У Марты никакого намерения не было обидеть Ладиделя и она очень удивилась, когда прошла неделя и больше, а он не показывался. Ей жаль было его и ей сильно хотелось опять увидеть его. Но когда прошло восемь и десять дней, а он все не шел и, видимо, сердился не на шутку, она подумала, что, в сущности, никогда и права не давала ему разыгрывать роль влюбленного. И в свою очередь стала сердиться. Если он придет и будет разыгрывать милостиво простившего, то она покажет ему, как сильно он ошибся.

Но она сама заблуждалась. Ладидель не шел не из упорства или злобы, а из робости и страха перед гневом Марты. Он надеялся, что пройдет некоторое время и она простит ему его навязчивость и сам он забудет свою глупость и одолеет свой стыд. В эти покаянные дни он ясно понял, насколько привык к обществу Марты и как тяжело было бы ему вновь лишиться близости этой милой девушки. Учение, на которое он налег, чтобы усугубить свою искупительную кару, дало ему мало утешения и облегчения. Дальше половины второй недели он стерпеть не мог. Тщательно выбрился, надел свежий воротник, новый галстук, и пошел к Веберам, – на этот раз без Фрица, которого не хотел иметь свидетелем своего смущения.

Чтобы не прийти с пустыми руками, будто за подаянием, он выработал превосходный план. В конце сентября должно было состояться состязание стрелков на призы и весь город усердно готовился к этому празднеству. Альфред, бывший и сам любителем таких развлечений, задумал пригласить на праздник девиц Вебер. Приглашение казалось ему удобным предлогом для визита и он надеялся также, что этим вновь вернет к себе расположение Марты. Дружеский или даже только обходительный прием утешил бы влюбленного, истомившегося в своем одиночестве и сделал бы его верным рабом. Но Марта, обиженная его долгим отсутствием, которое считала упорством, напустила на себя сухость, строгость, едва ответила на его поклон, предоставила сестре принимать и занимать его, и ходила взад и вперед по комнате, убирая и смахивая пыль, словно была одна. Ладидель оробел, сидел с огорченным, обиженным лицом и лишь немного погодя, когда тема его разговора с Метой иссякла, отважился обратиться к Марте и изложить свое приглашение, от которого ждал перемены тона и примирения. Но она оставалась непреклонной. Смущение Альфреда и покорная его преданность только укрепили ее в решении проучить его на этот раз и показать ему свои коготки. Она холодно выслушала, коротко и вежливо поблагодарила, приглашение отклонила, так как ей негоже, мол, ходить по увеселительным местам с молодым человеком, а что ее сестры касается, то она помолвлена и это дело ее жениха приглашать и водить ее, куда ему хочется. Все это сказано было таким ледяным тоном и так мало, видимо, оценила она доброе желание Альфреда, что он, уже не на шутку обиженный, изумленно обратился к Мете и спросил, разделяет ли она это мнение. И когда Мета, хотя и вежливее, но поддержала сестру, Ладидель схватил шляпу, сухо поклонился и ушел с видом человека, который ошибся дверьми и второй раз стучаться не намерен. Вдовы Вебер при этом не было. Мета попыталась было вернуть, успокоить его, но Марта ответила на его поклон равнодушным кивком и у Альфреда было такое чувство, будто она навсегда отдалила его от себя.

Он вышел, сбежал с лестницы, и чем быстрее и дальше он уходил, тем скорее его смущение и разочарование претворялись в чувство обиды и злобы. Такого отношения к своему чистосердечному предложению он никак не предполагал. Некоторым утешением было для него сознание, что он держал себя в этой истории, как мужчина, с достоинством. Но гнев и печаль взяли верх, и когда Фриц Клейбер постучался к нему вечером, он не ответил и не открыл двери. Книги наставительно смотрели на него, гитара висела на стене, но он не коснулся ни книг, ни гитары, вышел из дому, и весь вечер шатался по улицам, пока не устал. Он вспоминал все, что слышал о криводушии и изменчивости женщин и что казалось ему раньше пустой и завистливой болтовней. Теперь он все понимал, находил самые горькие, подходящие к случаю, беспощадные слова, и, вероятно, сложил бы даже стихотворение из сильных выражений, если бы ему не было так тяжко на душе.

