы пугать доверчивых. Но вот что я тебе скажу, – тут он внезапно перешел на шепот, – я верю пророчеству, потому что прямо передо мной стоит призрак Стивена Монктона, который требует покоя и являет собой все подтверждение, что мне нужно.

Не знаю уж, что было причиной – ужас и благоговение, которые так отчетливо исходили от Альфреда, или то, что я никогда до конца не верил в слухи о его безумии, а тут оно внезапно проявилось так ярко, – однако я почувствовал, как кровь стынет в жилах. Я сидел, не в силах произнести ни слова, и ничто на свете не заставило бы меня в тот момент повернуться и посмотреть, куда указывал Альфред.

– Я вижу так же ясно, как тебя, – продолжал он все так же шепотом, – человека с непокрытой головой и темным лицом. В одной руке его пистолет, а другой он прижимает ко рту окровавленный платок. Лицо его сведено смертной судорогой, однако я узнаю в нем человека, который дважды пугал меня, подхватив на руки, когда я был еще ребенком. Я спрашивал няню, что за незнакомец решил схватить меня, и они отвечали, что это был мой дядя Стивен Монктон. И вот сейчас он стоит передо мной со смертной тоской в черных глазах. С того самого момента, как его застрелили – во сне и наяву, днем и ночью, дома и в путешествии, куда бы я ни отправился, где бы ни был – он всегда со мной.

На последних словах его шепот стал почти совсем неслышным. Судя по направлению взгляда, он говорил с призраком. Явись тот призрак и мне, я бы испытал меньший ужас по сравнению с тем, что чувствовал, глядя на Альфреда, бессвязно бормочущего что-то в пустоту. Увиденное и услышанное поразило меня до глубины души, я вообще не думал, что что-то может произвести на меня такое впечатление. Меня охватил ужас перед Альфредом, и я невольно отступил на шаг.

Он мгновенно это заметил.

– Не уходи, умоляю тебя! Не уходи! Я напугал тебя? Ты мне не веришь? Свет кажется тебе слишком ярким? Я попросил тебя зажечь все свечи, потому что мне невыносимо видеть исходящее от призрака сияние, которым он окутывается после заката. А в темной комнате и подавно – вид того, как ты сидишь в его потустороннем свете, сводил меня с ума. Не уходи, не оставляй меня!

В его голосе звучало такое глубокое одиночество, а лицо выражало такое страдание, что острая жалость к другу привела меня в чувство. Я сел на место и сказал, что пробуду с ним столько, сколько он захочет.

– Спасибо! Моя благодарность не знает границ. Ты – само терпение и доброта, – сказал Альфред, сев обратно на место за столом. Спокойствие и вежливость вернулись к нему. – Теперь, когда я наконец признался в том ужасе, что преследует меня, где бы я ни очутился, рассказать оставшееся будет намного проще. Как я уже говорил, дядя Стивен, – на этих словах он резко дернул головой, но потом вновь уставился на стол, – так вот, дядя Стивен приезжал в Уинкот дважды, когда я был маленьким, и оба раза напугал меня до полусмерти. На самом деле он всего лишь поднял меня на руки и сказал пару слов – как мне потом рассказывали, по его меркам, весьма добродушно – и все равно, я был в ужасе. Может быть, виной тому был его гигантский рост, смуглый цвет лица, густая копна черных как смоль волос и такие же черные усы – его боялись все дети. А может, один только его вид произвел на меня какое-то влияние или впечатление, которое ребенком я не мог осознать, да и сейчас не могу объяснить. В любом случае еще долго после своего отъезда дядя Стивен являлся мне во сне, а наяву часто казалось, будто он притаился где-то в темноте коридора и готовится схватить меня своими огромными ручищами. Слуги и воспитатели узнали об этом и принялись пугать меня дядей Стивеном, когда я шалил или не слушался. Я рос, но страх и отвращение, которое я испытывал к человеку, которого давным-давно не видел, не исчезали. Я всегда начинал прислушиваться к разговорам родителей, если те упоминали дядино имя, – прислушиваться с безотчетным предчувствием, что что-то ужасное случилось с ним или должно случиться со мной. Это ощущение начало постепенно оставлять меня, только когда я остался в аббатстве один; а потом оно начало смешиваться с уже разгоревшемся во мне желанием узнать тайну пророчества о конце нашего семейства. Ты не теряешь нить моего рассказа?

