Теперь только начались страдания Бертольда Рейхардта. На первых порах все шло неплохо. Когда он вставал рано утром с постели, которую сам себе застилал, в маленькое окошко его спальни глядела тихая в утреннем свете долина. Из самого низменного ее края выплывало яркое солнце. День начинался приятной и занятной работой начинающего отшельника, умыванием или даже купанием в колодезной воде, разведением огня в каменном очаге, уборкой комнаты, кипячением молока и завтраком. Затем, каждый день неизменно, в один и тот же час приходил из деревни его новый наставник и учитель – крестьянин Ксаверий. С ним Бертольд приступал к работе, в хорошую погоду, на открытом воздухе, в плохую – в дровяном сарае или в доме. Трудолюбиво учился он под руководством крестьянина обращаться с важнейшими хозяйственными орудиями, доить и кормить коз, копать землю, подрезать фруктовые деревья, чинить садовую ограду, колоть дрова, вязать хворост, если же было холодно и пасмурно, то конопатить в доме стены и окна, вязать корзины и бечеву, стругать рукоятки для заступов, и тому подобное. Во время работы Ксаверий благодушно курил свою деревянную трубку и, окруженный клубами дыма, развлекал Рейхардта всевозможными историями из крестьянской жизни. Когда он уходил и Бертольд разводил огонь в примитивной печи нарубленными им самим дровами и принимался кипятить молоко в слишком большом для этого подвесном котле, он чувствовал себя настоящим Робинзоном. Это доставляло ему такую радость, которую он не испытывал с детских лет, и ему казалось, что это и есть предвестник желанного душевного спасения.

Для культурного человека, для горожанина, нет ничего более освежающего, как возможность поразвлечься недолгое время крестьянской работой, дать отдых мозгу, утомлять свое тело, рано ложиться спать и рано вставать. Но унаследованные и приобретенные привычки нельзя менять, как сорочки, и кто с младых ногтей привык работать преимущественно головой, а не руками, не может в одночасье стать крестьянином. Эту элементарную истину пришлось познать и Рейхардту. Вечера он проводил одиноко в своем домике. Ксаверий, получив поденную плату, уходил домой или в трактир, где веселился среди равных себе и рассказывал про житье-бытье своего странного работодателя. А господин его сидел за лампой, и читал книги, которые привез с собой и в которых говорилось о садоводстве и огородничестве. Но они не могли надолго приковать его к себе. Он читал и узнавал из книг, что плодовые деревья разрастаются корнями больше в глубину, и что самое полезное для цветной капусты-это умеренная влажность и тепло. Его интересовало еще то, что семена чеснока и лука через два года теряют свою способность к прорастанию, тогда как зерна огурцов и дынь сохраняют свою жизнеспособность в течение шести лет. Но вещи эти скоро наскучили ему, он мог больше узнать от Ксаверия чем из книг, и он забросил это чтение. Но зато он вытащил теперь небольшую груду книг, скопившихся у него в последнее время его пребывания в Мюнхене, когда он по разным настоятельным рекомендациям покупал то одну, то другую книгу, а читать их ему никогда не удавалось. Пора было, думал он, приобщиться к мудрости, заключавшейся в них. Когда он разбирал книги и брошюры, ему попались в руки и несколько, которые он отложил, как уже ненужные. Это были книги, относившиеся к периоду его знакомства с Тансом Конегеном и рассказывающие об «Орнаменте и символе», о «Стиле будущего» и тому подобных высоких материях. Были еще два томика Толстого, книга Ван-Флиссена о Франциске Ассизском, и статьи, рассказывающие о вреде алкоголя, пороках больших городов и войнах. Книги эти опять сильно и благодатно утвердили молодого беглеца из мира во всех его принципах; он с ожесточенной радостью упивался философией неудовлетворенных аскетов и идеалистов, от сочинений которых падал отблеск святости и на его настоящую жизнь.

