Ладидель знал хорошо, что ему надо было сделать. Он познал горечь стыда перед самим собою, и хотя сильно пал духом, твердо решил, однако, пойти с деньгами и откровенным признанием к своему патрону и спасти от своей чести и будущего то, что еще можно было спасти.

Но на следующий день нотариус не пришел в контору, и это очень огорчило его. Он ждал до полудня, товарищам он в глаза смотреть не мог, так как не знал, будет ли еще завтра на этом месте, и будет ли иметь право называть себя их товарищем.

Нотариус не пришел и после обеда, и кто-то сообщил, что он не здоров и вовсе не придет в контору в этот день. Ладидель больше стерпеть не мог. Ушел под каким-то предлогом и направился прямо на квартиру своего патрона. Его не хотели принять, но он настаивал с отчаянием, назвал свое имя и сказал, что ему надо видеть нотариуса по крайне важному делу. Его ввели в приемную и попросили обождать. Горничная оставила его одного. Растерянный и подавленный, стоял он среди бархатных кресел, ловил каждый звук в доме, и не выпускал из рук свой носовой платок, так как пот беспрерывно выступал на его лбе. На овальном столе лежали книги с золотыми обрезами, «Колокол Шиллера» и «Франко-Прусская война», дальше стоял лев из серого камня, и много фотографий в стоячих рамках. Здесь наряднее было, побогаче, но похоже на красивую гостиную у родителей Ладиделя, и все говорило о порядочности, достатке и достоинстве. На фотографиях изображены были все хорошо одетые люди, женихи и невесты в свадебных нарядах, женщины и мужчины хорошего происхождения и безупречной репутации, а со стены смотрела голова почти в натуральную величину, черты и глаза которой напомнили Ладиделю портрет покойного отца барышень Вебер.

Среди всего этого обывательского достоинства грешник с каждым мгновением все ниже и ниже падал в собственных глазах. Он чувствовал, что проступок его исключил его из этого и каждого другого почтенного круга и поставил его на ряду с негодяями, бесчестными людьми, с которых не снимают портретов, не ставят под стекло и в гостиные порядочных людей. В больших стенных часах, так называемом регуляторе, равнодушно и невозмутимо раскачивался модный маятник. Ладидель ждал уже долго, долго, когда часы вдруг тикнули и вслед затем раздался глубокий, красивый, полный удар. Бедняга испуганно вздрогнул, и в тот же миг против него в дверях показался нотариус. Он не обратил внимания на поклон Ладиделя, но тотчас же повелительно указал ему на стул, сел и сам и спросил:

– Что привело вас сюда?

– Я хотел, – начал Ладидель – я бы, я был бы… И громко икнув, бухнул: – Я хотел вас обокрасть.

Нотариус кивнул головой и спокойно сказал:– Да вы и действительно меня обокрали, я уже знаю. С час тому назад я телеграмму получил. Вы, стало быть, взяли один из билетов?

Ладидель, вместо ответа, вынул из кармана ассигнацию и подал ее ему. Нотариус взял ее в руки, повертел и пристально поглядел на Ладиделя.

– Как-же это так? – так скоро нашли возможность уплатить?

– Нет, это тот же билет, который я взял. Я сам не воспользовался.

– Чудак, вы, Ладидель. Я тотчас догадался, что деньги взяли вы. Никто другой этого сделать не мог. Кроме того, мне рассказали вчера, что вас видели в воскресенье вечером на празднике, в неприличной компании. Одно с другим, верно, имеет связь?

И Ладидель должен был все рассказать. Несмотря на все усилия утаить самое позорное, оно, помимо его воли, выплыло наружу. Старик, изредка лишь, вставлял краткие вопросы, задумчиво слушал, от времени до времени взглядывая на исповедавшегося, и опять опускал глаза, чтобы не смущать его. Наконец он встал, прошелся по комнате. Рассеянно взял в руки одну из фотографий и неожиданно протянул ее сгорбившемуся в кресле, подавленному горем, преступнику.

– Вот, сказал он, это директор большой фабрики в Америке. Мой племянник. Не надо никому болтать про это. Молодым человеком он при таких же обстоятельствах украл тысячу марок. Выдал его родной отец. Осудили его, посадили в тюрьму, а потом он уехал в Америку.

