Ещё пару минут я осознавал то, что лечу на аэродром, и вот-вот окажусь на земле. Перед глазами по-прежнему мелькали инверсионные следы траекторий полёта ракет, флаги на килях, пролетающих самолётов и беспорядочный радиообмен. Быстрый взгляд на топливомер вернул меня к реальности. Положение стрелки на приборе говорило о том, что придётся ещё попотеть.

— Лубанго, 110й, высота 8000, остаток 850, — доложил я.

— Вас понял, 110й, — ответил мне с большим акцентом ангольский диспетчер.

Дальше внимание уделяли уже не мне. В эфире отчётливо было слышно, как Костя строит свой заход на посадку. Наш руководитель полётами предупреждает, что аварийные средства ждут Бардина и готовы оказать помощь.

До аэродрома уже 70 километров, но никаких больше команд мне не поступало. Сейчас бы начать плавное снижение, чтобы выйти в торец полосы и аккуратно сесть. Но, кажется, тут так не принято.

Зато, именно в этот момент начальству кубинцев приспичило запросить «расход» ракет, кто и сколько сбил. Ангольцы тоже не остались в стороне и запрашивали нужную для себя информацию.

— Лубанго, 110му, — снова запросил я, воспользовавшись паузой в эфире. — Остаток 550.

— 110й, побудьте на приёме минуту.

— Остаток аварийный, — чуть громче сказал я, но ангольский диспетчер совершенно не придал этому значение.

Епрст! Издеваются надо мной⁈

— Лубанго, это 101й, всю эту информацию можно на земле спросить! — громко высказался Совенко. — 110й, что с остатком?

— Аварийный, 101й, — ответил я.

— Начинай снижаться и заходи. Мы со 112 м на предпосадочной, — дал мне команду Совенко.

Пока мы выясняли отношения, я уже был в 50 километрах от аэродрома.

— Запретил снижение. Под вами остальная группа! — ворвался в эфир «отечественный» руководитель полётами. — Через 10 километров рассчитывайте снижение.

С такой дальности, глиссада снижения будет очень крутая. Проще уже выйти на «точку» и снизиться по спирали.

— Лубанго, 110й над точкой буду снижаться по спирали. Выпуск шасси и механизации доложу дополнительно, — ответил я и стал контролировать момент выхода аэродром.

— Вас понял, — ответил наш руководитель полётами.

После столь манёвренного боя предстоит выполнить ещё одну пилотажную фигуру. Аэродром через пару минут оказался подо мной. Высота 8000, и пора начинать спираль.

Уменьшил обороты двигателя и начал снижение. Виток следовал за витком, а высотомер отсчитывал показания в обратную сторону.

Посматриваю по сторонам, поскольку в воздухе сейчас все ждут, когда я приземлюсь. То и дело замечал, как кружатся в вираже экипажи.

Двигатель уже на режиме малого газа, начинаю плавное торможение. Скорость 400, но перед посадкой нужно загасить ещё больше.

— 110й, контроль шасси и механизация, — подсказывает мне руководитель полётами.

— Дополнительно. Прохожу 2500, — ответил я.

Рано пока тормозить, ведь мне ещё нужно будет выполнить доворот на полосу и зайти через ближний привод.

— 110й, высота 1500, выполняю заход, — доложил я и отвернул в правую сторону от полосы.

На правой панели переключился между приводами. Теперь стрелка автоматического радиокомпаса АРК указывала на ближний привод.

— Понял, полоса свободна, — быстро отвечает мне руководитель полётами.

Теперь аэродром и его серая полоска ВПП слева от меня.

— 110й, выполняю разворот на посадочный. Шасси, механизация выпущены, — доложил я и начал разворот влево.

Дальность примерно 2 километра, высота 400. Закрылки в посадочном положении. Лампы выпуска шасси слева на панели горят. Ещё раз взгляд на скорость — 330 км/ч.

— Готов к посадке, — докладываю я, пролетев ближний привод.

— Разрешил, 110й, — отвечает руководитель полётами более спокойным голосом.

Не знаю, у кого из нас более нервная работа — у лётчика или у группы руководства полётами. Руководитель полётами так и вовсе это человек на электрическом стуле.

Аккуратно выравниваю самолёт. Взгляд влево и приземляюсь на основные стойки. МиГ-21 выполняет пробег под аккомпанемент приятных глухих стуков из-под колёс. После таких воздушных боёв как не полюбить каждый стык между плитами на аэродроме.

