Одиноко встречал Бертольд зиму в своей долине. Целый год уже не покидал он своего клочка земли и дал себе клятву и впредь держаться вдали от мира. Но в сердце его не было больше чувства удовлетворения и детской радости новизны; он совершал долгие утомительные прогулки, утопая по колено в снегу, оттого что зима была гораздо суровее предыдущей, и все чаще предоставлял домашние работы Ксаверию, который давно уже осознавал себя необходимой частью маленького хозяйства своего хозяина.

Но сколько бы Рейхардт ни бродил на воздухе, бесконечно-длинными, безмолвными, мертвыми вечерами ему приходилось сидеть в хижине одному, а напротив него сидело одиночество со страшными большими глазами, словно волк, которого он укрощал, лишь беспрерывно, пристально глядя в его пустые глаза. И едва лишь он отводил взгляд, волк набрасывался на него сзади. Одиночество сидело ночью на его кровати, и когда физическая усталость брала верх и он засыпал, оно отравляло ему сон и грезы. По вечерам, когда Ксаверий спокойным шагом уходил вниз в деревню, хозяин его нередко с откровенной завистью глядел ему вслед. Для людей, неокрепших духом, нет ничего опаснее, ничего убийственнее, чем постоянное размышление над своей судьбой, своей жизнью, своей одинокой неудовлетворенностью и слабостью.

Так провел он долгие безрадостные зимние месяцы. Он плохо выглядел и прежние друзья не узнали бы его. Загоревшее, похудевшее лицо обросло длинной бородой и волосами, и над впалыми щеками напряженно горели грустные глаза, словно они никогда и не смеялись и не радовались прежде пестроте жизни. Однажды, в тяжкий час, когда одиночество стало нестерпимым, он отправился в деревенский трактир. Вошел, опрятно одетый и причесанный, сел за стол, заказал вина и отлил несколько капель в стакан воды. При появлении его воцарилась тишина, с ним здоровались односложными приветствиями, затем люди за соседним столом стали отодвигаться, раздались сдержанные смешки. И он тот час оробел, и пожалел том, что пришел сюда. Да, он не был мессией, как Ван-Флиссен, который среди любых людей сохранял свое превосходство! И он вскоре ушел угнетенный и чуть ли не плача от разочарования и сознания своей слабости.

Уже дул первый осенний ветер, когда в одно утро Ксаверий вместе с газетой принес ему и небольшое письмо, печатное приглашение на съезд всех тех, которые словом и делом радели о преобразовании жизни человечества. Съезд, для созыва которого соединились теософские, вегетарианские и другие сообщества, должен был состояться в конце февраля, в Мюнхене. В течение нескольких дней Рейхардт терялся в догадках – избавление ли или искушение для него это приглашение, и, наконец, решился и написал в Мюнхен, что придет. В течение трех недель он ни о чем ином не думал, как об этом съезде. Уже одна поездка, как она ни была проста, навеяла ему, больше года безвылазно прожившему на одном месте, заботы и думы. Он выписал путеводитель и внимательно перечитывал названия остановок и пересадочных станций, которые знал еще по многим беззаботным поездкам прежних лет. Он охотно послал бы за цирюльником и отрезал бы себе бороду и волосы, но отказался от этого намерения, так как это казалось ему трусливой уступкой светским обычаям, и потом он знал, что некоторые его друзья-сектанты, ничего не чтут так высоко, как благоговейно-поддерживаемую неприкосновенность растительности на лице. Но зато он заказал себе новый костюм в деревне, такого же рода и покроя, как вретище Ван-Флиссена, но из хорошей материи, и длинную пелерину из грубого сукна, какие носят деревенские жители.

В назначенный день, ранним холодным утром оставил он свой домик, ключ отдал в деревне Ксаверию и пошел тихой в утренних сумерках долиной к ближайшей станции; под любопытными взглядами рыночных торговок и деревенских парней, сел он в зале третьего класса и с аппетитом съел принесенный с собой завтрак. Он охотно поехал бы вторым или первым классом, не столько в силу прежней привычки, сколько для того, чтобы побыть в обществе более деликатных людей. Но позор этого возвращения к роскоши и светским условностям был бы невыносимым для него, и он отказался и от этого намерения. С помощью двух яблок, оставшихся от его трапезы, он подружился с детьми одной крестьянки и ему удалось даже завязать со своими спутниками разговор, который несколько утешил и приободрил его. Он сел с ними в один вагон и на пересадочной станции дружески распростился с ними. И вот, наконец, он сидел в углу вагона мюнхенского поезда, и с давно уже неиспытанным трепетным ощущением путешественника внимательно вглядывался в живописную местность, бесконечно радуясь тому, что на некоторое время отделался от своего нестерпимого тоскливого душевного состояния. Начиная от Куфштейна, возбуждение его стало расти. Было так странно, что Куфштейн и Розенгейм и Мюнхен, и весь прежний мир неизменно и бесстрастно стояли на прежнем месте, и все то, что он вырвал из сердца и потопил в высших истинах, сохранилось еще и жило!