Он замолк, и опять заходил по комнате.

Ладидель смотрел на портрет статного, красивого мужчины и находил утешение в том, что и в этом почтенном семействе совершен был ложный шаг, и грешник чего-то добился в жизни и на одной доске стоит с праведными, и портрет его красуется среди портретов беспорочных людей. Нотариус меж тем надумал какое-то решение и подошел к Ладиделю, с робостью смотревшему на него. Он сказал почти ласково: – Мне жаль вас, Ладидель, мне кажется вы не дурной человек, и надеюсь, опять выберетесь на честный путь. Я даже мог-бы, пожалуй, оставить вас у себя, но это невозможно. Это для нас обоих было-бы неприятно и противно моим убеждениям. Другому нотариусу я вас тоже рекомендовать не могу, хотя и верю искренне в ваши добрые намерения. История эта, стало быть, останется между нами. Я никому ничего не скажу.

Ладидель несказанно обрадовался такому человеческому отношению к его беде. Но ему отказывали от места, ближайшее будущее было для него темным и он растерянно и жалобно сказал:

– Но что же я теперь стану делать?

– За что-нибудь другое возьмитесь! – ответил нотариус и улыбнулся.

– Будьте искренни, Ладидель, и скажите, выдержите вы весною государственный экзамен? Видите, покраснели. Если бы еще за зиму подналегли на занятия, то и в том случай едва бы справились. Я и без того, давно уже собирался переговорить с вами об этом. Теперь как раз удобный случай. Я убежден, быть может в душе и вы того же мнения, что вы ошиблись в выборе призвания. Не годитесь вы в нотариусы, и вообще для чиновничьей службы не годитесь. Представьте себе, что вы провалились на экзамене и подыщите себе другое занятие, которое вам больше подойдет. Быть может, не поздно еще коммерческому делу поучиться, но это вы уже с отцом вашим рассудите. Жалование ваше я завтра пошлю вам. Если в конторе остались кое-какие вещи ваши, то возьмите их теперь же. И вот еще что: отец ваш, разумеется, все должен узнать.

Ладидель тихо сказал да, и опустил голову.

– Самое лучшее будет, если вы сами ему это расскажете. Непременно сделайте это, не откладывайте, того что я должен написать ему. Лучше всего, завтра же поезжайте домой. А теперь, прощайте. Посмотрите мне в глаза. И не поминайте лихом. Если дадите о себе как-нибудь весть, буду рад. Ну, не унывайте и глупостей больше не делайте. Прощайте, отцу поклон мой передайте.

Он протянул растерявшемуся юноше руку, крепко пожал его руку и, не давая ему благодарить, подтолкнул его к дверям.

Очутившись на улице, Ладидель подумал, что ему дальше делать. В конторе у него осталась лишь пара черных нарукавников. Он ими не дорожил, и предпочел никогда больше туда не показываться и избавить себя от тягостного прощания с товарищами. Как он ни был удручен и как ни пугала его поездка домой, свидание с отцом и ближайшее будущее вообще, в глубине души он признателен был и почти радовался тому, что избежал позора и ужаса судебного преследования. Он медленно шел по улице, и мысль о том, что у него нет больше впереди экзаменов, отрадным, светлым лучом проникла в его душу, жаждавшую покоя и тишины, после тревожных переживаний минувших дней. И мало-помалу охватывало его чувство непривычного удовольствия от свободного скитания по городу в будничный день, и в этот час. Он останавливался перед витринами магазинов, разглядывал извозчичьих лошадей на углах, смотрел в нежно-голубое осеннее небо, и целый час упивался нечаянной радостью праздничного отдыха и свободы. Затем, мысли его вернулись в прежний тесный круг, и когда он опять, угнетенный, и печальный, огибал угол улицы, недалеко от своего дома, надо же было ему еще встретить красивую, молодую женщину, которая показалась ему похожей на фрейлейн Марту Вебер. И опять все пережитое камнем легло на его сердце, – его неудавшиеся и смешные попытки в области любви, – и он представлял себе, что подумала и сказала бы Марта, если узнала бы всю его историю. Теперь только пришла ему в голову мысль, что отъезд отдаляет его не только от службы и будущего, но также и от любимой девушки. И все из-за этой Фанни. Чем яснее это становилось для него, тем сильнее разгоралось в нем желание проститься с Мартой перед отъездом. Написать ей он не мог и не хотел. Сделать это можно было только через Фрица Клейбера. И не дойдя до дома, он повернул обратно и пошел в его парикмахерскую.