Прошло несколько дней. Альфред невольно, при всей своей гордости, все еще на что-то надеялся: придет письмо, или Фриц принесет какое-либо известие. Когда первый гнев остыл в нем, примирение не казалось ему больше невозможным и, несмотря на все доводы рассудка, он опять и опять возвращался сердцем к жестокой девушке. Но ничего не случилось, никто не пришел. А праздник стрелков приближался, и угнетенный Ладидель волей-неволей видел и слышал, как все готовились отпраздновать эти славные дни. Сажали деревья, плели венки, украшали стены домов еловыми ветками и арки ворот разными надписями; на большом, сооруженном для праздника павильоне уже развевались флаги. Стояли прелестные осенние дни и солнце все ярче и праздничнее вставало каждый день из утренних туманов.

Ладидель долгие недели предвкушал это торжество, ему и товарищам предстоял один или даже целых два свободных дня, но он насильно замкнул свое сердце для радости и твердо решил и глазом не глянуть на празднества, и в дни всеобщего веселья на зло всем и всему остаться один на один со своей скорбью.

Он с горечью смотрел на флаги и зеленые гирлянды, слышал на улицах здесь и там из открытых окон оркестровые репетиции и певших за работой девушек, и чем ярче звучал город радостным предвкушением торжества, тем враждебнее шел он, в общей сутолоке, своим печальным путем, с сердцем, исполненным горечи и сурового отреченья. В конторе только и разговору было, что о празднике, и товарищи строили планы, как использовать этот чудесный случай и повеселиться на славу. Порою, Ладиделю удавалось притвориться совершенно спокойным, и он делал вид, что и он радуется, и у него свои намерения и планы. Но большей частью, он молча сидел за своим пультом и проявлял неистовое усердие к работе. Его мучила не только размолвка с Мартой, но еще более мысль, что он не вкусит от этого праздника, которого так долго и радостно ждал.

Последняя его надежда рухнула, когда, за несколько дней до начала празднеств, пришел к нему Фриц Клейбер. С огорченным лицом, начал он с того, что не понимает, что они вбили себе в голову, обе девушки. Они отклонили и его приглашение пойти на торжество и заявили, что в их положении не могут позволить себе развлечений. Он предложил Альфреду повеселиться вдвоем, хотя бы и очень скромно. Он вовсе не намерен отказывать себе во всем, но в качестве жениха сознает свои обязанности. И поделом сестрам-недотрогам, если он без них истратить грош-другой. Однако, Ладидель устоял и против этого искушения. Он сердечно поблагодарил и ответил, что чувствует себя не совсем здоровым, и кроме того желает воспользоваться свободными днями, чтобы подналечь на работу. Он так много говорил раньше своему другу о своих занятиях, приводил так много технических выражений и иностранных слов, что проникнутый глубоким почтением Фриц ничего возразить не мог, и, приуныв, пошел своей дорогой. Но после его ухода, Альфред снял со стены гитару, настроил ее, провел пальцем по струнам, откашлялся и тоскливо запел: «Трепещут на стеблях цветы!» И когда вторично дошел до припева: «Не уходи, не покидай, душа моя-твой родимый край» – голос его осекся, он поник головой-над гитарой и слезы его побежали по струнам. Лишь часом поздней, когда он уже лежал в кровати, он подумал, что инструмент может испортиться и встал, чтобы вытереть его, но капли растеклись уже по сухому дереву.

