Привратник, впустивший меня в дом, указал, на каком этаже была квартира Монктона. Поднявшись, я обнаружил дверь на лестничную площадку распахнутой. Альфред, вероятно, услышал мои шаги и пригласил меня войти, прежде чем я успел постучать.

Когда я вошел, Монктон сидел за столом, в руках у него была стопка писем, которую он перевязывал бечевкой. Я обратил внимание, что выглядел он в целом несколько более спокойно, хотя бледность не до конца оставила лицо. Альфред поблагодарил меня, за то что я смог прийти, пригласил сесть. Потом начал было повторять, что должен сказать мне что-то очень важное, но резко остановился, словно стыдясь продолжать. Я попытался успокоить его и уверил, что от души и бескорыстно готов помочь советом или делом, пусть только скажет.

Именно в этот момент я заметил, что очень медленно, дюйм за дюймом, его взгляд движется куда-то вбок, а потом замирает с характерной напряженностью, так часто пугавшей меня раньше. Все выражение лица молодого человека изменилось невиданным ранее образом; он сидел, будто застыв от смертельного ужаса.

– Спасибо за доброту, – очень медленно и тихо проговорил Монктон, обращаясь не ко мне, а в пустоту сбоку от меня. – Я знаю, что ты можешь помочь, но…

Он умолк, лицо снова побледнело, а на лбу выступили крупные капли пота. Альфред попытался продолжать, выдавил из себя пару слов, снова замолчал. Не на шутку обеспокоенный его состоянием, я встал со стула с мыслью налить воды из кувшина, который заметил на маленьком столике.

В ту же секунду он вскочил. Все слухи о безумии Монктона, что мне приходилось слышать, живо всколыхнулись в моей памяти, и я невольно отступил на пару шагов назад.

– Подожди, – сказал он, снова садясь на стул. – Не обращай на меня внимания, но, пожалуйста, не вставай. И еще, я хочу… я могу тебя попросить… прежде чем мы продолжим, сделать одну вещь. Если не трудно, ты мог бы пересесть вот сюда, где больше света?

– Конечно.

Единственным источником света в комнате была настольная лампа, и я сидел в глубокой тени.

Тогда он встал и вышел в другую комнату, откуда вернулся вскоре с большой лампой в руках. Потом взял со столика пару свечей, еще две с каминной полки и, к моему изумлению, составил их все вместе на стол ровно между нами, после чего попытался зажечь. Его руки дрожали, так что после нескольких безуспешных попыток я пришел на помощь. Следуя его указаниям, я снял абажур с настольной лампы, зажег вторую лампу, что он принес из другой комнаты, и свечи. Только после этого мы снова уселись – между нами стояли, кажется, все имевшиеся в квартире источники света. Его привычные учтивость и спокойствие вернулись, Альфред снова заговорил, теперь уже глядя мне в глаза и без всякой дрожи в голосе.

– Бесполезно спрашивать, слышал ли ты все, что обо мне говорят, – начал он. – Конечно, слышал. И сейчас я хочу объяснить свое поведение, которое породило все эти слухи. Кроме тебя, моя тайна известна только одному человеку; теперь я собираюсь доверить ее тебе и показать один предмет, о котором позже. Но сначала расскажу тебе подробно о той нужде, что привела меня сюда и все это время не дает вернуться на родину. Мне нужны совет и помощь. Я не буду скрывать ни единой мелочи, но сначала хочу проверить твою терпимость и дружескую симпатию, чтобы полностью открыться тебе. Простишь ли ты мне это недоверие, несмотря на всю твою искренность и прямоту, эту неблагодарность в ответ на доброту, что ты всегда проявлял ко мне со дня нашей встречи?

Я горячо просил его не говорить так и продолжать.

– Тебе, несомненно, известно, – продолжил он, – что я приехал сюда отыскать тело дядюшки Стивена и вернуть его в Англию, чтобы похоронить в семейном склепе. Известно тебе и то, что поиски пока были бесплодны. Попробуй не задумываться особо, насколько непонятен тебе смысл всего этого предприятия, и прочти вот эту газетную заметку. Видишь, там отчеркнуто. Пока это единственное найденное мной упоминание роковой дуэли, в которой пал дядюшка. Я хотел бы, чтобы ты прочел и высказался, как тебе представляется, стоило бы мне поступить.

