Месяцев через пять после того, как Альфреду Монктону исполнился двадцать один год, я бросил колледж и решил поездить по миру – развлечься и посмотреть настоящую жизнь.

К моменту моего отъезда из Англии молодой Монктон продолжал уединенно жить в Аббатстве, и, по всеобщему мнению, пучина наследственного проклятья семьи быстро затягивала его, если еще не поглотила целиком. Что касается Элмсли, поговаривали, что заграничный климат поправил здоровье Ады, и мать с дочерью были уже на пути в Англию, готовясь возобновить отношения с наследником Уинкота. Когда они вернулись, я уже объехал пол-Европы, посещая случайные страны и никогда не планируя заранее, куда двинусь дальше. Именно так, случайно, я и оказался в Неаполе, где повстречал старого школьного друга, служившего атташе британского посольства. Именно там и началась цепочка необычайных событий, связанных с Альфредом Монктоном, ставшая основой для этого рассказа.

Однажды утром, когда мы с другом атташе бездельничали в парке виллы Реале, мимо нас прошел молодой человек, сдержанно кивнув моему другу.

Мне показались знакомыми этот горячий взгляд темных глаз, бледные щеки и общее ощущение напряженной внимательности – это были характерные черты Альфреда Монктона. Я набрал воздуха, чтобы спросить, кто это был, но друг ответил на вопрос раньше, чем я успел произнести его вслух.

– Альфред Монктон, – сказал он. – Из твоего графства, между прочем. Вы не знакомы?

– Я о нем слышал, – ответил я. – Они были помолвлены с мисс Элмсли, когда я последний раз бывал в родных краях. Уже поженились?

– Нет, и лучше бы даже помолвки никогда не было. Он встал на путь своих родственничков, а проще говоря, сошел с ума.

– Сошел с ума? Не удивлен, учитывая, что о нем говорят у нас в графстве.

– Я не знаю, что у вас говорят, и сужу только по тому, что видел своими глазами, и не я один. Ты разве не слыхал, что он тут устроил?

– Нет. Я как-то отстал от новостей, что местных, что английских.

– Тогда слушай, расскажу тебе удивительную историю. Ты наверняка знаешь, что у Альфреда был дядя – Стивен Монктон. Его застрелил на дуэли один француз где-то в Папской области. Сам француз остался цел и скрылся, как и секунданты. О подробностях дуэли ничего не было известно, а потом, примерно через месяц, в Париже от чахотки скончался секундант Монктона, и в его бумагах нашли отчет о дуэли и напечатали в каком-то французском журнале. Из подробностей там был только короткий отчет, как проходила и чем закончилась дуэль, вот и все. Второго дуэлянта и оставшегося в живых секунданта до сих пор не нашли. Таким образом, точно известно лишь, что Стивен Монктон был застрелен; о чем, впрочем, никто не жалеет – такого подлеца еще поискать. Где именно это произошло и что случилось с телом, все еще покрыто тайной.

– Но при чем здесь Альфред?

– Не торопись, сейчас узнаешь. Как ты думаешь, что сделал Альфред, когда получил вести о смерти дядюшки? Он в последний момент отложил долгожданную свадьбу с мисс Элмсли и приехал сюда искать могилу этого жалкого негодяя. И нет такой силы на земле, что заставит его передумать и вернуться к Аде, пока он не отыщет тело родственника, чтобы увезти его в Англию и захоронить вместе с остальными Монктонами в фамильном склепе в Уинкоте. Последние месяца три он сорит деньгами, надоедает полиции, над ним смеются мужчины, а женщины возмущаются его поведением. И при этом он ни на йоту не ближе к цели, чем был, когда только здесь появился. Ни единой живой душе он не объяснил, зачем все это делает. Но бросать свою затею не собирается, хоть ты смейся над ним, хоть пытайся убедить, что это бесполезно. Вот сейчас, насколько я знаю, он отправился к начальнику полиции, чтобы тот послал новых агентов в Папскую область на поиски места дуэли. А главное, Альфред продолжает рассказывать, как отчаянно любит мисс Элмсли и страдает от разлуки с ней. Подумать только! Страдает от разлуки, в которой сам же и виноват, потому что отправился на бессмысленные поиски останков этого несчастного распутника и позора семьи. Он и видел-то дядю раз или два за всю жизнь. Из всех безумных Монктонов, как их звали в Англии, Альфред, пожалуй, самый безумный. И теперь он тут главная достопримечательность, в отсутствие других развлечений. Хотя лично я не могу отделаться от мыслей о несчастной девушке, которую он бросил в Англии, и ничего смешного в его поведении не вижу, а испытываю только презрение.