– Что ты, я весь внимание!

– Так вот знай, что я нашел древнюю книгу в библиотеке, где автор цитировал строки пророчества в качестве курьеза. А на развороте была старая гравюра с изображением темноволосого человека, так сильно походившего на мои детские воспоминания о дяде Стивене, что я был совершенно ошеломлен. Тогда я спросил об этом отца – это было незадолго до его смерти, – он ничего не знал или сделал вид, что не знает; а позже, когда я упомянул пророчество, отец заговорил о чем-то другом с видимым раздражением. Я пошел к нашему священнику, но он повел себя точно так же, как и отец. Добавил, что гравюра была сделана задолго до рождения Стивена Монктона, а пророчество – ничего более, чем бессмысленные стишки. Я пытался спорить и спрашивал, если католики верят, что святые до сих пор существуют и могут творить чудеса, почему бы кому-нибудь из них не сохранить дар пророчества. Но священник в споры со мной вступать отказывался и добавлял, что у меня слишком живое воображение, которое нужно держать в узде, а не подзуживать размышлениями о всяких безделицах. Ясное дело, такие слова только разожгли мое любопытство. Я втайне решил отправиться в старую часть аббатства, где уже давно никто не жил, чтобы в семейных записях отыскать указание на то, кто же изображен на портрете, и когда впервые было произнесено и записано пророчество. Доводилось ли тебе оставаться надолго одному в заброшенном древнем доме с его гулкими полупустыми комнатами?

– Никогда! Одиночество такого рода совсем не в моем вкусе.

– Ах, как прекрасно я проводил время, начав поиски. Как рад был бы я пережить его снова. Напряженное предвкушение, странные открытия, бурные фантазии, ужас перед неизведанным. Только представь: открываешь дверь в комнату, где ни единой живой души не было вот уже почти сотню лет; первый шаг в эту жуткую неподвижную тишину, наполненную тусклым светом, с трудом проникающим сквозь закрытые окна и полуистлевшие занавеси; истошный скрип половиц, которые кричат, как мягко ты бы ни ступал по ним; доспехи, шлемы, жутковатые гобелены, на которых вытканы события давно минувших дней, они словно подаются к тебе со стен, когда ты приближаешься к ним в первый раз; вообрази: ты взламываешь огромные ящики и окованные железом сундуки, не зная, какие ужасы могут поджидать тебя внутри; ты изучаешь час за часом их содержимое, пока сумерки не накрывают тебя с головой и темнота не заполняет все кругом страхом и одиночеством; как ты пытаешься уйти, но не можешь, будто что-то тебя держит; а ветер завывает снаружи, и тени сгущаются, грозя поглотить тебя и не выпустить никогда, – представь все это, и ты поймешь то восхищение, напряжение и ужас, которые я тогда испытывал.

Я действительно представил, и мое сердце сжалось: итог этих переживаний был прямо передо мной, и он был печален.

