Ладидель сидел за столом, пред своим стаканом, горящими глазами глядел на вихрь танца, зачарованный красным светом ламп, быстрым ритмом музыки и пресыщенный до отчаяния своей печалью, как вдруг услышал около себя тихий голос: «Один одинешенек?» Он быстро обернулся и увидел наклонившуюся к нему через спинку скамьи хорошенькую черноволосую девушку, в белой полотняной шляпке и легкой красной блузке. Она смеялась алыми губами, и распустившиеся кудряшки трепетали на ее горячем лбу и вокруг глаз. «Один одинешенек? – сочувственно и лукаво спросила она, и он ответил: «Да, к сожалению». Тогда она взяла его стакан, глазами спросила позволения, сказала «ваше здоровье» и осушила его одним залпом. И когда она пила, он смотрел на ее стройную, смуглую шею, выступавшую из легкой, красной ткани, и чувствовал, что завязывается приключение. Не без страха почувствовал это, но решил не уходить и не препятствовать ходу событий.

Все шло как по маслу. Чтобы несколько все-таки поспособствовать делу, Ладидель вновь наполнил пустой стакан и предложил его девушке. Но она покачала головой и оглянулась на танцевальную площадку.

– Потанцевать бы! – сказала она и посмотрела юноше в глаза. Он понял, поклонился и назвал себя.

– Ладидель? А имя?

– Меня зовут Фанни.

Она взяла его за руку, и оба нырнули в толпу, и закружились в вихре вальса, которого Ладидель никогда еще так хорошо не танцевал. Раньше он, танцуя, тешился только своей ловкостью, своими быстрыми ногами, хорошими манерами, и всегда думал о том, как он выглядит и производит ли хорошее впечатление. Теперь об этом и мысли не было. Он несся в огненном вихре, увлекаемый, уносимый, безоружный, но счастливый и глубоко взволнованный. Его дама то стремительно кружила его, и он переставал дышать и не чувствовал земли под ногами, то тихо и крепко прижималась к нему, и он слышал биение ее сердца и теплоту ее дыхания.

Когда кончили танцевать, Фанни взяла своего кавалера под руку и повела с собой. Глубоко дыша, шли они медленно по аллее, среди других пар, в полумраке, полном теплых пионов. Высоко, сквозь деревья светило ночное небо с чистыми звездами, по одной стороне трепетал красный отсвет фонарей, с мелькавшими на нем тенями. Болтая, двигались отдыхавшие танцоры, девушки в светлых платьях, с обнаженными шеями и руками, у некоторых были веера, игравшие, как павлиньи перья. Ладиделю все это представлялось красочным туманом, сливавшимся с музыкой и ночным весельем, из которого на мгновения лишь то здесь, то там, выныривало светлое личико со сверкающими глазами, открытый, смеющийся рот с блестящими зубами, нежная линия белой руки.

– Альфред! – тихо сказала Фанни.

– Ну, что?

– Скажи, у тебя зазнобы нет? Мой в Америке.

– У меня нет.

– Хочешь быть моим дружком?

– Что-же…

Она оперлась на его плечо и протянула ему влажный алый рот. Любовный хмель плыл в листве деревьев и по дорожкам. Ладидель поцеловал алые губы, поцеловал шею и смуглый затылок, руку и плечо девушки. Он повел ее или она его повела к столу, стоявшему поодаль, спросил вина, пил с ней из одного стакана, обвил рукой ее талию и чувствовал огонь во всех своих жилах. Весь мир, все прошлое осталось далеко за ним, рухнуло в бездну и мощно обвивала его знойная ночь, и, казалось, не было ни вчерашнего, ни завтрашнего дня. И хорошенькая Фанни тоже радовалась своему новому возлюбленному и своей цветущей молодости, но не так бурно, не так откровенно, и одной рукой разжигала его пыл, а другой умеряла его. И она тоже очень довольна была танцевальным вечером, и с горящими щеками и искрящимися глазами танцевала один тур за другим. Но при этом она не забывала своих намерений и целей, которые предполагали не одно лишь удовольствие и мимолетное, любовное счастье, но и верную наживу…

И Ладидель в течение вечера, между танцами и вином, узнал длинную, грустную повесть, начинавшуюся больной матерью, и кончавшуюся долгами и перспективой лишения крова. Она не сразу рассказала оторопевшему Ладиделю эту щекотливую историю, а со многими паузами, во время которых он мог вновь приходить в себя и вновь воспламеняться. Она даже просила его не думать об этом и не портить себе прекрасного вечера и вслед затем вздыхала и вытирала глаза. Но на чувствительного Ладиделя, как и на всех новичков, сострадание действовало скорее воспламеняющим, нежели угнетающим образом, и он не выпускал больше девушку из объятий и между поцелуями сулил ей золотые горы.