Это был день открытия съезда, и первые его приметы он увидел сразу же по прибытии на вокзал. Из поезда, прибывшего одновременно с его поездом, выгрузилось целое сообщество почитателей природы в живописных экзотических костюмах, в сандалиях, их встречали несколько точно таких же человек, пришедших из города и, наконец, вся торжественная процессия тронулась в путь. Рейхардта встретил один, тоже приехавший в этот день буддист, один из тех, кто гостил у него летом. Свое возвращение в Мюнхен Рейхардт совершил, участвуя в процессии, которая поразила его своей несуразностью. Странная толпа, сопровождаемая следовавшей за ней ватагой мальчишек и под удивленными взглядами прохожих направилась в город, где их уже ждали другие участники съезда. Рейхардт, улучив возможность, осведомился про арендованную для него комнату и ему сунули в руку записку с адресом. Он ушел, на ближайшем углу улицы взял экипаж, и усталый, растерянный поехал на незнакомую ему улицу. Кругом него кипела жизнь хорошо-знакомого ему города, которая не могла больше его интересовать, мелькнули выставочные здания, где он когда-то занимался художественной критикой вместе с художником Конегеном, прежняя его квартира с освещенными окнами, а там наверху жил когда-то юстиции советник Вейнланд. Но он был теперь одинок здесь, безо всяких связей, и ничего общего не имел больше со всем этим миром, и все же каждое из вновь пробужденных воспоминаний причиняло ему тихую, сладостную боль. По улицам по-прежнему спешили и ездили люди, словно ничего ужасного не было и никакой беды, ни опасности не было в мире, щегольские экипажи катились на беззвучных колесах к театрам, и солдаты шли со своими красотками под-руку. Все это волновало его, и трепетный красный огонек, весело и легкомысленно игравший на влажной мостовой, и шум экипажей и шагов, и все это стройное, естественное движение. Здесь были порок и нужда, роскошь и себялюбие, но были и радость и блеск, страсть и любовь, и прежде всего невозмутимая жизнерадостность мира, который просто отстранил его, не почувствовав даже его утраты, тогда как его маленькое счастье разбилось из-за этого вдребезги. И все это говорило в его душе, тонкими нитями дергало его чувства и навевало на него печаль.

Извозчик подвез его к большому дому. Согласно указанному в записке адресу, он поднялся на второй этаж, где маленькая рыжая женщина, смерив его почти надменным взглядом, повела его в совершенно пустую, холодную неприветливую комнату.

– На сколько дней остановитесь? – холодно спросила хозяйка, и сразу же пояснила, что деньги надо уплатить вперед.

Он потянулся было за своим бумажником и под ее выжидающим взглядом спросил, нет ли у нее лучшей комнаты.

– За полторы марки в день вы во всем Мюнхене лучшей комнаты не найдете – ответила она.

Он улыбнулся.

– Тут, очевидно, какое-то недоразумение быстро сказал он. – Мне нужна хорошая, большая, удобная комната, а не лачуга для ночлега. Люди, которые снимали для меня эту комнату, старались, видимо, пощадить по возможности мой кошелек. Но если у вас имеется лучшая комната, я за ценой не постою.

Хозяйка молча прошла через коридор, открыла дверь в другую комнату, повернула выключатель и сказала:

– Эта вот еще свободна, но она стоит три с половиной марки.

Гость с удовольствием оглядел большую, удобно, почти уютно, обставленную комнату, заплатил женщине за несколько дней вперед и лишь потом, когда стал расхаживать по комнате и раздеваться, он понял, что, в этой невзрачной одежде, с мешком за спиной, вместо всякого багажа, он на лучший прием не мог и рассчитывать. Лишь утром, когда он проснулся в непривычно мягкой чужой постели, и вспомнил вчерашний вечер, он понял, что его недовольство простой кроватью и его барское требование больших удобств шло в сущности в разрез с его принципами. Но он не стал долго думать об этом, а бодро встал, в возбужденном предвкушении наступавшего дня. Он рано вышел из дома и с удовольствием прогулялся по давно знакомым, но уже почти забытым местам. Так хорошо было бродить тут и осознавать себя частью механизма этого огромного города, вместо того, чтобы томиться в одиночестве, довольствуясь лишь философскими измышлениями и чтением странных книг. Даже доносившиеся издалека утренние фабричные свистки не казались ему безобразными и не напоминали ему об ужасах промышленности, а рассказывали только о том, что люди шли в этот час на работу. Большие кафе и магазины еще были заперты, но он зашел в небольшую закусочную, чтобы выпить чашку молока.