– Так ты знаком с Элмсли?

– Да, и очень близко. На днях мне написала матушка, она как раз была у Ады. Все ее друзья вне себя от этой выходки Монктона. И все советуют ей расторгнуть помолвку, учитывая, что она, похоже, имеет на это полное право. И даже миссис Элмсли была вынуждена усмирить свою корысть с эгоизмом и порядочности ради наконец согласиться с правильностью такого решения. Но добрая и верная девушка говорит, что не предаст Монктона. Она не считает его безумцем, рассказывает, будто он убедительно объяснил ей причину отъезда, хоть она и не может раскрыть его тайну посторонним. Настаивает, что они были счастливы вместе в старом аббатстве, и уверена, будут еще счастливее, когда поженятся. В общем, нежно любит Монктона и будет верить ему до последнего. И ничто не может поколебать ее веры. Готова отдать жизнь за него, что, похоже, скоро и сделает.

– Ну, неужели все настолько плохо? Может быть, есть какая-то разумная причина его поведению. А мы о ней просто не догадываемся, вот Монктон и кажется безумцем со стороны. Он похож на ненормального в обычном общении?

– Ни в малейшей степени. Неразговорчив, да, но когда высказывается о чем-нибудь, то это всегда слова разумного, хорошо образованного человека. Если не касаться причины его пребывания здесь, то перед тобой тишайший и сдержаннейший человек; но заговори о его проходимце-дядюшке, и все безумие Монктонов тут же вырывается наружу. На днях одна дама, в шутку, конечно, спросила, не являлся ли ему призрак дядюшки. Монктон взглянул на нее с таким лицом, что хоть демона с него пиши, и сказал, что в свое время они вместе с дядюшкой явятся ей, чтобы ответить на этот вопрос, конечно, если ради такой мелочи их отпустят из ада. Мы-то посмеялись, однако пошутившей даме от одного его вида стало плохо, и кончилось все обмороком и нюхательной солью. Любого другого выпроводили бы немедленно, испугай он даму до полусмерти, но не Безумного Монктона, как его тут зовут. У нас хоть и считают чем-то вроде городского сумасшедшего, но прочь не гонят, потому что он из Англии, красив и имеет тридцать тысяч фунтов в год. Он все надеется встретить кого-нибудь, кто знает тайну места секретной дуэли. Всех, кого ему представляют, он первым делом об этом спрашивает, но боже вас упаси касаться этой темы позже, если только вы не хотите увидеть его безумие во всей красе. Если же хотите, спросите о дядюшке, и получите наглядную демонстрацию.

Через пару дней после этого разговора я встретил Монктона на званом вечере.

Лишь заслышав мое имя, он отчаянно покраснел, потом схватил меня за рукав и утащил в угол, где с поразившими меня горячностью и искренностью принялся просить прощения за то, что он сам назвал непростительной неблагодарностью, имея в виду его холодный отказ на мое предложение дружбы несколько лет назад. А после этого, как и предсказывал мой друг-атташе, сразу спросил, не известно ли мне место тайной дуэли его дядюшки.

И надо сказать, что, заговорив об этом, он необычайно преобразился. Извиняясь за отказ в дружбе, Альфред смотрел прямо мне в глаза, а теперь его взгляд то блуждал бесцельно, то впивался с напряженностью, граничившей с яростью, в стену или вовсе в пустоту между мною и стеной, и было невозможно понять, куда именно он смотрит. В Неаполь я прибыл морем из Испании, о чем сразу же ему и сказал, в том смысле, что ничем не могу помочь в поисках погибшего родственника. Монктон не стал углубляться в расспросы, а я, памятуя предупреждение друга, постарался побыстрее заговорить на общие темы. Альфред снова смотрел на меня прямо и открыто и все оставшееся время, что мы провели за разговором, не отводил взгляд и не пытался высмотреть что-то в пустоте.

В разговоре Монктон предпочитал скорее слушать, чем говорить, но когда все же высказывался, то ни следа безумия не было в его речи. Он явно был весьма начитан, причем по некоторым предметам весьма глубоко. Какую бы тему ни обсуждали, он мог привести точные и уместные примеры из прочитанного, не кичась своей эрудированностью, но и не пытаясь скрыть ее. Все его поведение было ярчайшей противоположностью тому, за что можно получить прозвище Безумный Монктон. Он вел себя так застенчиво и тихо, был так сдержан и деликатен, что временами проскальзывала даже какая-то женоподобность. В ту первую встречу мы проговорили довольно долго, а позже часто встречались и не упускали случая укрепить дружбу. Я чувствовал, что симпатичен ему, и несмотря на все рассказы о том, как он поступил с мисс Элмсли, несмотря на тень, которую история семьи и собственное поведение бросали на его репутацию, я начал испытывать к Безумному Монктону не меньшую симпатию, чем он ко мне. Мы часто катались верхом в окрестностях Неаполя или ходили под парусом вдоль живописных берегов залива. Не будь в его поведении двух особенностей, которые совершенно не поддавались моему пониманию, теплые, дружеские отношения, что установились между нами, можно было бы назвать братскими.