Остаток топлива позволил мне зарулить на стоянку, выключиться и открыть фонарь кабины. Только в этот момент я смог расслабиться.

Силы покинули меня в один момент. Я посмотрел по сторонам и увидел, что Совенко с трудом выбрался из кабины. Полковник явно устал и полностью промок. Смотрю на его комбинезон и понимаю, что это обмундирование можно спокойно выжимать.

Марк, обойдя самолёт, подошёл к Тимуру Борисовичу и приложил руку к голове. Полковник выслушал Барсова, а затем слегка приобнял за плечи, показав поднятый вверх большой палец.

— Асере, ке боля⁈ — радостно подскочил ко мне техник с острова Свободы с небольшой фляжкой.

Эта фраза относится к более разговорному диалекту на Кубе и переводится, как «чувак, как дела?».

— Хорошо… то есть, муй бьен. Грасиас, асере, — поблагодарил я кубинца за воду и стал выбираться из кабины.

Давно так не радовался тому, что стою двумя ногами на бетонной поверхности. Африканское солнце здраво припекает, в воздухе нет того напряжения, что было чуть больше часа назад. Но основные ингредиенты «аэродромных запахов» прежние — керосин, выхлопные газы машин и испарений.

Я медленно подошёл к самолёту и, не снимая перчатку, приложил руку к фюзеляжу в районе бортового номера. Пару раз погладил и застыл. Возможно, я сумасшедший, что именно так проявляю уважение к самолёту. Но каждый, кто летал, летает, и ещё будет летать, всегда должны относиться к своему «крылатому другу» с почтением и благодарностью.

— Асере, с вами хорошо всё? — спросил у меня со спины кубинец, наблюдая, как я поглаживаю МиГ-21, раскрашенный в зелёно-песочный камуфляж.

— Си, компанеро. Спасибо за работу ещё раз, — ответил я.

— Вы так… с уважением относитесь к самолёту! — удивился техник, поправив кепку на голове.

— Он — легенда! Другого такого не будет, — ответил я, пожал руку кубинцу и пошёл к самолёту Кости.

Своего ведомого Бардина я обнаружил под крылом самолёта. Костян сидел в тени на бетонке, перебирая в руках свой шлем. Всё внимание техсостава было обращено на киль МиГ-21, на котором летал Бардин. Он и, правда, был сильно повреждён. Удивляет, как он вообще дотянул до аэродрома.

— Ты чего такой суровый, как наша действительность? — улыбнулся я, подойдя к Бардину.

— У меня сил нет. Ты специально так крутанулся вокруг меня? — спросил Костя, подняв на меня глаза.

— Не первый раз так делаю. Времени не было, чтобы как-то по-другому тебя прикрыть, — ответил я.

Бардин встал с бетонки и крепко обнял меня.

— Спасибо, Серый, — поблагодарил Костя. — Но я, всё равно, был шокирован. В обычной жизни такое не увидишь. Сам понимаешь — инструкции, приказы, методические советы. Куча ограничений.

— Мы же на войне. Какие тут могут быть ограничения! Но, далеко не все из них бесполезны. Соблюдать инструкции надо, — похлопал я его по плечу.

На полосу сели очередные МиГи, выпуская тормозные парашюты. Гул двигателей продолжал наполнять атмосферу вокруг аэродрома.

Марк, который светился от счастья, медленно шёл к нам. Завидев, что мы его заметили, он тут же сменил походку. Где-то я это уже видел.

Нос кверху, спина прямая, а руки работают словно щупальца. Чем-то напоминает орангутанга. В будущем подобный «выход» назовут походкой миллиардера.

— Мужики, а я сегодня в ударе! — шёл к нам этот чудик.

— Мне кажется или передо мной ходячая обезьяна? — спросил Костян, еле сдерживая улыбку.

— Большая светловолосая обезьяна. Подтвердил, — ответил я.

— Ха, ха! Смешно! Я сбил одного. Чтобы вы без меня делали, — подошёл к нам Марк и крепко пожал каждому руку.

По сути, крайнего ЮАРовца сбил я, но, может, в начале боя Барсов записал на свой счёт воздушную победу?

— Когда успел?

— В самом конце. Аккуратно, крайней ракетой, при выполнении горки! Ни одного шанса увернуться у супостата не было… — рассказывал во всех красках о своём успехе Марк.