– Я продолжал поиски многие месяцы, то останавливаясь, то снова принимаясь искать. И куда бы я ни углубился, всегда находилось что-то, что влекло меня дальше. Жуткие признания в злодеяниях прошлого, ужасающие свидетельства пороков, которые были скрыты ото всех, кроме меня. Иногда эти открытия были связаны с конкретными местами или предметами в аббатстве, которые теперь обретали для меня свое собственное жуткое очарование, иногда – со старыми портретами в фамильной галерее, на которые я теперь боялся взглянуть, узнав, что творили изображенные на них предки. Бывало, находки приводили меня в такой ужас, что я зарекался продолжать поиски; но надолго меня никогда не хватало; через какое-то время соблазн вернуться к исследованию становился слишком силен, и я поддавался ему снова и снова. И наконец я нашел книгу, которая принадлежала монахам, а на отдельном чистом листе в ней было записано пророчество целиком. Это был первый успех, и он побудил меня углубиться в семейные документы. До тех самых пор мне не попадалось ничего, что могло бы пролить свет на происхождение таинственного портрета; но та же внутренняя убежденность, что изображенный на нем человек неотличим от дяди Стивена, подсказывала мне, что он тесно связан с пророчеством и должен знать больше, чем кто-либо другой. У меня не было никакой возможности связаться с ним и узнать, прав ли я в своем странном убеждении. Пока не явилось ужасное доказательство, что я вижу и сейчас в этой самой комнате.

Альфред умолк и пристально посмотрел на меня с подозрением во взгляде, а затем спросил, верю ли я тому, что он рассказывает. Я, ни секунды не колеблясь, отвечал, что верю. Это, по-видимому, его успокоило, и Монктон продолжал:

– Одним прекрасным февральским вечером я стоял в пустой комнате западной башни аббатства и любовался закатом. За мгновение до того, как солнце скрылось за горизонтом, произошло что-то неизъяснимое. Внезапно я ослеп и оглох, все мои чувства будто онемели. На меня опустилось какое-то полное самоотрешение; я не потерял сознание, нет, не упал и вообще не сдвинулся ни на йоту. Если бы это было возможно, я бы сказал, что моя душа на мгновение оставила тело, но я не умер; никак иначе описать это невозможно. В общем, в этом трансе или каталепсии, называй как хочешь, я простоял совершенно без сознания и без малейшего признака жизни в теле, пока не село солнце. Когда я пришел в себя и открыл глаза, напротив меня в неясном свете стоял призрак Стивена Монктона, ровно как он стоит сейчас рядом с тобой.

– Это было до того, как в Англии стало известно о дуэли?

– За две недели до первого известия о ней. Когда именно это произошло, нам не сообщили. Я узнал число из заметки во французской газете, которую показывал тебе. Если ты помнишь, бумага датирована двадцать вторым февраля, и там указано, что дуэль должна состояться через два дня. В тот вечер, что призрак явился мне впервые, я отметил в блокноте дату – это было двадцать четвертого февраля.

Он снова остановился, словно ожидая, что я что-нибудь скажу. Но мне было совершенно нечего ответить на его рассказ. Я не знал, что и думать-то.

– Несмотря на ужас, что я испытал, увидев призрака, – продолжал Альфред, – мне в голову сразу пришло пророчество о закате нашего семейства, а еще что явившееся мне видение – это предупреждение о моей собственной незавидной участи. Как только я немного пришел в себя, то твердо решил проверить, насколько реально то, что я вижу, и не стал ли я жертвой собственного разгулявшегося воображения. Покинув башню – призрак последовал за мной, – я вернулся в аббатство и попросил зажечь в одной из комнат все огни, что только можно было. Призрачная фигура никуда не делась. Я отправился за много миль к побережью; тень высокого человека со смуглым лицом, искаженным смертельной судорогой, последовала за мной. После этого я перестал противиться злому року, вернулся в аббатство и попробовал смириться со своим несчастьем. Но этому не суждено было случиться. У меня оставалась надежда, которой я дорожил пуще самой жизни; сокровище, которое я страшился потерять; и когда призрак встал между мной и этим сокровищем, этой надеждой, отчаяние, которое я уже не мог пережить, овладело мной. Ты, наверно, уже понял, о чем я, ведь ты слышал о моей помолвке?

– Да, и не раз. И я, кстати, знаком с мисс Элмсли.