Наконец, наступил день состязания стрелков. Это было в воскресенье и празднества должны были длиться целую неделю. По всему городу звучали духовые инструменты, пение, выстрелы из мортир, радостные голоса. На всех улицах выстраивались процессии, из разных городов нахлынули гости, и вокзал кишел толпами людей, приезжавших в скорых поездах. Всюду неслись звуки музыки. И, наконец, потоки людей, хоры певческих обществ сошлись все за городом, у стрельбища, где с утра уже теснились тысячи народа. Широкой темной рекой прошла процессия, тяжело колыхнулись над нею знамена, поднялись вверх, около сотни, и одна группа музыкантов вслед за другою с шумом выплывала на огромную площадь. Почти по-летнему еще гревшее и светившее солнце озаряло великолепное зрелище.

На красных лбах знаменщиков свисали крупные капли пота, распорядители кричали хриплыми голосами и метались, как угорелые, и толпа поддразнивала их и разжигала замечаниями их усердие. Кто стоял впереди и мог проложить себе дорогу уже в этот ранний час позволял себе холодный глоток в обильно-снабженных павильонах. Хозяева кричали во все горло, потчевали и громко распоряжались целой ратью кельнеров, кельнерш, слуг и продавщиц, и ругались, потели и тешились в душе, предвкушая золотой дождь в этот великолепный день.

Во время этой праздничной тревоги Ладидель сидел в своей комнате на кровати и даже не спешил надеть сапог- так мало занимало его всеобщее веселье. После долгих, гнетущих ночных мыслей, он надумал написать Марте письмо. Он хотел спросить у нее причину ее гнева, описать ей свою печаль и растрогать ее сердце, от которого все еще ждал, в тихом предчувствии, дружбы и ласки. Он вынул из ящика стола свои письменные принадлежности, тонкий листок почтовой бумаги со своей монограммой, голубой конверт, вставил в ручку новое перо, лизнул языком, попробовал чернила, и, первым делом, написал своим круглым, красивым, канцелярским почерком адрес: «Фрейлейн Марте Вебер, в собственные руки, Оленья улица». Доносившиеся издалека звуки труб и праздничный шум привели его в элегическое настроение, и он подумал, что хорошо будет начать письмо с описания этого именно настроения. Он тщательно вывел: «Высокоуважаемая Фрейлейн! Позвольте мне обратиться к вам. Завтра воскресенье. Вдали звучит музыка. Праздник начинается. Лишь я один не могу принять в нем участия и сижу дома».

Он прочел строки, остался доволен ими и стал обдумывать дальнейшие. Ему пришли в голову много красивых фраз, которыми он мог бы изобразить свое угнетенное состояние. А дальше? Для него ясно было, что все это имеет значение и смысл лишь постольку, поскольку это является предисловием к объяснению и предложению. Но мог ли он отважиться на подобный шаг? И чем дольше он думал, тем яснее становилось для него, что письмо это ни к чему. Что бы он ни придумал, ничто не могло иметь значения, пока он не сдаст экзамена и не обретет права на сватовство. Теперь он охотно согласился бы не касаться этого вопроса, и на-время, отделявшее его от желанного часа, смотреть, как на короткую отсрочку. Но он один знал, как обстоит дело с его экзаменами, и не мог обманывать на этот счет ни себя, ни любимую девушку. И опять овладела им нерешимость и тоска, и опять все знаки расположения, которые выказывала ему Марта и которые он мог толковать в самом приятном для себя смысле, представлялись ему сомнительными и незначительными. Прошел час, и он ни слова больше не добавил к написанному. В доме стояла глубокая тишина, все обитатели его были на празднике, и под крышами плыли отзвуки далекой музыки и звон колоколов.

Ладидель предавался своей печали и думал о том, как много радости и удовольствия он лишился сегодня, и едва ли скоро, быть может, никогда даже не представится ему больше случай увидать такой блестящий праздник. Он почувствовал жалость к самому себе и неодолимую потребность утешения, которой не могла удовлетворить его гитара. И оттого, около полудня он сделал то, чего вовсе делать не хотел. Он надел сапоги и вышел из дому. Он полагал, что побродит немного, вернется домой и опять станет обдумывать свое письмо и несчастное свое положение. Но, музыка, шум, праздничные чары влекли его от одной улицы к другой, подобно тому, как магнитная гора влечет к себе судно, и незаметно для самого себя он пришел к стрельбищу. Тут он опомнился, устыдился своей слабости, подумал, что изменил своей печали, но мысль эта лишь мелькнула на миг, толпа стремилась, гудела, увлекала вперед, а Ладидель не был человеком, у которого хватило бы силы устоять против соблазна и уйти. Обстановка, звуки, воздух, действовали на него, как на ребенка и на простых людей, рассеивающим, возбуждающим образом. Всеобщее опьянение увлекло, подхватило его, как волна, и унесло от смутной действительности, в волшебное царство праздничной, безотчетной радости.