С этими словами он протянул мне старую французскую газету. Содержание заметки так глубоко врезалось мне в память, что я и по сей день могу точно воспроизвести все, что непосредственно относится к дальнейшей истории.

Начиналась статья с предисловия редактора, посвященного великому любопытству, которое вызвала в обществе роковая дуэль между графом Сен-Лу и мистером Стивеном Монктоном, джентльменом из Англии. Затем автор подробнейшим образом описывал завесу таинственности, которой событие было окутано с самого начала, и выражал надежду, что публикация некоего документа позволит получить новые свидетельства из более надежных источников. Документ был найден в Париже среди бумаг месье Фулона – секунданта мистера Монктона, – скоропостижно скончавшегося от чахотки вскоре после возвращения с дуэли. Рукопись не была завершена и обрывалась на самом интересном месте. Причины этому установлено не было, как и не увенчались успехом тщательнейшие поиски второй ее части среди бумаг усопшего.

Далее в статье цитировалась и сама рукопись.

Это было соглашение, составленное секундантами мистера Монктона и графа Сен-Лу, месье Фулоном и месье Делвилем. В нем содержались условия дуэли. Сверху стояли место написания и дата: «Неаполь, 22 февраля», а сам документ был разделен на семь или восемь параграфов. В первом говорилось об основании и сути ссоры, им было «чрезвычайно постыдное поведение обеих сторон, не достойное повторения вслух, да и вообще упоминания». Во втором параграфе говорилось, что получившая вызов сторона выбрала пистолеты в качестве оружия, а бросивший вызов (будучи великолепным фехтовальщиком) со своей стороны настоял стреляться таким образом, чтобы для решения дела потребовалось не более одного выстрела с каждой стороны. Секунданты, предвидя смертельный для одной из сторон исход встречи, договорились, что о дуэли не должна знать ни единая живая душа, а место не будет известно заранее даже самим участникам. Также пояснялось, что эти меры предосторожности понимаются сторонами как необходимые после недавнего обращения папы римского к властям Италии о безобразно участившихся дуэлях и необходимости применения к дуэлянтам самых строгих наказаний в соответствии с буквой закона.

В третьем параграфе подробно описывались договоренности о том, как именно драться.

Секунданты заряжают пистолеты на месте. Стреляться с тридцати шагов, а чей выстрел первый – бросить монету. Выигравший делает десять шагов – до заранее отмеченной черты – и стреляет. Если он промахивается или нанесенная им противнику рана не смертельна, второй участник волен перед выстрелом подойти хоть на все двадцать шагов, и стрелять. Таким образом, одного раунда будет достаточно, чтобы все решить, и как участники, так и секунданты давали торжественное обещание придерживаться уговора.

Четвертый параграф гласил, что секунданты договорились установить место дуэли за пределами Неаполитанского королевства, но решить, где именно, по обстоятельствам. В оставшихся параграфах, насколько я помню, обсуждались дальнейшие предосторожности, которые следует соблюдать, чтобы никто не узнал о предстоящем событии. Участники, каждый со своим секундантом, должны были выехать из Неаполя раздельно, несколько раз переменить кареты и встретиться в некотором городке, а если встреча в городке не состоится, то на определенной почтовой станции по дороге из Неаполя в Рим; с собой иметь мольберты, краски и складные стулья, чтобы сойти за художников, направляющихся на пленэр; до места дуэли добираться пешком без помощи проводников, чтобы те не выдали тайны. Завершали этот удивительный документ столь же подробные договоренности о том, как скрыться выжившему участнику дуэли и секундантам. Под текстом стояли инициалы обоих секундантов.

Чуть ниже инициалов начиналось новое повествование с пометкой «Париж», которое, судя по всему, и должно было содержать в подробнейших мелочах отчет о том, как прошла дуэль. Весь текст был написан почерком покойного секунданта.

Месье Фулон, автор документа, высказывал свою уверенность в том, что обстоятельства могут сделать отчет о недружеской встрече графа Сен-Лу и мистера Монктона чрезвычайно важным документом. И как один из секундантов был готов свидетельствовать, что дуэль прошла в полном соответствии с условиями соглашения, а оба участника повели себя как люди отваги и чести (!). Далее он уведомлял, что передаст этот документ в надежные руки со строгим наказом открыть, только в том случае, если без этого никак невозможно будет обойтись.