– Ты и представить не можешь, чем ей пришлось пожертвовать ради меня, – и не можешь вообразить, что я чувствовал много лет, – его голос задрожал, а глаза наполнились слезами. – Но я не могу даже говорить об этом сейчас, воспоминания о счастливой юности в аббатстве разрывают мне сердце. Вернемся к призраку. Должен признаться тебе, что никому и никогда не рассказывал о преследующем меня видении, прекрасно зная, что слухи приписывают моей семье наследственное безумие. Узнай люди о призраке, это могло для меня плохо кончиться. Он всегда стоит передо мной, а значит, если я разговариваю с живым человеком, то призрак находится непосредственно между нами или сбоку от моего собеседника. Я вскоре научился скрывать, что вижу призрака, однако изредка случается, что я не могу с собой справиться, как ты, наверно, заметил. Но никакое самообладание не помогло мне, когда я оказался рядом с Адой. Приближался день назначенной свадьбы.

Альфред замолчал, его плечи затряслись. Я молчал и ждал, пока он справится с чувствами.

– Представь, – продолжил Монктон, – просто представь, что я чувствовал, когда смотрел на свою суженую и видел рядом с ней жуткое привидение. Подумай, каково это – чтобы взять ее за руку, нужно пройти сквозь призрака! Вообрази, что рядом с нежным ангельским личиком все время маячит перекошенное смертным страхом лицо погибшего. Если ты подумаешь об этом, то навряд ли удивишься, что я раскрыл ей свою тайну. Она горячо умоляла рассказать ей все – более того, она настояла, чтобы я поведал ей все самые жуткие подробности. Что я и сделал, а затем освободил ее от любых обязательств передо мной, наложенных нашей помолвкой. Я прощался с ней, охваченный мыслями о смерти – о самоубийстве, – если только переживу момент разлуки. Думаю, она прекрасно это понимала и не отпускала меня, пока ее присутствие не развеяло эти мысли раз и навсегда. Если бы не она, меня бы уже не было в живых, если бы не она, я никогда бы не взялся за отчаянное предприятие, что привело меня сюда.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что это мисс Элмсли предложила тебе отправиться в Неаполь? – спросил я в изумлении.

– Я хочу сказать, что сказанное ей запустило цепочку событий, которая в конце концов привела меня в Италию, – ответил он. – Пока я считал появление призрака исключительно мрачным знамением смерти, слова Ады о том, что никакая сила на земле не разлучит нас и что она готова жить со мной и ради меня пройти через любые невзгоды, не утешали меня, а, наоборот, приводили в отчаяние. Но все изменилось, когда мы вместе разгадали истинную цель, которую преследовал дух. Изменилось, когда она показала мне, что призрак явился во благо, а не во зло, и знак, который он подает мне, должен спасти мою жизнь, а не погубить. Тогда мне и пришла в голову мысль, которая принесла надежду, что не все потеряно. В тот момент я поверил и верю сейчас, что мои шаги направляет некая надмирная сила. Я живу этой верой и погибну без нее. Ада никогда не подвергала эту веру сомнению и не презирала как безумие. Помяни мои слова! Дух, что явился мне в аббатстве в феврале и никогда не покидал после, тот самый, что стоит сейчас бок о бок с тобой, говорит, что я могу избежать грозящей мне и моему роду злой участи, если найду и предам земле непогребенное тело. Мирская любовь и мирские дела должны уступить место этому жуткому обязательству. Призрак не оставит меня, пока не обретет с моей помощью последнее прибежище, о котором взывает. Я не смею вернуться, не смею жениться, пока место в семейной гробнице пустует.

Голос Альфреда стал низким, а зрачки расширились, все лицо его будто светилось, излучая экстаз, когда он произносил последние слова. Пораженный и опечаленный, я не мог найти в себе сил возразить ему. Было бесполезно говорить об оптических иллюзиях и больном воображении. Любой разговор о естественных причинах, которые могли привести к невероятным совпадениям и событиям, о которых он рассказывал, только навредил бы. Как бы коротко ни упомянул он о своих чувствах и отношениях с мисс Элмсли, стало ясно, что единственная надежда для несчастной девушки, что любила Альфреда больше, чем жизнь, и знала лучше любого из живущих, заключалась в том, чтобы отнестись к его наваждению как к реальности. Как отчаянно она верила, что сможет вернуть его к нормальной жизни! С каким упорством приносила себя в жертву его мрачным фантазиям в надежде на счастливое будущее, которое может никогда не настать. Я не был близко знаком с мисс Элмсли, но мое сердце разрывалось при мысли о том, что ей уже пришлось пережить и еще предстояло.