Через минуту появились и Ренатов с Гусько. Улыбчивый Савельевич всех поздравил с успешной операцией, а Ренатов взахлёб рассказывал о своих впечатлениях.

Хмурый Штыков тоже подошёл к нам и поблагодарил за работу.

— Товарищ подполковник, ну мы же на какую-то медальку сегодня наработали? — подмигнул ему Барсов.

— Ты — на шоколадную, — посмеялся Валентин Николаевич. — Представления напишем, а там, как высшее начальство решит, — взъерошил волосы Марку Штыков и пошёл к Совенко, который уже общался с Дель Потро и Эбо.

Стоянка постепенно заполнялась самолётами, и рядом с нами становилось всё больше и больше народу. Уже никого не волновало, как жарко на улице и что не так давно, каждый из нас мог не вернуться из боя.

В итоге, когда сел крайний самолёт, можно было с уверенностью сказать — все на земле.

Ангольцы радовались больше всех. К ним прибежали и остальные лётчики, которые в бою не участвовали. Главной звездой был Мадейра, которому удалось подбить один из «Миражей».

— Он не сразу вышел из боя. Его кто-то добил потом… — рассказывал он мне, изображая в воздухе, как он с Ренатовым «гонялись» за одним из южноафриканцев.

Появился на аэродроме и Фронте, который уже перемещался с палкой, а не костылём. Радовался за своих земляков не меньше, чем они сами.

Хорхе Бенитес неустанно кричал «Маэстро» каждому из моих соотечественников. Со мной так и вовсе просил сделать фотографию, чтобы потом рассказать у себя дома.

— В гостиной будет висеть. Перед каждой сиестой буду за тебя поднимать тост! — обнимал он меня.

Это получается, что каждый дневной сон у Бенитеса будет начинаться с воспоминаний о нашей совместной работе. Приятно, что так высоко меня оценили братья-кубинцы.

Я посмотрел на кубинца-фотографа, который выискивал момент для запечатления исторического момента. Перед командировкой, да и в процессе, неоднократно нам говорили, чтоб никаких фотографий не делали. Мол, нас в Анголе нет, не было, и быть не должно.

— Савелич, давай всех сюда. На память «щёлкнемся», — предложил я, кивая в сторону военного с фотоаппаратом.

— Сергей, можем отхватить, — подошёл ко мне Ренатов.

— Дальше Советского Союза не пошлют, — ответил я.

— Да и, правда! Когда ещё такой кадр получится сделать! — воскликнул Гусько и призвал всех подойти поближе и расположиться на фоне одного из самолётов.

Всем эта идея очень понравилась. На бетонку усадили самых низкорослых и хромого Фронте. Со всех сторон сбежались техники, которым тоже хотелось поучаствовать в подобной фотосессии. Владелец фотоаппарата кричал, что у него всего два кадра осталось на плёнке.

— И нас подождите! — прозвучал крик Бубко, который бежал сломя голову со стороны перрона аэропорта.

Его бригада вернулась с Мосамедиша.

— Когда успели? — удивился я, усаживая перед собой техника.

— Сергеич, перед вами сели, — радостно обнимал меня другой представитель инженерно-технического состава.

Бубко в двух словах рассказал, как им и передовой группе ангольских техников удалось за минимальное время подготовить кубинские МиГи к повторному вылету.

— Маленький трудовой подвиг, что сказать, — похлопал я по плечу Вениамина.

— Вон тот 26й нас привёз, — указал он на транспортный самолёт на перроне, вокруг которого крутилось много народу и стояло несколько автомобилей.

— Похоже, не вы одни на нём летели, — заметил я, предчувствуя прибытие гостей из столицы Анголы.

— Да было там несколько типов. Жаловались, что можем опоздать к началу операции. А мы им говорим в полёте, что она уже в самом разгаре, — засмеялся один из коллег Бубко.

— А самый мордатый сильно расстроился. Пошёл в кабину, чтобы поторопить экипаж, но мало что изменилось, — рассказал Вениамин.

В последний момент я вспомнил, что не хватает рядом с нами Штыкова и Совенко, а также двух других начальников — Дель Потро и Эбо. Попросив Фронте подержать мой шлем, в который я вложил шлемофон, планшет и другие принадлежности, я рванул к начальникам.

— Товарищи командиры, прошу вас пройти для фотографирования, — подбежал я со спины к Совенко.

— И правда. Столько времени здесь и не одного снимка, Борисыч, — поддержал меня Штыков.