Ладидель шатался без цели и без желаний, и видел, слышал, обонял, вдыхал так много нового, возбуждающего, что у него сладким хмелем пошла голова. Не спрашивая, он узнал все, что казалось важным и интересным: узнал, что стрельба начнется лишь днем, а праздничный обед начнется тотчас, что после обеда король приедет, быть может, взглянуть на праздник, узнал, сколько призов и какие, и кем назначены, и что стоит вход в павильон и запись на обед. Здесь и там гремели трубы, рога, веселая музыка, а когда замолкала, издали, где уже начался обед, ласково плыли в душу нежные звуки скрипок и флейт.

В огромной толпе происходили на каждом шагу странные, забавные и ужасные вещи: лошади полошились, дети падали и кричали, преждевременно напившийся человек беспечно горланил песню, словно был один и, видимо, чрезвычайно доволен и рад был своему опьянению и независимости. Толкались и кричали разносчики с апельсинами, конфетами, с воздушными шарами для детей, и пирожными, с искусственными букетиками для шляп молодых людей. В стороне, под неистовую музыку шарманки, вертелась карусель. Разносчик один громко спорил с покупателем, который не хотел платить, дальше полицейский вел за руку заблудившегося мальчика. Оглушенный Ладидель упивался всей этой кипучею жизнью и счастлив был тем, что принимал участие во всем этом и видел вещи, о которых долго еще будут говорить по всей стране. Ему очень хотелось знать, в котором часу ждут короля и, когда ему удалось пробраться к почтенному павильону, где на убранном флагами возвышении накрыт был стол, он с восторгом и благоговением увидел бургомистра, представителей города, городского голову и других сановных лиц, в орденах и знаках отличия, сидевших за столом, евших и пивших белое вино из граненых бокалов. Называли шёпотом их имена, и кто знал кое-что о том или ином, или встречался по делу с тем или другим, находил благодарных слушателей. Узнали известного фабриканта и миллионера, и говорили о нем. Узнали затем сына министра, и одного молодого человека, сидевшего во главе стола, приняли, наконец, за какого-то принца. Созерцание такого блеска и великолепия хоть кого могло осчастливить. И скромный Ладидель изумлялся, восхищался и уже в одной роли зрителя, вырастал в собственных глазах. Он предвкушал далекие дни, когда со всеми подробностями опишет это людям, не сподобившимся такого же счастья, и не видевшим всего этого.