– Кофе прикажете? – спросил кельнер, и тут же стал наливать.

Рейхардт, улыбаясь, дал ему налить кофе, и с тайным наслаждением вдыхал в себя аромат напитка, в котором отказывал себе целый год. Но этим маленьким удовольствием он и ограничился, съел только кусок хлеба и взял в руки газету. В ней он тотчас нашел небольшую заметку, которая сообщала о сегодняшнем съезде и приветствовала его участников.

«С нетерпением», сказано было в этой заметке, – «ждем мы этого съезда людей, объединённых общим благородным стремлением и надеемся, что сегодняшняя встреча приведет к новым важным для всех нас решениям»… С легкой иронией отмечалась некоторая экстравагантность внешнего вида участников съезда и выражалось искреннее сожаление о том, что большинство из реформаторов оторваны от реальной жизни и не принимают в ней деятельного участия.

Все это сказано было благожелательно и мило, и обычный читатель подумал бы о том, насколько эта учтивость противоречит той враждебной нетерпимости, с которой судят мир большинство новоявленных пророков-реформаторов. Рейхардт задумчиво вышел из кафе и направился в зал собрания, убранный пальмами и лаврами и, уже кишевший толпой гостей. Почитатели природы были очень немногочисленны, их ветхозаветные костюмы и здесь обращали на себя внимание своей несуразностью, но зато среди них можно было увидеть несколько одухотворенных лиц ученых и много молодых художников. Первым взял слово элегантный молодой человек и выразил пожелание, чтобы приверженцы различных течений не продолжали здесь своих споров, а постарались бы найти точку соприкосновения и сблизиться между собой. Потом он говорил о религиозных течениях нашего времени и связи их с современным миром. За ним последовал седой теософ из Англии, который изложил свою веру, как воплощение всех мировых религий. Его сменил господин, занимавшийся изучением расовых проблем, с резкой вежливостью поблагодаривший за сообщение, но раскритиковавший идею о международной религии, как опасную утопию, так как каждый народ имеет потребность и право на собственную веру, сложившуюся согласно его традициям. Во время этой речи с одной женщиной, сидевшей подле Рейхардта, сделалось дурно, и он предупредительно повел ее к ближайшему выходу. Чтобы не беспокоить опять слушателей, он остался возле дверей и старался вновь поймать нить выступления, рассеяно водя взглядом по ближайшим рядам стульев.

Вдруг невдалеке он заметил изящную женскую фигурку, которая тотчас приковала к себе его взгляд. Сердце его тревожно забилось, он тотчас и думать забыл о речи оратора и узнал в сидящей девушке Агнессу Вейнланд. Дрожа всем телом, он прислонился к косяку двери, и почувствовал себя словно заблудившийся странник, который после долгого пути неожиданно увидел башни родного города. Все плыло перед его глазами, он был словно в тумане, и во всем мире остались только он и она. Когда оратор закончил свое выступление слово взяли несколько его оппонентов, и уже чувствовалось в воздухе возбужденное настроение страстных споров и нетерпимости, которые должны были привести конгресс к плачевному краху, вместо того, чтобы послужить спасению мира.

Но Бертольд не слушал уже этих новых буревестников надвигавшейся бури. Он не отводил глаз от фигуры любимой девушки и всем существом своим чувствовал, что только она одна может его спасти и вернуть обратно к жизни и счастью. К концу следующей речи девушка встала и легкой своей походкой направилась к выходу. Ее серьезное лицо не могло скрыть неприязненного отношения ко всем этим препирательствам. Она прошла совсем близко от Бертольда, не заметив его, но он успел оценить что ее прекрасное лицо все так же свежо, а также с удивившей его самого радостью, отметил, что на всем ее пути ее провожали восхищенными, почтительными взглядами. Она вышла, как всегда, безупречно одетая, и пошла вниз по улице своим твердым, ровным шагом, как человек, четко понимающий, что он ждет от жизни. Не спеша шла она по улицам, лишь пред витриной одного цветочного магазина остановилась на мгновение, залюбовавшись великолепными цветами и не подозревая, что Бертольд все это время следит за ней. Он шел за ней до последней улицы предместья, где она исчезла в воротах того же дома, где жила раньше. Тогда он пошел обратно, медленно, не поднимая глаз от земли. Он рад был, что она не видела его, и его запущенная, неприглядная внешность, вчера уже угнетавшая его, стала ему теперь нетерпима. Он первым делом пошел к парикмахеру, который подстриг ему волосы и сбрил бороду. Потом он поспешил в большой магазин готового платья, купил модный костюм, тщательно подобрав его по своей фигуре, купил также белье, галстуки, шляпу, пальто и удобную обувь, и вечером, когда он приятно-утомленный вернулся домой, вещи в картонках и свертках уже ожидали его. Он не мог устоять пред искушением тотчас же примерить их, – оделся с головы до ног в новые вещи, несколько смущенно улыбнулся себе в зеркало и попытался вспомнить испытывал ли он еще когда-либо в своей жизни такую детскую радость по поводу новой одежды. Он нерешительно стоял перед зеркалом и размышлял, пойти ли ему еще прогуляться или остаться дома, когда в дверь его вдруг постучались, и раньше, чем он успел ответить, в комнату вошел крупный, статный мужчина, в котором он тотчас узнал Соломона Адольфа Вольфа, целителя, посетившего его несколько месяцев назад в его тирольском отшельническом жилище. Вольф крепко потряс руку «друга» и удивился его свежему элегантному виду. Сам он был все в той же коричневой шляпе и сюртуке, но на этот раз у него появился черный жилет и новые светло-серые брюки, сшитые, однако, по-видимому, на другие, более длинные ноги, так как они собирались над его сапогами гармошкой. Он заговорил о сегодняшних речах и спорах и охотно принял приглашение отужинать вместе.

