Монктоны из аббатства Уинкот в нашем графстве слыли нелюдимыми. Они никогда не ходили в гости, да и у себя не принимали никого, за исключением моего отца и жившей по соседству с ними леди с дочерью.

Гордость, а они, несомненно, были горды, тут была совершенно ни при чем. Страх – вот что заставляло их сторониться соседей. Поколение за поколением семью преследовало проклятие наследственной болезни – безумия, – и Монктоны не хотели, чтобы посторонние об этом знали. А принимать участие в жизни нашего маленького, но бурного общества и скрыть нечто подобное было совершенно невозможно. Рассказывают, что когда-то двое из Монктонов, близкие родственники, совершили страшное преступление, и с этого момента отсчитывают первое проявление недуга в роду, но я не буду пересказывать шокирующие подробности. Скажу только, что с тех пор какое душевное расстройство ни назови, кто-нибудь из членов семейства от него точно страдал. Одержимость и навязчивые идеи случались особенно часто. Обо всем этом, а также еще о нескольких подробностях, на которых я остановлюсь позже, рассказал мне отец.

Во времена моей юности в аббатстве жило всего трое Монктонов – мистер и миссис Монктон и Альберт, их единственный сын и наследник. Из старшего поколения Монктонов, кроме жителей Уинкота, в живых остался только младший брат мистера Монктона, Стивен. Он был неженат и владел поместьем в Шотландии, но жил в основном на континенте и слыл бессовестным распутником. Монктоны из Уинкота связь с ним поддерживали так же мало, как с соседями.

Как я уже упоминал, только мой отец и леди с дочерью, жившие по соседству, были вхожи к Монктонам.

С мистером Монктоном отец дружил еще в школе, а потом и в колледже. Позже случилось происшествие, после которого возникла вполне объяснимая длительная и близкая дружба. Что же касается миссис Элмсли – той самой леди, – мне неизвестно, как у нее возникли теплые отношения с Монктонами. Ее покойный муж приходился миссис Монктон дальним родственником, а мой отец стал опекуном их дочери. Но и эти связи, как мне кажется, никогда не были столь прочными, чтобы ими можно было объяснить близость миссис Элмсли и обитателей Уинкота. А они, несомненно, были близки, и со временем постоянные дружеские визиты дали о себе знать: между сыном мистера Монктона и дочерью миссис Элмсли возникла привязанность.

Я не часто встречал эту девушку; помню только, что она была нежной, изящной и милой, полной противоположностью – в том числе по характеру – Альфреду Монктону. Но, может быть, именно поэтому они и полюбили друг друга. Об их симпатии вскоре стало известно, и она вызвала только одобрение у родителей молодых людей. Монктоны и Элмсли были ровней практически во всем, кроме разве что размеров семейного состояния, но относительная бедность родителей невесты мало волновала наследника Уинкота. После смерти отца, и это было прекрасно известно, Альфред должен был получать тридцать тысяч в год.

Хотя родители с обеих сторон не были готовы играть свадьбу сразу – ввиду слишком юного возраста детей, – против помолвки никто не возражал, и все были уверены, что Ада и Альфред поженятся через два года, когда жених достигнет совершеннолетия. Но кроме родителей, согласие нужно было получить еще у одного человека – опекуна Ады, моего отца. Он знал, что последний раз семейное проклятие Монктонов проявлялось много лет назад в поведении миссис Монктон, которая приходилась своему мужу еще и двоюродной сестрой. Болезнь – это слово произносили многозначительно и серьезно – удалось победить благодаря тщательно продуманному лечению, и теперь, как считалось, миссис Монктон была полностью здорова. Но мнение отца это не изменило. Он знал: наследственность не обманешь и приходил в ужас от мысли, что безумие может проявиться во внуках его близкого друга. Поэтому свое разрешение на помолвку давать решительно отказался.

После этого двери Уинкота и дома миссис Элмсли перед ним закрылись навсегда. Через непродолжительное время после того, как дружеские отношения прекратились, миссис Монктон умерла. Супруг, горько оплакивавший потерю, простудился на похоронах, но лечением пренебрег. Недолеченная простуда через пару месяцев перешла в пневмонию, и мистер Монктон отправился вслед за женой, а Альфред остался единственным владельцем величественного старого поместья и окружающих его земель.

Миссис Элмсли имела неосторожность вновь просить у моего отца разрешения на помолвку дочери. Тот отказал еще решительнее, чем в прошлый раз.

Прошло чуть больше года. Альфред вот-вот должен был достичь совершеннолетия. Я как раз приехал из колледжа, чтобы провести дома каникулы, и предпринял несколько попыток свести знакомство с молодым Монктоном. Однако тот знакомства избегал – с предельной вежливостью, конечно, дав понять, что дальнейшие попытки будут неуместны. В других обстоятельствах я мог бы обидеться на такое пренебрежение, но настоящее горе, пришедшее в нашу семью, полностью вытеснило мысли о нем из моего сознания. Итак незавидное в последние месяцы здоровье отца окончательно оставило его, и в то время, о котором я пишу, мы с братьями оплакивали смерть родителя.

