Фриц Клейбер рассудил, что должен дать Ладиделю реванш за воскресное угощение и в понедельник написал ему письмо на бумаге с золотым обрезом и вытисненным голубем и пригласил его поужинать в среду вместе с ним у его невесты, Фрейлейн Меты Вебер, на Оленьей улице. С ближайшей почтой он получил от Ладиделя изящную визитную карточку, со словами: «благодарит за любезное приглашение и придет в восемь часов».

К этому вечеру Альфред Ладидель готовился весьма старательно, он собрал справки насчет фрейлен Меты Вебер и узнал, что она и сестра ее, молодая еще девушка, дочери давно умершего канцелярского писца, словом, чиновничьи дочери, и он без всякого урона своего достоинства может быть их гостем. Исходя из этих соображений и мысли о свободной еще сестре, он принарядился особенно тщательно, а также обдумал кой-какие темы разговора.

В восемь часов он в полном вооружении вступил на Оленью улицу, отыскал скоро дом, но вошел не тотчас, а походил с четверть часика взад и вперед, пока не подошел друг его, Клейбер. Они поднялись вдвоем в один из верхних этажей, где жили молодые девушки. В дверях их встретила вдова Вебер, робкая, маленькая женщина, с озабоченным, старым скорбным лицом, сулившим, как казалось Ладиделю, мало веселого. Он отвесил низкий поклон, Клейбер представил его и повел в коридор, где было темно и пахло кухней. Отсюда они прошли в комнату, сверх всякого ожидания, большую, светлую и приветливую. От окна, где герань в закатных лучах светилась, как живопись на церковных окнах, отошли две дочери маленькой вдовы. Обе были одинаково рады неожиданной встрече, что совершенно изглаживало впечатление, произведенное их матерью. У обеих на стройных крепких фигурах сидели умные, свежие белокурые головки и обе были в светлых платьях.

– Здравствуйте! – сказала одна из них, и протянула парикмахеру руку.

– Моя невеста, – сказал он, и Ладидель с безупречным низким поклоном подошел к красивой девушке, отвел руку из-за спины, и поднес букет ландышей, который купил по дороге. Она рассмеялась, поблагодарила, и выдвинула вперед сестру, которая тоже смеялась, тоже была красива, белокура, и называлась Мартой. Тотчас же сели за стол, на котором сервирован был чай и яйца с кресс-салатом. За ужином ни слова не было сказано. Фриц сидел подле своей невесты, намазывавшей ему бутерброды, а старая мать, медленно жуя, оглядывала всех неизменно-горестным взглядом, ее саму, видимо, нисколько не тяготившим, но удручавшим Ладиделя, и он сидел подавленный и безмолвный, как в доме, где покойник.

Мать и после ужина осталась в той же комнате, но исчезла в кресле, у окна, за занавесью и, по-видимому, задремала. Молодежь оживилась тогда, и девушки втянули гостя в веселую пикировку, в которой Фриц поддерживал своего друга. Со стены, из темной рамы удивленно и вежливо смотрел покойный господин Вебер, но кроме его портрета все в уютной комнате было мило и приветливо, начиная от догоравшей в сумерках герани до платьев и туфелек девушек и до висевшей в простенке мандолины. Когда разговор стал затруднять гостя, и он мучился, не находя надлежащего ответа, взгляд его упал на мандолину, и он поспешил осведомиться, которая из сестер музыкантша и играет на этом инструменте. Оказалось – Марта. Но сестра и зять тотчас подняли ее на смех, так как мандолина с незапамятных времен давно-забытых девичьих мечтаний не издавала больше звука. Ладидель, однако, серьезно, искренне настаивал на том, чтобы Марта сыграла что-нибудь и заявил себя большим любителем музыки. Но ее никак нельзя было уговорить, и Мета в конце концов сняла со стены инструмент и положила его перед нею, и так как она все отнекивалась, смеялась и краснела, то Ладидель взял мандолину и тихо провел пальцами по струнам.

– А, вот вы какой! – воскликнула Марта. – Хорош! Ставите людей в неловкое положение и потом стыдите их своим искусством.

Он скромно ответил, что это далеко не так, что он никогда мандолины и в руках не держал, но зато несколько лет уже играет на гитаре.

– Да! – воскликнул Фриц. – Вы бы послушали, как он играет! Отчего ты не захватил с собой гитары? В следующий раз непременно принеси ее!