– Меня называют Безумный Монктон! – воскликнул он неожиданно после затянувшейся паузы. – И здесь, и в Англии все, кроме Ады и тебя, считают, что я не в себе. Она была моим спасением, и ты тоже спасешь меня. Когда я впервые встретил тебя там, на вилле, что-то подсказало мне, что так и будет. Я боролся с желанием доверить тебе мою тайну, пока не увидел сегодня на балу; призрак как будто тянул меня к тебе, когда ты уединенно стоял в залитой луной комнате. Теперь расскажи мне, как ты думаешь, стоит начать поиски места дуэли? Если выехать завтра же утром, с чего начать? Куда отправиться?

Он снова умолк. Силы явно оставили его, а сознание утратило ясность.

– Что мне делать? Я не помню… Ты теперь знаешь все, помоги мне. Я раздавлен и не справлюсь сам.

Его речь превратилась в невнятное бормотание, что-то насчет того, что его обязательно постигнет неудача, если он отправится на границу в одиночку, что промедление подобно смерти. Затем он попытался произнести «Ада», но на первом же звуке ее имени голос Альфреда сорвался, он резко отвернулся, слезы брызнули из глаз.

Жалость к нему в этот момент взяла верх над здравым смыслом, и, не размышляя о возможных последствиях, я пообещал поддержать его во всех начинаниях и сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ему. Монктон поднял на меня взгляд и схватил за руку, его лицо светилось такой дикой радостью победителя, что я тут же пожалел о своей опрометчивости, но было уже поздно, я не мог забрать свои слова обратно. Лучшее, что теперь можно было сделать, – не раздражать его более, постараться успокоить, а потом уйти и взвешенно обдумать все случившееся и дальнейшие перспективы самому.

– Да, да, – отвечал он на мои слова. – За меня не беспокойся. Теперь, когда я уверен в твоей поддержке, то смогу сохранить спокойствие и выдержку в любых обстоятельствах. Я уже настолько привык к призраку, что его присутствие вовсе не беспокоит меня, кроме особых случаев. А еще вот эти письма – бальзам для моего израненного сердца и лекарство от всех душевных болезней. Это письма от Ады, я перечитываю их, когда несчастья, свалившиеся на меня, грозят сломить меня. Те полчаса, на которые я просил тебя задержаться, я провел за перечитыванием писем в попытке подготовиться к нашей встрече и разговору, и прочту их вновь, когда ты уйдешь. Так что, повторяю, за меня не беспокойся. Уверен, с твоей помощью я наконец смогу достичь цели, и Ада будет благодарить тебя, как ты этого и заслуживаешь, когда мы вернемся в Англию. А если глупые неаполитанские обыватели будут в твоем присутствии называть меня безумцем, не обращай внимания и не спорь. Успех нашего предприятия расставит все по своим местам.

На этом мы расстались, и я обещал вернуться завтра рано утром.

Вернувшись в гостиницу, я понял, что любые попытки уснуть после услышанного и пережитого заранее обречены на провал. Я раскурил трубку, уселся у окна – созерцание умиротворенного пейзажа, залитого лунным светом, сообщило удивительную ясность моим мыслям – и принялся размышлять, как теперь лучше всего поступить. Очевидно, о том, чтобы обратиться к оставшимся в Англии друзьям Альфреда или врачам здесь, в Неаполе, не могло идти и речи. Я не мог убедить себя, что его безумие зашло так далеко, что это может оправдать предательство, которое я совершил бы, раскрывая доверенную мне тайну кому бы то ни было еще. С другой стороны, любые попытки отговорить его от поисков места дуэли и трупа дядюшки были обречены на провал после того, что я неосторожно пообещал. Сделав эти два вывода, я принялся ломать голову над единственным оставшимся вопросом – имел ли я моральное право помогать ему в этом необычном предприятии.