После такого вступления месье Фулон сообщал, что дуэль состоялась через два дня после заключения соглашения. Это произошло в местности, куда случай забросил участников. (Но ни конкретного места, ни даже области не упоминалось.) Стрелявшиеся заняли позиции согласно договоренности, Сен-Лу выиграл жребий и, сделав положенные десять шагов, выстрелил в мистера Монктона. Выстрел попал в цель, однако мистер Монктон, шатаясь, смог пройти шесть-семь шагов в сторону графа и выстрелил в ответ, но не нанес никакого вреда. После чего упал замертво. Мсье Фулон утверждал, что вырвал из имевшегося у него блокнота листок, коротко описал, как погиб мистер Монктон, и приколол записку к одежде убитого; это было необходимо в соответствии с планом, разработанным для того, чтобы секунданты могли избавиться от тела, не угодив при этом в полицию. В чем именно заключался этот план и что именно случилось с трупом мистера Монктона, так и осталось неизвестно, потому что на этом месте повествование неожиданно обрывалось.

Оставалось только примечание, где автор газетной заметки рассказывал, как именно к нему в руки попал приведенный документ, и повторял то, что уже сказал во вступлении редактор – продолжения текста не было найдено. Итак, я пересказал все, что прочел в газете, и что на тот момент было известно о смерти мистера Стивена Монктона.

Когда я вернул газету Альфреду, он был слишком взволнован, чтобы говорить, и только жестом напомнил мне, что с нетерпением ждет моего мнения о прочитанном. Я оказался в чрезвычайно сложном положении. Невозможно было предсказать, что будет, не прояви я должной осмотрительности. Поэтому лучшее, что я мог сделать, – попытаться осторожно расспросить Альфреда, прежде чем высказывать какое-то определенное мнение.

– Ты позволишь мне задать несколько вопросов, прежде чем я смогу дать какой-либо совет? – спросил я.

– Да, да, спрашивай о чем хочешь, – нетерпеливо кивнул он.

– Ты часто виделся с дядюшкой, когда тот был жив?

– Пару раз в жизни, когда я был еще ребенком.

– Тогда, наверно, особой теплоты к нему ты не испытывал?

– Теплоты? Да я бы сгорел со стыда, если бы испытывал к нему хоть что-нибудь, отдаленно похожее на теплоту. Где бы он ни оказался, он покрывал позором наш род.

– Скажи, а присутствует ли семейный интерес в твоем стремлении найти его останки?

– Среди прочих, может быть, но почему ты спрашиваешь?

– Я слышал, что ты обратился в полицию, чтобы они помогли тебе в поисках, а вот рассказал ли ты полицейскому начальству, как важны для тебя эти поиски, дал ли ты им вескую личную причину, чтобы руководители обеспечили должное рвение подчиненных для участия в твоем необычном деле?

– Я не должен объясняться. Я щедро плачу им за работу, а взамен получаю только самое возмутительное безразличие всех участвующих. Тут я не знаю никого и практически не говорю по-итальянски – то есть беспомощен. Власти, что здесь, что в Риме, делают вид, что помогают мне, полиция – что расспрашивает свидетелей и разыскивает место дуэли, чего я от них и требую, но не более. Надо мной смеются и оскорбляют чуть ли не в лицо.

– А не приходило ли тебе в голову – учти, я ни в коем случае не собираюсь оправдывать бездействие властей и ни в коем случае не думаю так сам, – что они могли решить, будто ты не до конца честен с ними насчет цели своего визита?

– Не до конца честен?! – воскликнул Альфред, вскочив. Он тяжело дышал и сверлил меня безумным взглядом. – Не до конца честен?! Это ты считаешь, что я что-то скрываю. Не отпирайся, это ясно. Так. Ни слова больше, сначала ты должен увидеть собственными глазами. Иди сюда – на минуту, всего на минуту.

Я отправился за ним в спальню. Сбоку от кровати стоял длинный ящик, футов семи с небольшим в длину, сколоченный из некрашеных досок.

– Открой крышку и загляни, – сказал Монктон, – а я подержу свечку, чтобы ты все рассмотрел.

Я подчинился и с ошеломлением уставился на содержимое – это был богато украшенный свинцовый гроб с фамильным гербом Монктонов и надписью старинным шрифтом «Стивен Монктон». Под именем были указаны даты жизни и обстоятельства смерти усопшего.

– Это гроб, в котором я собираюсь перевозить тело, – прошептал Альфред мне в ухо. – Похоже, что я не до конца честен, говоря, что приехал за трупом дяди?