После этого, из-за какой-то ошибки в завещании покойного мистера Элмсли, будущее Ады оказалось целиком и полностью в руках ее матери. И конечно, помолвка, против которой столь упорно возражал мой отец, тут же состоялась. Как только об этом стало известно, все принялись поздравлять миссис Элмсли. А близкие друзья, знавшие историю Монктонов, вместе с поздравлениями принялись многозначительно поминать покойную миссис Монктон и как бы невзначай интересоваться состоянием здоровья ее сына.

На тонкие намеки миссис Элмсли всегда отвечала сразу и прямо. Да, она признавала, что слухи о Монктонах ходят, но если никто из спрашивающих не готов прямо сказать, в чем именно обвиняет предков Альфреда (а никто почему-то не был готов) то все это – гнусная клевета. Наследственный недуг был излечен еще несколько поколений назад, Альфред – лучший, добрейший и разумнейший молодой человек на свете, любит науку и имеет склонность к уединению. Аде глубоко по душе его вкусы, и свой выбор она сделала совершенно осознанно и самостоятельно; и если кто-то намекает, что миссис Элмсли приносит дочь в жертву, лишь бы удачно выдать замуж, то оскорбляет материнскую любовь, которая так велика, что сомневаться в ней – чудовищно. После такого ответа спрашивать снова люди не решались, но сомневаться не переставали. Окружающие начали справедливо подозревать, что миссис Элмсли просто была эгоистичной, цепкой светской дамой, которая хотела пристроить дочь. И ее мало волновали возможные последствия, когда был шанс, что Ада станет хозяйкой самого большого поместья во всем графстве.

Однако судьбе, похоже, было неугодно, чтобы миссис Элмсли достигла своей главной жизненной цели. Стоило преодолеть одно препятствие на пути к заветной женитьбе в виде несогласия моего отца, как возникло другое: хрупкое здоровье Ады нужно было восстановить, прежде чем она могла выйти замуж. Мнение врачей было единодушно – свадьбу необходимо отложить, а мисс Элмсли отправить куда-нибудь, где климат благоприятнее английского, например на юг Франции, если я ничего не путаю. Вот и вышло, что накануне совершеннолетия Альфреда Ада с матерью отправились на материк, а бракосочетание молодых людей было отложено на неопределенный срок. Всем было любопытно, что же теперь будет делать Альфред Монктон. Отправится за возлюбленной? Станет кататься на яхте? Наконец откроет двери старинного аббатства, чтобы кутежом заменить общение с Адой и забыть об отдалившейся женитьбе? Ничего подобного. Он как ни в чем не бывало продолжил жить в Уинкоте, той же странной уединенной жизнью, что и его покойный отец. В аббатстве с ним не было буквально ни единой живой души, кроме старого священника – Монктоны, если я не говорил раньше, были католиками – с юных лет учившего Альфреда грамоте и наукам. В день совершеннолетия Альфред не потрудился дать даже самого захудалого званого обеда, чтобы отметить это событие. Соседи же твердо решили забыть обиды, нанесенные замкнутостью Монктона-старшего, и принялись приглашать Альфреда в гости. Все приглашения были вежливо отклонены. В двери аббатства принялись упорно стучаться люди, решившие во что бы то ни стало нанести визит вежливости, однако все, чего они могли добиться, прежде чем их столь же упорно выпроваживали, – это оставить визитную карточку. Зловещее уединение, отягченное решительным отказом от налаживания добрососедских отношений, привело к тому, что буквально все кругом при упоминании мистера Альфреда Монктона принимались с таинственным видом покачивать головами и либо грустно, либо ворчливо – тут уж все зависело от настроения – интересоваться, что вообще можно делать, сидя сычом в пустом старом доме.

Ответа на этот вопрос не мог дать никто. Его пытались задавать священнику, жившему с Альфредом, – безуспешно. И не то чтобы он не хотел отвечать, напротив, у вежливого и скромного джентльмена всегда был наготове чрезвычайно дипломатичный и подробный ответ. Однако, стоило отойти и поразмыслить, о чем именно рассказал святой отец, спрашивающие понимали, что несмотря на огромное количество слов, которое, он произнес, ничего по сути они так и не узнали. Странноватая пожилая экономка была молчалива и неприступна, а если и отвечала, то так зло и неприятно, что с ней предпочитали не связываться. Немногочисленные домашние слуги столько времени провели с семейством Монктонов, что давным-давно научились на людях держать язык за зубами. И только фермеры, что обеспечивали аббатство провизией, могли что-то поведать, да и то ограничивались скорее туманными намеками, чем подробными рассказами.

Кто-то из них видел, как «молодой хозяин» ходит по библиотеке с ворохом старых бумаг в руках. Другие слышали странные звуки, доносившиеся из старой нежилой части аббатства, и видели, как Монктон распахивает там окна, впуская свет и воздух в годами запечатанные комнаты. А еще видели его стоящим на вершине одной из старых разваливающихся башен – туда не поднимался никто и никогда на их памяти, ведь все были уверены, что в башне живут призраки монахов. В общем, когда добрые люди обсуждали Альфреда, то приходили к твердому убеждению, что «молодого Монктона, беднягу, как и предков, настигло семейное проклятье». Именно это объясняли всем, кто не был в курсе истории о безумии Монктонов, а в качестве доказательства – единодушно принятого, хотя и не подтвержденного ровным счетом ничем – говорили, что священник был виновником всех бед.

Так говорили в округе. А теперь я расскажу, что видел сам и в чем непосредственно участвовал.