Про обед он совершенно забыл, и когда, несколько часов спустя, почувствовал голод, вошел под навес кондитера и сел пару пирожных. И, боясь упустить что-либо, опять поспешил в толпу, и бесконечно счастлив был тем, что ему удалось видеть короля, хотя бы только и спину его. Затем купил билет в тир. В искусстве этом он ничего не понимал, однако, с удовольствием и волнением разглядывал стрелков, узнал имена некоторых героев, и с благоговением наблюдал мимику и игру глаз стрелявших. Потом пошел к карусели, поглядел немного, побродил под деревьями, среди оживленной толпы, купил открытку с портретом короля и государственным гербом, долго вслушивался в усердные выкрикивания разносчика, бойко сыпавшего остротами, и любовался расфранченными толпами народа. Когда он очутился подле киоска фотографа, жена последнего пригласила его войти, а окружающие смеялись, и назвали его очаровательным молодым Дон-Жуаном. Он вспыхнул и быстро отошел. И опять, и опять останавливался, слушая музыку, подтягивая знакомым мелодиям и помахивая в такт своей тросточкой. Меж тем вечер надвинулся. Стрельба закончилась, и здесь и там, в павильонах и под деревьями началось бражничанье. Еще небо теплилось тихим светом, и башни, и далекие горы четко рисовались в осенней, светлой мгле, а уже здесь и там вспыхивали огни и фонари. Ладидель бродил как в хмелю, и жаль ему было угасшего дня. Солидные обыватели спешили домой к ужину, уставшие дети нетвердо сидели на плечах отцов. Исчезли нарядные экипажи. Но теперь только оживилась и разошлась молодежь, радовавшаяся предстоящим танцам и попойке. На улицах и на площади стало мало люднее, и здесь, и там, на каждом углу, то несмело, то вызывающе выныривала любовная парочка, рука об руку, еще по-праздничному чинно, но уже исполненная нетерпения и предвкушения ночных утех. В этот час веселость и упоение Ладиделя стали таять, как дневной свет. Воскресало постепенно воспоминание о печали и обиде, смешанное с неутоленной жаждой радости и жизни.

Стояла теплая ночь. Он одиноко бродил, взволнованный и грустный. Мимо него, тихо смеясь, прошла влюбленная парочка. Он не обернулся ей вслед. И когда, в одном саду, под высокими, черными каштанами, сказочно вспыхнули ряды красных, бумажных фонарей, и из этого же сада поплыла тихая, печальная музыка, он послушался страстного шёпота скрипок, и вошел в сад. За длинными столами ели и пили много молодых людей, в глубине видна была полуосвещенная площадка для танцев. Ладидель занял место за пустым концом одного стола и, когда кельнер подошел к нему, спросил ужин и вина. Он с наслаждением вдыхал чистый воздух сада, слушал музыку, поел немного, и медленными, маленькими глотками пил непривычное вино. Чем дальше он смотрел на красные лампы, слушал игру скрипок и вдыхал аромат праздничной ночи, тем глубже чувствовал он свое горе и одиночество, и сад этот мнился ему местом блаженной радости, к которой он один приобщиться не мог. В какую сторону он ни глядел, он встречал жадно-сверкавшие глаза, пылающие щеки, видел молодых людей в праздничных костюмах, со смелыми, властными взглядами, разряженных девушек, с алчущими глазами, и с беспокойными, ритмично вздрагивавшими ногами. Он все еще ужинал, когда опять сладостно зазвучала музыка, танцевальная площадка вспыхнула сотнями огней, и, жадно спеша, устремились туда пара за парой.

Ладидель медленно тянул свое вино, для того лишь, чтобы посидеть здесь еще немного, и когда вино, наконец, выпито было, он не мог решиться пойти домой. Он спросил еще маленькую бутылочку, сидел, смотрел и острая тревога вдруг овладела им, словно вопреки всему, в этот вечер должно было расцвести счастье и для него, и от избытка блаженства и на его долю должна была выпасть часть. И если этому случиться не суждено было, то в горе своем и ожесточении он считал себя в праве, по крайней мере, напиться впервые в своей жизни и почтить таким образом праздник и залить свою печаль. До этого, однако, он не дошел бы. При всех его мрачных мыслях, врожденное благоразумие не завело бы его дальше детской попытки в этом направлении. Вино вовсе и не прельщало его и хмель вовсе не нужен был ему, так как суета, шум, радостное возбуждение в достаточной степени вскружили ему голову. Тихий, красивый Ладидель не мог однако видеть столько веселья, радостного оживления, столько хорошеньких девушек, не испытывая и в свою очередь жажды радости, самозабвения и яркого, молодого безумия. И чем громче бушевало кругом веселье, тем глубже он чувствовал свое несчастье и потребность в утешении. Замутился разум и шальной хмель властно увлек за собою неопытного юношу. Пробил час, когда бродившее в нем молодое вино должно было или отравить душу, или найти себе выход на вольный простор.