Фриц сердечно обрадовался ему, но Ладидель в двух словах сообщил ему, что, по чрезвычайным обстоятельствам, должен оставить службу и уехать.

– Не может быть! – огорченно воскликнул Фриц. – Но тогда мы, по крайней мерь, должны еще побыть вместе немного. Кто знает, когда свидимся опять. Когда ты уезжаешь?

Ладидель подумал.

– Завтра укладываться надо. Послезавтра тогда.

– Я постараюсь освободиться завтра пораньше и приду к тебе, если хочешь.

– Хорошо. А когда пойдешь к невесте, передай от меня поклон. Всем, понимаешь?

– Конечно, но отчего бы тебе самому туда не сходить?

– Ах, куда уже теперь… До завтра, стало быть.

Однако и этот, и весь следующий день он раздумывал, не пойти ли ему, в самом деле, туда. Но не находил в себе отваги на это. Что он мог сказать? И как мог он объяснить свой отъезд? Кроме того, в этот второй день, ему до жути страшно стало от предстоящей поездки домой и всего позора, к которому он шел навстречу. Он не укладывался, у него не хватило даже духу предупредить хозяйку о своем отъезде. И вместо того, чтобы делать необходимые приготовления, он сидел и исписывал листы черновиками письма к своему отцу.

«Дорогой папаша! Нотариус в моих услугах больше не нуждается…

«Дорогой папаша, так как я не совсем подхожу для профессии нотариуса…

Не легко было осторожно и ясно сообщить самое ужасное. Сочинить письмо, казалось, однако, легче, чем поехать домой и сказать: «Вот я, меня прогнали…»

И вскоре письмо было готово. Много невеселых мыслей пришлось передумать грешнику; пока он составлял и переписывал свое письмо, он испил до дна чашу стыда и раскаяния, но в конце концов, приключившаяся беда не представлялась ему уже в таком мрачном свете, и рождавшиеся надежды лили бальзам на его рану. К вечеру, однако, он опять пал духом, ослабел, и Клейбер нашел его таким кротким и мягким, каким никогда еще его не видел. Он принес ему в подарок на прощанье граненый флакончик с тонкими духами и дал ему его со словами: – Возьми от меня – на память. Еще можешь сунуть куда-нибудь в сундук… Но, оглянувшись, удивленно воскликнул: – Да ты еще не укладывался… Хочешь, я тебе помогу…

Ладидель неуверенно взглянул на него и сказал:

– Успеется! Я жду еще письма.

– Тем лучше, – радостно ответил Фриц. – Сможем, значит хорошенько распроститься. Знаешь что, пойти бы нам сегодня к Веберам! Право, жаль будет, если ты уедешь, не простившись.

Бедному Ладиделю показалось, что врата небесные разверзлись перед ним и тотчас опять сомкнулись. Он хотел что- то сказать, но только покачал головой, и когда хотел принудить себя говорить, слова сдавили ему горло, и он нежданно, к изумлению Фрица, разразился рыданиями.

– Господи, что с тобой? – испуганно воскликнул он.

Ладидель молча покачал головой. Но Клейбер был так взволнован, так потрясен слезами своего гордого, всеми чтимого друга, что обнял его, как больного, гладил его руки, и в осторожных словах предложил ему свою помощь.

– Ах, ты ничем не можешь мне помочь! – сказал Альфред, успокоившись немного.

Но Клейбер не отставал, и, в конце концов, исповедь перед этой доброй душой показалась Ладиделю избавлением. Они сели друг против друга, Ладидель отвернул лицо от света и начал: «Помнишь тот вечер, когда я в первый раз пошел с тобой к твоей невесте…» И все рассказал, про любовь свою к Марте, про маленькое недоразумение и размолвку, и как ему больно было от этого. Затем заговорил про состязание стрелков, свою тоску и одиночество, про танцевальную площадку и Фанни, и ста марках, и как не воспользовался ими, и, наконец, про вчерашний разговор с нотариусом и настоящее свое положение. Он сознался также в том, что у него духу не хватает явиться к отцу, что написал ему письмо и теперь с ужасом ждет дальнейших событий.