В послеобеденном собрании красивый длинноволосый русский говорил о растительной пище и социальном зле, называл невегетарианскую часть человечества пожирателями падали и вызвал этим настоящий скандал. Партийные страсти разгорелись, во время перебранки слово взял анархист, и его пришлось удалять с трибуны при помощи полицейских. Буддисты безмолвной стройной процессией покинули зал, теософы тщетно призывали к миру. Один оратор прочитал сочиненную им самим «союзную песнь будущего» с припевом:

На этом собрание закончилось и публика разошлась, наконец, смеясь и ругаясь. Во время ужина Вольф повеселел и сообщил, что завтра и сам будет выступать в зале собрания. Ему тяжело было внимать всем этим спорам из-за пустяков, когда сам он обладал такой простой истиной. И он изложил свое учение о «Тайне жизни», состоявшее в пробуждении заложенных в каждом человеке магических духовных сил, которые станут панацеей против существующего в мире зла.

– Вы будете, надеюсь, брат Рейхардт? – спросил он доктора.

– К сожалению, нет, брат Вольф, – ответил тот, улыбаясь. – С учением вашим я уже знаком. Сам я здесь, в Мюнхене, по семейным делам и завтра занят, к сожалению. Но если могу вам оказать какую-нибудь услугу, то с удовольствием это сделаю.

Вольф недоверчиво смотрел на него, но ничего, кроме благожелательности, в лице его прочитать не мог.

– Что ж, – быстро ответил он, – вы выручили меня минувшим летом одолжив десять крон. Я этого не забыл, хотя и не могу еще сейчас вернуть вам их. Быть может, вы опять выручите меня, – мое пребывание здесь, в интересах нашего дела, связано с расходами, которых никто мне не возмещает.

Бертольд дал ему золотую монету, еще раз пожелал ему удачи на завтра, простился с ним и пошел домой спать. Но едва он лег в кровать и погасил свет, усталости и сна как не бывало и он пролежал всю ночь с мыслями об Агнессе и тысячами горьких сомнений, на которые, однако, храбро возражало его сердце, объятое несмелой надеждой…

Он вышел из дома рано утром, возбужденный и обессиленный бессонною ночью. Немного погулял, вернувшись принял прохладную ванну, посидел еще с полчаса за чашкой чая и как только подошло время, удобное для нанесения визита, нанял экипаж и поехал к Вейнландам. На звонок его дверь открыли не скоро. Новая служанка, даже не настоящая служанка, так, девочка-подросток, удивленно спросила, что ему нужно. Он спросил, можно ли видеть хозяек, и девочка, оставив дверь открытой, побежала на кухню. Оттуда донесся разговор, и он уловил несколько фраз.

– Нельзя так! – услышал он голос Агнессы. Скажи, барышня больна. Какой он на вид?

Наконец Агнесса сама вышла в синем холщовом кухонном переднике, вопросительно взглянула на него, но ничего не сказала.

Он протянул ей руку.

– Можно войти? – спросил он.

И, ничего больше не говоря, они вошли в знакомую гостиную, где советница сидела в кресле, закутанная в шерстяную шаль, но при виде его тотчас принужденно и строго выпрямилась.

– Доктор Рейхардт пришел, – сказала Агнесса матери.

И та протянула гостю руку.

– Это хорошо, что вы вернулись, – сказала советница.

А красивая молодая пара стояла возле нее рука-об-руку с такими светлыми, счастливыми лицами, словно никогда и не расставались.