Когда же началась весна, Бертольдт познал удовольствие от результатов своего тяжелого труда. Он видел, как под его заступом выступали красивые гряды, впервые в своей жизни что-то сажал и радовался первым росткам. Теперь он трудился до позднего вечера, часы досуга выпадали редко, и ночью он спал крепким, жадным сном, как настоящий крестьянин. Когда он отдыхал минуту, опершись на заступ, или ждал у колодца, пока наполнится его лейка, и вспоминал в эти мгновения про Агнессу Вейнланд, сердце его все еще немного сжималось, но в боли его не было уже отчаяния, и он надеялся с течением времени и вовсе ее заглушить, так как думал, что было бы очень жаль если бы эта любовь совратила его с настоящей дороги и удержала бы его в гнилом мире. К тому же случилось, что с первыми майскими днями одиночество его все больше и больше нарушалось, словно таяло, как зимний туман. Стали появляться нежданные, радушно принимавшиеся гости всякого рода, все незнакомые люди, о которых он никогда не слыхал. Они узнавали его адрес из неведомого источника и никто из них не миновал долины без того, чтобы не навестить его. Это были рассеянные по всему миру члены той большой группы чудаков, которые ведут скитальческую жизнь, подобно блуждающим звездам, вне обычной мировой системы.

Первый посетитель был человек буржуазной наружности, господин из Лейпцига, ездивший по всему миру с лекциями о вреде алкоголя, и теперь находившийся в летнем отпуске. Он пробыл лишь часа два, но оставил Рейхардту приятное осознание того, что он не забыт и по-прежнему принадлежит к тайному сообществу вдохновленных благородными стремлениями людей. Следующий посетитель выглядел уже немного оригинальнее. Это быль подвижный, восторженный человек, в широком старомодном сюртуке, без жилета, но в охотничьей рубашке, в желтых клетчатых панталонах и светло-коричневой фетровой шляпе с живописными широкими полями. Человека этого звали Соломон Адольф Вольф и держал он себя с таким снисходительным величием, с такой скромной улыбкой называл свое имя, как будто заранее отклоняя чересчур высокие знаки почета, что становилось сразу понятно – человек этот известен и в излишних представлениях не нуждается. Незнакомец был, как можно было заключить по собственным его словам, исключительным орудием Божиим, и творил чудесные исцеления, за которые врачи и власти, правда, косились на него недобро и даже жестоко преследовали его, но тем выше почитался он небольшой группой мудрецов и праведных. Он только что вернул к жизни одну итальянскую графиню, имени которой он не считал себя в праве называть. Презирая современную суетливость и безобразную спешку, он возвращался пешком на родину, где ждали его бесчисленные страдальцы. К сожалению, путешествие его неприятно осложнилось безденежьем, так как он не получал за свои чудесные исцеления никакой мзды, кроме благодарных слез выздоровевших, и он не стыдился поэтому попросить у своего брата Рейхардта, к которому привел его Бог, небольшую сумму; она должна была пойти на пользу не ему, ему ничего не нужно было, – а страдальцам, уповавшим на его скорейшее возвращение.

Противоположность этому спасителю представлял собой молодой человек, пришедший однажды вечером, русский по виду, черты лица и руки которого совершенно не сочетались с его убогой рабочей одеждой и грубыми рваными сапогами. Он говорил, лишь несколько слов по-немецки, и Рейхардт так никогда и не узнал, приютил ли он преследуемого анархиста, или сбившегося с пути художника, или святого. Этот только взглянул на Рейхардта горячим, пытливым взглядом и, приподняв руку, сделал какой-то таинственный знак. Он молча обошел весь домик, сопровождаемые удивленным хозяином, указал на пустой чулан с вделанной в стену лавкой, и кротко спросил: «Можно я здесь переночую?»

Рейхардт кивнул головой, пригласил его поужинать с ним, и постелил ему на этой скамье постель. Незнакомец за все это не произнес больше ни слова. На следующее утро он выпил еще чашку молока, низким гортанным голосом сказал «спасибо» и ушел.