Что же касается странностей, то первой из них был тот самый странный взгляд, который я запомнил по первой встрече. Привычка напряженно всматриваться в пространство сбоку от собеседника, что так поразила меня, когда мы говорили о дуэли его дядюшки. Не важно, что мы обсуждали или что в этот момент происходило – неожиданно он застывал с выражением все той же напряженной ярости, всматриваясь в пустоту то справа, то слева от меня, где решительным образом ничего не было. Это действительно так напоминало безумие – или по меньшей мере ипохондрию, – что я боялся задавать вопросы и делал вид, что ничего не замечаю.

Вторая странность заключалась в том, что в моем присутствии он ни единого разу не обмолвился ни о цели своего приезда в Неаполь, ни о том, как обстояли дела дома в аббатстве Уинкот, ни о мисс Элмсли. Это поражало не только меня, но и всех, кто обратил внимание на наши с ним близкие отношения и считал, что Альфред посвящает меня во все свои тайны. Однако близился час этой и другим тайнам, о существовании которых я и не подозревал, раскрыться.

Как-то мы встретились с Альфредом на грандиозном балу у русского аристократа с непроизносимой фамилией, которую сейчас уже не вспомню. Я бродил по комнатам богатого дворца – из приемной в бальную залу, оттуда в комнату, где играли в карты, – пока не оказался в дальнем конце здания, где располагалось нечто среднее между небольшой застекленной оранжереей и будуаром, по случаю праздника комната была уютно освещена китайскими бумажными фонариками. Там было пусто, когда я вошел. Вид, который открывался через стеклянные стены, – Средиземное море, залитое светом яркой неаполитанской луны, – был настолько завораживающим, что я надолго застыл неподвижно, разглядывая его и вслушиваясь в приглушенную музыку, доносившуюся из бальной залы. Я задумался о родственниках, оставшихся дома в Англии, и резко вздрогнул, услышав свое имя, тихо произнесенное рядом.

Я обернулся и увидел вошедшего в комнату Монктона. Он был мертвенно-бледен, взгляд его сверлил воздух сбоку от меня, а на лице было то самое выражение, о котором я уже упоминал.

– Ты не против уйти с бала пораньше? – спросил он, так и не посмотрев на меня.

– Ничуть, – ответил я. – Ты плохо выглядишь. Могу я что-нибудь для тебя сделать?

– Нет, пожалуй. Но… Ты можешь прийти ко мне на квартиру?

– Конечно, пойдем!

– Нет, не сейчас. Мне нужно домой сию минуту, но тебя я бы попросил зайти через полчаса. Ты у меня не был, но я живу неподалеку, найти очень просто. Вот адрес. Нам нужно переговорить сегодня же – на кону моя жизнь. Умоляю тебя, приходи! Ради бога, приходи, как минут полчаса.

Я пообещал быть ровно в назначенное время, и он быстро вышел.

Думаю, нетрудно представить нервное нетерпение и смутные ожидания, которое охватило меня после таких слов и продолжалось отведенные Монктоном полчаса. Когда время почти истекло, я двинулся к выходу, через бальную залу. На лестнице меня окликнул друг атташе.

– Погоди! Уже уходишь? Так рано? – спросил он.

– Да. И повод прелюбопытный: отправляюсь на квартиру к Монктону по личному приглашению.

– Ты шутишь! Клянусь честью, тебе не занимать храбрости, коль ты готов отправиться к Безумному Монктону, когда на небе полная луна.

– Несчастный просто захворал. Да и не думаю я, что он так уж безумен.

– Спорить не буду, но помяни мои слова: не стал бы он звать тебя туда, куда не пускал ни единую живую душу, без особого умысла. Готов биться об заклад, сегодня ночью ты увидишь или услышишь нечто такое, что запомнится тебе на всю жизнь.

На этом мы и расстались. Вскоре я стучал в ворота дома, где квартировал Монктон, а слова друга все еще звучали у меня в голове. И хотя я посмеялся над его серьезностью, в душу мне уже тогда начало закрадываться подозрение, что эти слова могут стать пророческими.