Если предположить, что с моей помощью он найдет останки Стивена Монктона и привезет в Англию, а потом женится на Аде Элмсли, стоит ли мне таким образом помогать состояться той самой свадьбе, которую всякий здравомыслящий человек должен любой ценой пытаться предотвратить? От этого я перешел к размышлению о глубине его безумия, или, если выразиться мягче и точнее, его заблуждения. Что касается повседневной жизни, он, несомненно, был абсолютно нормален, да что там, весь его рассказ, за исключением непосредственного описания призрака, был связен и логичен. Что же касается привидения, есть масса примеров, когда люди не глупее и не безумнее окружающих убеждали себя, что видят призраков, и даже подробно описывали свои напряженные размышления об этом. Стало ясно, что настоящее безумие кроется в фанатичной убежденности Монктона в том, что древнее пророчество сбудется, и в том, что привидение – это знак свыше, который поможет ему избежать злой участи. Не менее ясно было и то, что эти навязчивые идеи развились у него по причине долгого уединения и врожденной душевной возбудимости, которую дурная наследственность сделала патологической.

Был ли его недуг излечим? Мисс Элмсли, которая знала Альфреда намного лучше меня, судя по ее поведению, считала, что да. Был ли у меня повод или право на основании того немногого, что мне было известно, решить, что она ошибается? Если завтра я не отправлюсь с ним, то Альфред наверняка уедет один, наделает глупостей и попадет неизвестно в какие передряги; а я, притом что у меня нет никакого конкретного дела в Неаполе и заняться мне особо нечем, останусь тут и брошу его на произвол судьбы в том самом предприятии, план которого сам же и предложил, да еще и убедил доверить мне страшную тайну. Я обдумывал сложившуюся ситуацию со всех сторон, приняв исключительно практическую точку зрения. Лично я ни на секунду не верил в призраков и был твердо убежден, что воспоминание Альфреда о том, что тот увидел приведение задолго до того, как узнал о дуэли, было самообманом. А значит, ни в коей мере не был подвержен его помешательству, когда согласился сопровождать своего несчастного друга в его необычном предприятии, – это было мое собственное взвешенное и окончательное решение. Ну, разве что молодость и любовь к приключениям немного повлияли на меня. Но в свое оправдание хочу сказать, что подталкивала меня и душевная симпатия к Монктону, а также искреннее желание помочь оставшейся в Англии несчастной девушке, которая до сих пор преданно ждала и надеялась на возвращение жениха.

Наутро я снова встретился с Альфредом, а потом занялся приготовлениями к отъезду. По этим приготовлениям большинство неаполитанских знакомых сразу же поняли цель нашего путешествия. Удивление с примесью подозрения, что я сошел с ума, как и Монктон, выражали практически все друзья. Некоторые даже искренне пытались отговорить меня от поездки, рассказывая в подробностях, каким мерзавцем был Стивен Монктон, – будто это лично мне нужно было во что бы то ни стало найти его тело. Но ни эти рассказы, ни насмешки меня ни коим образом не трогали, я упрямо придерживался принятого решения.

В два дня все было готово, и я приказал подавать карету чуть раньше назначенного времени. Все знакомые англичане в шутку грозили устроить нам «шумные проводы», и мне хотелось этого избежать – состояние нервного возбуждения, в которое привел Альфреда близкий отъезд, и без того вызывало беспокойство. В общем, едва рассвело, мы тихо выехали из Неаполя, и ни одна живая душа этого не видела.

В компании Безумного Монктона я отправлялся в неизвестность на границу Папской области на поиски тела погибшего дуэлянта, не понимая до конца собственной роли во всем этом предприятии. Я старался не думать, что готовит для нас будущее, и не заглядывать вперед.