Фриц Клейбер молча и внимательно слушал, подавленный и взволнованный до глубины души. Когда Ладидель замолк и слово было за ним, он тихо и робко сказал:

– Мне жалко тебя.

И хотя сам ни разу в своей жизни чужого гроша не истратил, добавил:

– Это со всяким может случиться, и потом ты ведь вернул деньги. Что же я могу сказать? Суть вся в том, за что тебе сейчас взяться.

– Да, если бы я знал! Я хотел бы умереть…

– Не говори этого! – с ужасом воскликнул Фриц. – Неужели ты ничего не придумал?

– Ничего. В каменотесы разве пойти.

– В этом надобности нет. Если бы я знал, что ты не обидишься…

– Тогда…

– Я бы тебе предложил что-то… Я боюсь только, что это глупость с моей стороны и ты обидишься…

– Полно… Конечно, нет… Я даже представить себе не могу, что ты можешь мне предложить…

– Вот что… Мне кажется… Ты интересовался одно время моим делом и даже не без удовольствия вникал в него. У тебя большие к этой работе способности, ты чуть ли не лучше моего стал его понимать. У тебя ловкие руки и хороший вкус. Вот я и хотел тебе предложить… Пока ты не найдешь чего-нибудь лучшего, не попробуешь ли наше ремесло?

Ладидель быль поражен; об этом он никогда не думал. Профессия парикмахера никогда не казалась ему постыдной, но не совсем благородной. С прежней высоты, однако, он спустился и никакого права не имел пренебрегать каким бы то ни было честным трудом. Это он сознавал. И то, что Фриц возносил его талант, было ему приятно. Подумав немного, он сказал:

– Это вовсе бы не худо было. Но видишь ли… Я ведь уже взрослый человек и привык уже к известному положению. Мне тяжело было бы поступать вновь в ученье к какому-нибудь хозяину…

Фриц кивнул головой.

– Конечно. Но я тебе этого и не предлагаю…

– Как же иначе?

– Ты мог бы поучиться у меня кой-чему, чего еще не знаешь. Либо подождем, пока я свое дело открою. Ждать придется недолго. Но ты теперь уже можешь ходить ко мне. Хозяин мой с удовольствием возьмет помощника, такого ловкого да еще без жалованья. Освоишься с работой, а когда я свою парикмахерскую открою, тогда поступишь ко мне. Тебе нелегко, быть может, будет привыкнуть к этому, но когда имеешь дело с вежливыми, порядочными людьми, то это вовсе не плохое занятие.

Ладидель слушал с приятным удивлением и чувствовать всем сердцем, что решается его судьба. Если переход от нотариуса к парикмахеру и был шагом назад, то, вместе с тем, он впервые в своей жизни испытывал внутреннее удовлетворение человека, нашедшего истинное свое призвание и предопределенный ему судьбою путь.

– Слушай, да это великолепно! – радостно воскликнул он и протянул Клейберу руку. – Теперь мне опять легче стало на сердце. Старик мой заартачится, пожалуй, но, в конце концов, сдастся. Вот что, быть может, и ты поговоришь с ним.

– Если ты полагаешь, что… – скромно сказал Фриц.

Ладидель в таком восторге был от своего грядущего призвания, загорелся таким рвением, что хотел сейчас же попробовать. И Клейберу волей-неволей пришлось сесть и Ладидель побрил его, вымыл ему голову и завил волосы. И все прошло превосходно. Фриц сделал ему лишь одно-два незначительных замечания. Ладидель предложил ему папирос, вскипятил воду на спиртовой машинке, заварил чай, болтал, и не мало удивил своего друга столь быстрым исцелением от своей скорби. Фриц не мог так скоро перейти в другое настроение, но оживление Ладиделя увлекло и его. А этот не прочь был и гитару взять, как в прежние счастливые времена, и запеть свои веселые песенки. Его удерживал лишь вид письма, которое все еще лежало на столе, и после ухода Клейбера, долго еще, до поздней ночи, томило его. Он перечитывал его, все был недоволен им и, наконец, решил, что поедет домой и лично покается во всем отцу. Он нашел в себе теперь отвагу на это, зная, что у него есть выход из беды, и что его ждет новое счастье.