Тимур Борисович с недовольством посмотрел на меня. Видимо, мне «посчастливилось» прервать какую-то пламенную речь нашего полковника.

— Хороша идея. Вы как, Жозе? Анхель? — спросил Совенко у своих коллег.

Не сразу появился энтузиазм у ангольского и кубинского начальника. Тем не менее огромное число народу с трудом влезло в кадр. Пожалуй, после моего выпускного — это самая классная фотка, которую бы я хотел иметь у себя дома. Осталось только свой дом ещё приобрести.

Фотографирование прошло успешно, но на этом «официальная» часть не закончилась. На стоянке появился известный автомобиль с неизвестными людьми.

Совенко, конечно, узнал в этих двух упитанных людях какие-то важные фигуры, а вот мы нет.

— Родин, как думаешь, чем эти ребята занимаются? — спросил у меня Гусько, когда увидел, насколько упало настроение у Совенко при виде двух господ.

— Поздравить, наверное, приехали. Представления на шоколадные медали взять, — сказал я, заметив, что подъехали эти гости со стороны перрона, на котором стоял Ан-26.

— Техники рассказали, что с ними летели. А этот «аник» с Луанды к ним прилетел, — подытожил наши рассуждения Костя.

На посадку зашли два Ми-25 и один Ми-8, и медленно порулили на свои стоянки.

— Потом он катапультировался и, я надеюсь, его сюда привезут скоро, — всё ещё продолжал делиться впечатлениями о бое Марк.

И, похоже, что его предположения о сбитых ЮАРовцах могут оправдаться. Слишком много народу бежит к вертолётам сейчас.

— Точно! Пошли, мужики. Посмотрим на представителя «высшей» расы, — позвал Марк за собой Ренатова и Бардина.

Савельевич уже о чём-то разговаривал со Штыковым и не видел момента, когда прилетел вертолёт. Я попробовал привлечь их внимание к столь быстрому перемещению ангольцев к стоянке вертолётов, но у Гусько и подполковника дела были поважнее.

— Зачем тебе сбитый лётчик, Марк? — спросил я.

— Да… просто, — улыбнулся Барсов. — Я из иностранных лётчиков только кубинцев, ангольцев и афганцев видел. А тут — империалисты! Лучшая армия на континенте.

— Ты сравниваешь себя с лётчиками ЮАР? Ладно бы с американцами, но имей совесть, — сказал Дамир Ренатов. — Наша подготовка гораздо сильнее.

— Да. Уважать любого противника нужно, но нужно понимать, что без наших ангольских и кубинских товарищей победы могло и не быть, — ответил я.

— Тогда нечего на него смотреть. Пошли, чего-нибудь выпьем, — сказал Барсов у которого загорелись глаза.

— Кхм! — громко покашлял я. — Компанеро Марко, память у тебя, смотрю, как у рыбки.

Барсов виновато улыбнулся и замахал руками.

— Серёга, оговорился. Воды попьём! — сказал Марк.

Товарищи прошли мимо меня, а я отчего-то остановил свой взгляд на винтокрылых машинах.

Вертолёты зарулили на стоянку. Не выключая двигателей, боковая сдвижная дверь открылась и из грузовой кабины стали выпрыгивать кубинские солдаты. Вокруг них тут же скучковались пара десятков ангольцев.

Среди них были и лётчики, и техники, и другие военные, работающие на аэродроме. Остановились рядом даже машины топливозаправщиков и аэродромных пусковых агрегатов. Водители этих автомобилей выскочили, даже не закрыв дверей.

Я быстрым шагом устремился к вертолётам. Местные органы госбезопасности должны были быть уже здесь по идее, но никакого спецтранспорта или людей в костюмах.

Из вертолёта достали двоих светловолосых парней европейской внешности. Обмундирование на них было лётное. Кажется, и правда привезли сюда пленных пилотов.

— Где… как его… секуранца? Видел секуранца? — спросил я у одного из ангольских лётчиков, которого догнал.

Секуранца — местный аналог КГБ в Анголе. Официальное название — Министерства государственной безопасности Народной Республики Анголы.

Ответа от местного не последовало. Вместо слов, я увидел глаза полные ярости и злобы.

Кубинцев быстро оттеснили от двух белых. В сторону полетели нашивки пилотов, часы и какие-то куски ткани. Среди громких криков на португальском можно было услышать отдельные слова на английском.

Кажется, сейчас над этими лётчиками состоится «народный суд». Их двоих просто растерзают сейчас.