Она слушала, но обещания его, видимо, не утешали ее, и вдруг она заявила, что поздно уже, и она не может дольше оставлять одну свою больную мать. Ладидель просил, молил, хотел удержать ее, или, по крайней мере, проводить ее домой, и явно показывал, что попался на удочку и уже не ускользнет. Фанни больше и не нужно было. Она безнадежно повела плечами, погладила руку Ладиделя и попросила его навсегда распроститься теперь с нею. Оттого что, если завтра вечером у нее не будет ста марок, ее вместе с бедной мамой выбросят на улицу и она не отвечает за себя, так как не знает, до чего может довести ее отчаяние. Ах, она очень хотела бы быть приятной Альфреду и ни в чем не отказывать ему, так как она страшно любит его, но при таких обстоятельствах лучше расстаться и сохранить вечное воспоминание об этом прекрасном вечере. Ладидель не разделял этого мнения. Долго не думая, он пообещал принести деньги на следующий день, и даже как будто жалел, что она не подвергла его любовь более тяжелому испытанию.

– Ах, если бы ты мог! – вздохнула Фанни, и так прижалась к нему, что у него дух захватило.

– Можешь положиться на меня! – сказал он. Он хотел теперь проводить ее домой, но она вдруг оробела, она так страшно боялась, что ее увидят, и это повредит ее доброму имени. Он с жалостью уступил, и отпустил ее одну.

Он шатался после ее ухода еще добрый час. Здесь и там, из садов и балаганов, несся еще шум праздничного веселья. Наконец, он пришел домой, возбужденный, усталый, лег в постель, и тотчас уснул тревожным сном. Час спустя он проснулся, но прошло много времени, пока он опомнился от смутного хаоса влюбленных грез. В окно смотрела бледная, серая ночь, в комнате было темно и тихо, и Ладидель, непривычный к бессонным ночам, растерянно и тоскливо смотрел во мглу, и чувствовал еще в голове тяжесть вчерашнего хмеля. Долго мучило его что-то забытое, но о чем казалось так необходимым думать. Наконец, томительная мгла рассеялась и отрезвившийся мечтатель ясно все вспомнил. И всю долгую ночь мысли его вертелись вокруг вопроса, где достать деньги, которые он обещал своей новой приятельнице. Он не понимал, как он мог дать такое обещание, очевидно, он был околдован. Мелькнула было мысль нарушить слово, и даже улыбнулась ему. Но не победила, – отчасти оттого, что честная юношеская доброта не позволяла ему оставить девушку в тщетном ожидании помощи. Но сильнее, конечно, было воспоминание о красоте Фанни, ее поцелуях, теплоте ее тела, и уверенная надежда, что все это завтра будет всецело принадлежать ему. Он отверг и устыдился мысли об измене ей, и всю свою энергию устремил на измышление наиболее верного и наиболее безопасного пути к обретению этих денег. И чем больше он думал, тем значительнее вставала в его представлении эта сумма и тем невозможнее казалось достать ее.

Когда Ладидель пришел утром в контору, серый, усталый, с красными после бессонной ночи глазами и тяжелой головой, он выхода еще перед собою не видел и готов был душу продать за сто марок. Рано утром он был уже у закладчика, хотел заложить часы и цепочку, вместе со всеми своими драгоценностями, но эта тягостная, позорная попытка оказалась напрасной – за все вместе ему больше десяти марок не давали. Он печально сгорбился над работой и провел унылый час над вычислениями. В это время мальчик, принесший почту, подал ему маленькое письмецо. Он с изумлением вскрыл хорошенький конвертик, сунул его в карман и украдкой прочитал розовую записочку, оказавшуюся в нем: «Милый, придешь, значит, сегодня? Целую. Твоя Фанни.

Это положило конец его колебаниям. Ладидель решил какими бы то ни было способами и чего бы это ни стоило ему, сдержать свое обещание. Письмецо он спрятал в боковой карман, поминутно украдкой вынимал его и обнюхивал. От него шел теплый, нежный запах, который пьянил его, как вино. Уже минувшей ночью мелькнула у него мысль, в крайнем случае, добыть деньги запретным путем. Но до той минуты он не давал еще воли этим планам. Теперь они всплыли опять настойчивее и обольстительней. Его честному сердцу претило как воровство, так и обман, но он убеждал себя, что это будет лишь вынужденный заем, погашение которого будет первой его заботой. И он ломал себе голову над тем, как выполнить этот план. Он легко мог бы получить эту сумму из банка, где его знали, если бы решился подделать подпись своего патрона. Но на такую настоящую мошенническую проделку у него отваги не хватало. Целый день он ходил расстроенный, задумчивый, угнетенный, ломал себе голову, и в конце концов вышел бы из этого испытания с тоской, но с незапятнанным именем, если-бы к вечеру, в последнюю минуту, слишком уж соблазнительный случай, все-таки не сделал бы его мошенником.

Патрон поручил ему отправить куда-то денежный пакет и отсчитал ему банковские билеты. Их было семь, он дважды пересчитал их. И тогда уже он устоять не мог, дрожащей рукой взял одну из ассигнаций себе, а шесть запечатал и отправил на почту. Он раскаялся в своем поступке, едва мальчик ушел с запечатанным сургучом письмом, надпись на котором не согласовалась с его содержанием. Из всех способов утайки этот показался ему самым нелепым и самым опасным, так как в лучшем случае могло пройти лишь несколько дней, пока обнаружится пропажа и получится известие об этом. Когда письмо ушло и поправить ничего уже нельзя было, неопытный в зле Ладидель почувствовал себя, как самоубийца, который надел уже петлю на шею, оттолкнул ногой скамеечку, и все еще жадно цепляется за жизнь. Три дня лишь пройдет, говорил он себе, быть может, один только день, и погибло мое доброе имя, свобода, будущее, и все из-за этих ста марок, которые я взял даже не для себя. Он видел себя на допросе, осужденным, прогнанным с позором, посаженным в тюрьму, и сознавал, что все это заслужено и в порядке вещей.