Это уже не на шутку отдавало безумием, и я не нашелся, что ответить.

– Да, да, теперь я вижу, что тебя, по крайней мере, убедил, – продолжал Монктон. – Давай теперь вернемся в гостиную и поговорим, не подозревая друг друга в лжи.

Вернувшись в гостиную я машинально отодвинул стул дальше от стола, чтобы сесть. Я был настолько ошеломлен и так напряженно раздумывал, что мне теперь сказать Альфреду и как вообще себя вести, что совершенно забыл о том, как он настойчиво просил меня сидеть именно в этой точке, когда мы зажигали свечи. О чем он тут же мне напомнил.

– Не отодвигайся, – сказал он с нажимом. – Прошу тебя, сиди на свету. Очень скоро я объясню тебе это требование, но прежде дай мне совет, что делать в нынешней тяжелой и безнадежной ситуации. Помнишь, ты обещал?

Я наконец смог немного собраться с мыслями. Очевидно, по крайней мере в присутствии Альфреда, к его словам и затее нужно относиться со все серьезностью; и было бы жестоко не сделать все, что было в моих силах, чтобы помочь, хотя бы советом.

– Известно, – сказал я, – что дуэль произошла через два дня после заключения соглашения в Неаполе и состоялась она за пределами Неаполитанского королевства. Из этого ты сделал вывод, что искать нужно в городках Папской области.

– Конечно, поиски, если их можно так назвать, велись там и только там. Если верить полиции, агенты расспрашивали людей о возможном месте дуэли (и обещали щедрую награду от моего имени тому, кто его обнаружит) везде, где только можно по дороге из Неаполя в Рим. А еще они распространили – по крайней мере, по их словам – описания дуэлистов и секундантов; оставили агента на почтовой станции и еще одного в городке, которые упоминались в качестве мест встречи в документе. И в довершение всего через переписку с иностранными властями полицейские попытались установить, где могут скрываться граф Сен-Лу и мсье Делвиль. Все эти действия – если предположить, что их действительно совершили, – не принесли ни малейшего результата.

– Мне кажется, – ответил я после некоторого размышления, – что расспрашивать о дуэли по дороге из Неаполя в Рим – бесполезно. А что касается останков твоего родственника, думаю, они найдутся неподалеку от места, где он был застрелен; участники дуэли не стали бы рисковать, путешествуя с трупом, когда пытались скрыться. Таким образом, нужно сосредоточиться на поиске места. Давай подумаем. Стрелявшиеся путешествовали раздельно каждый со своим секундантом, меняли кареты, а дороги, несомненно, выбирали самые окольные; они остановились на почтовой станции и в городке для отвлечения внимания; а потом долго шли пешком без проводника по незнакомой местности. Можешь быть уверен, на такие предосторожности (а мы знаем, что они были настроены в этом отношении чрезвычайно серьезно) ушло бы больше времени, чем непосредственно на дорогу, даже если провести в пути весь день от рассвета до заката. Я убежден, таким образом, что дуэль произошла где-то неподалеку от границы Неаполитанского королевства. И будь я полицейским, пытающимся обнаружить, где именно, я бы искал только в приграничных городках и деревнях. Начал бы с запада и двигался на восток, пока не добрался бы до самых отдаленных горных деревушек. Я думаю так. Что скажешь?

Лицо Альфреда резко порозовело.

– Я думаю, наконец появилась надежда! – воскликнул он. – Нельзя терять ни дня. Полиции я больше не верю и выезжаю завтра же. А ты тем временем…

Он запнулся и тяжело вздохнул, кровь снова отлила от щек; его взгляд опять утратил ясность и замер; лицо застыло, будто посмертная маска.

– Но прежде, чем мы сможем обсудить планы на завтра, я должен открыть тебе свою тайну, – сказал он еле слышно. – Если я продолжу скрывать от тебя хоть что-либо, то недостоин твоей доброты и помощи, которую ты окажешь мне, я уверен, когда все узнаешь.

Я умолял Альфреда отложить этот разговор и сначала успокоиться, убеждал, что он пока не в лучшем состоянии, но тот даже не заметил, что я к нему обращаюсь. Медленно, будто борясь с самим собой, он отвел взгляд от моего лица. Затем склонился над столом, подперев подбородок рукой. Перед ним лежали письма, которые он связывал бечевкой, когда я вошел. Начав рассказ, он смотрел на них, не отводя взгляда.