Вслед за ним пришел полураздетый вегетарианец, первый из длинной серии травоядных, в сандалиях и какой-то бумажной фуфайке. Как у большинства братьев его цеха, у него, кроме некоторой боязни работы, других пороков не было. Это был милый, простодушный человек с трогательной непритязательностью в своих потребностях, легко и свободно живший в своём причудливом сплетении мыслей о спасении мира, и с достоинством носивший свою несколько театральную пустынническую одежду. Этот простой, ясный человек произвел впечатление на Рейхардта. Он не проповедовал ненависть и борьбу, но в гордом своём смирении был убеждён, что на фундаменте его учения само собой расцветет новая райская человеческая жизнь, к которой он сам уже чувствовал себя причастным. Главной его заповедью было: «Не убий», – что он относил не только к людям и животным, но понимал, как безграничное почитание всего живого. Ему казалось ужасным убить животное, он твердо верил в то, что когда окончится этот период вырождения и слепоты, человечество опять отрешится от этого греха. Он находил, что срывать цветы и рубить деревья – это злодейство. Из всех даров природы он лишь некоторые плоды считал дозволенными и предназначенными для человека, так как их можно было есть, не вредя этим растениям. Рейхардт заметил, что, не срубив деревьев, нельзя построить дома, на что плодоядный человек горячо ответил: «Совершенно верно! Нам и не надо домов, как и одежды не надо. Все это отдаляет нас от природы, и ведет нас дальше ко всем этим потребностям, породившим убийство, войну и все пороки. И когда Рейхардт возразил, что в нашем климате едва ли найдется человек, который мог бы пережить зиму без крова и без одежды, гость опять радостно улыбнулся и сказал: «Вот! Вот именно! Вы отлично понимаете меня. Главная причина всех бедствий в мире именно в том, что человек покинул свою колыбель и естественную родину в лоне Азии. Но человечество вернется туда и мы опять будем все жить в райском саду».

Несмотря на явную поверхностность, Бертольду нравилась эта идиллическая, безобидная философия, которую он слышал и от других проповедников слова Божия хотя и в несколько иных вариантах. Мир, каким он теперь представлял себе его, и иначе представлять себе не мог, состоял из небольшого круга работ, которые он исполнял, и вне этого существовала, с одной стороны, подточенная, гнилая и оттого оставленная им культура, с другой рассеянная по миру небольшая община людей будущего, к каковой он причислял и себя и всех своих гостей. Многие из них оставались у него на несколько дней, и он скоро перестал замечать их забавный внешний вид, тогда как верования их и надежды и идеи были воздухом, которым питалась его душа. Он понял теперь так же странную черту религиозной восторженности, которой отличались все эти его гости и братья. Аскетизм и монашество не были явлениями определенных эпох и религий, но существовали всегда и везде в тысячах различных проявлений, и все эти странники, проповедники, аскеты и чудаки принадлежали именно к этой группе людей. Они были солью земли, преобразователями и предтечами будущего, и все тайные духовные силы были в союзе с ними, начиная от постничества и мистерий египтян и индусов, и до фантазий длинноволосых вегетарианцев и чудесных исцелений магов и хиромантов. Тому, чтобы из этих наблюдений вскоре сложилась система, способствовала не только личная духовная потребность доктора, но и книги, подаренные ему его гостями, или же настоятельно рекомендованные к прочтению. Причудливая библиотека скопилась в маленьком домике – начиная от вегетарианских поваренных книг и заканчивая безумнейшими мистическими трактатами о христианстве, платонизме, гностицизме, спиритизме и теософии, и обо всех сторонах духовной жизни с оттенком присущей всем этим авторам склонности к оккультическому краснобайству. Один автор доказывал тождественность пифагорейского учения со спиритизмом, другой видел в Христе провозвестника вегетарианства, третий объяснял потребность любви, как переходную ступень природы, которая временно лишь пользуется законом размножения, конечная же цель которой в постоянном физическом бессмертии индивидов.

В этих многочисленных знакомствах и чтении книг лето пролетело незаметно. Дни стали заметно укорачиваться, и Бертольд очутился наконец на пороге своей второй тирольской зимы. С наступлением холодных дней и осенним изменением в расписании поездов, визиты гостей внезапно прекратились. Апостолы и братья спокойно сидели теперь в собственных зимних гнездах, бездомные же, жившие странствованием и подаянием, направились в другие места, к городским единомышленникам.

В эти дни Рейхардт прочитал в единственной газете, которую получал, известие о смерти Эдуарда Ван-Флиссена. В одной деревне, на русской границе, где его держали на карантине по случаю холеры и предоставляли ему в то же время полную свободу, он стал говорить в кабаке о вреде водки, и взбунтовавшиеся крестьяне убили его.