Лишь когда он шел ужинать, он подумал по дороге, что в конце концов история эта может кончиться и менее печально. Он и не надеялся на то, что кража не обнаружится. Но как доказать, что деньги украл он? Чтобы подкрепить себя, он против обыкновения выпил пива за ужином и пошел домой принарядиться. Надел лучшее белье, праздничный костюм, и час спустя был уже на танцплаце. К нему вернулась его уверенность, да и вновь проснувшиеся горячие молодые желания заглушали в нем чувство страха и боязни.

И в этот вечер здесь было очень оживленно. Но одиноко поджидавшего Ладиделя поразило то, что порядочных людей совсем будто и не видно было, а толкался большей частью простой люд и даже какие-то подозрительные на вид личности. Он выпил бутылочку местного, а Фанни все не шла. И вдруг ему не по себе стало среди этого общества. Он вышел из сада и стал поджидать Фанни у ограды. Было темно, прохладно. Он прислонился к перилам, смотрел на толпу, и дивился тому, что вчера еще был так счастлив и так весело танцевал среди этих самых людей и под эту самую музыку. Сегодня ему все нравилось менее. Большинство девушек были наглого, непристойного вида. У молодых людей были дурные манеры, и танцуя, они громко перекрикивались и свистели. И красные, бумажные фонари не казались ему такими празднично-нарядными и яркими, как накануне. Он не знал, усталость-ли, или отрезвление, или нечистая совесть так действовала на него. Он долго смотрел и ждал, а праздничное настроение не шло в душу, и он решил, как только Фанни придет, тотчас же увести ее отсюда. Он прождал целый час, почувствовал уже усталость и стал терять терпение, как вдруг у другого входа в сад увидел девушку в красной блузке и белой полотняной шляпе, и с любопытством уставился на нее. Он ждал достаточно, и ему хотелось поддразнить ее, заставить подождать ее, и потом его прельщало поглядеть на нее из засады.

Хорошенькая Фанни медленно шла по саду и искала. Не найдя Ладиделя, она села в сторонке, у стола. Кельнер подошел к ней, но она отрицательно повела головой. В эту минуту Ладидель увидел приблизившегося к ней человека, на которого вчера еще обратил внимание. Он думал, что это и есть пресловутый жестокий хозяин квартиры. Он, по-видимому, хорошо знал ее, и насколько Ладидель мог понять, она о чем-то быстро спросила, очевидно, про него, и парень указал на выход, вероятно, сообщая ей, что тот, кого она ищет, был здесь и ушел. Ладиделю жалко ее стало, он хотел уже поспешить к ней, но в тот же миг, несимпатичный человек, к ужасу его, обнял Фанни и пошел с ней танцевать. Ладидель внимательно наблюдал за ними. Кровь бросилась ему в голову, когда он уловил одну-другую грубую ласку ее кавалера, но Фанни это, видимо, нисколько не смущало. Она и не подумала остановить его. Едва танец кончился, кавалер Фанни представил ее другому, который снял шляпу и вежливо пригласил ее на новый тур.

Ладидель хотел окликнуть ее, хотел перескочить через ограду, но не сделал этого, и, словно в тумане, смотрел с тоской, как она улыбнулась незнакомцу и пошла танцевать с ним экосез. Он видел, как танцуя, она заигрывала со своим кавалером, гладила его руки, опиралась на его плечо, и, словом, держала себя с этим так же, как накануне с ним, видел, как незнакомец приходил в возбуждение, обнимал ее все крепче, а потом ушел с ней в темную аллею, и когда они проходили мимо него, он явственно слышал их слова и поцелуи.

Альфред Ладидель пошел домой с полными слез глазами, с сердцем, исполненным стыда и ярости, и вместе с тем рад был, что ускользнул от этой потаскушки. Молодые люди с песнями возвращались домой, из садов неслась музыка и смех, но для него все звучало насмешкой над ним, и вся радость его была отравлена. Домой он пришел до смерти усталым, и одно только желание было у него – спать, спать.

Когда он снял воскресный сюртук и, по обыкновению, разгладил его, в кармане что-то хрустнуло, и он вынул нетронутую ассигнацию. Она невинно лежала на столе, освещенная свечой. Он поглядел на нее мгновенье, положил в ящик стола и покачал головой. И для того, чтобы пережить все это, он совершил кражу и погубил свою жизнь. Он лежал еще около часа с открытыми глазами, но не думал больше ни о Фанни, ни о ста марках, ни о том, что будет теперь с ним. Он думал о Марте Вебер и о том, что отрезал себе все пути к ней.