Сестры тоже настойчиво просили его об этом и гость засиял и стал излучать из себя свет. Он подумал немного и ответил, что готов исполнить их просьбу, если действительно может доставить дамам немного удовольствия своим бренчанием. Он боится только, что его высмеют и фрейлейн Марта все же покажет себя виртуозкой, каковую он все же предполагает в ней.

Вечер промелькнул, как на крыльях. Когда молодые люди стали прощаться, с кресла у окна встала забытая, маленькая, озабоченная мамаша, положила свою узкую безжизненную руку в теплые сильные руки юношей и пожелала им спокойной ночи. Фриц прошел еще улицы две с Ладиделем, который был очень доволен и нахвалиться не мог на своих новых знакомых. В затихшей квартире Вебер, тотчас после ухода гостей, убрали со стола и погасили огонь. В спальне девушки, по обыкновению, молчали до тех пор, пока мать не уснула. Затем Марта шепотом начала разговор.

– Куда ты дела свои ландыши?

– Да ведь ты видела… в стакане на камине.

– Ах, да! Покойной ночи…

– Ты устала?

– Немного.

– Слушай, как тебе нотариус понравился? Франтоватый какой, а?…

– Отчего?

– Я все время думала о том, что Фриц мой должен бы быть нотариусом, а тот парикмахером. В нем что-то такое приторное…

– Да, пожалуй… Но милый, и вкус у него есть. Заметила ты его галстук?

– Конечно.

– И потом, знаешь, такой он еще неиспорченный. Вначале он совсем робкий был.

– Да ведь ему только двадцать лет. Ну, покойной ночи.

Фрейлейн Марта думала еще немного, пока не уснула, об Альфреде Ладидель. Он понравился ей, и она, не подвергая опасности своего душевного мира, приоткрыла ему горенку в своем сердце на тот случай, если бы в один прекрасный день он вздумал войти туда и занять прочное место. Игра в любовь ее не прельщала, отчасти потому, что этот жизненный этап она уже прошла, отчасти – оттого, что неохота была оставаться дольше непомолвленной подле Меты, бывшей годом моложе ее. То, что в этот вечер всплыло в ней, боли не причиняло, не жгло, но светилось пока нежным, тихим светом, как юное, робкое солнце занимающегося дня, вся красота которого еще только впереди.

И сердце кандидата в нотариусы не осталось покойным. Он находился еще в состоянии смутной любовной жажды, едва оперившегося юнца и влюблялся в каждую красивую девушку. И понравилась ему, в сущности, Мета. Но она была уже невестой Фрица, и о ней думать нечего было, и Марта в конце концов ничем сестре не уступала. Сердце Альфреда в течение вечера все больше располагалось к ней, и в тихом благоговении унесло с собой ее образ со светлым тяжелым венцом белокурых кос.

Прошло несколько дней и маленькая компания опять собралась вечером в той же столовой. На этот раз молодые люди пришли попозже, так как роскоши частого угощения вдова Вебер позволить себе не могла. Но зато Ладидель пришел с гитарой, которую нес Фриц, и вскоре комната в теплом вечернем освещении зазвучала, засмеялась и старая мать, отдыхавшая у окна, несмотря на свой скорбный вид, радовалась в душе и любовалась весельем молодежи. Музыкант сумел устроить так, что хотя талант его и встретил надлежащую оценку и шумное одобрение, но не он один нес на своих плечах программу вечера. Пропев несколько песен и проявив во всей полноте свое вокальное и струнное искусство, он и других увлек, и наигрывал все такие песенки, которым остальные принимались подтягивать с первого же такта.

Жених и невеста, возбужденные, взволнованные музыкой и праздничным настроением, придвинулись ближе друг к другу, и тихо подтягивали отдельным строфам, а в промежутках болтали и украдкой пожимали друг другу пальцы. Марта же сидела против музыканта, смотрела ему в глаза, и с увлечением подпевала всем его песням. И так незаметно образовались две группы, и началось настоящее знакомство Альфреда и Марты, перешедшее в этот вечерний час в теплое чувство доброго товарищества. Но на прощанье, когда жених и невеста обменивались поцелуями в тускло-освещенной передней, оба примолкли и смутились. В кровати Мета опять заговорила про нотариуса, как она его звала, на этот раз с восторженной похвалой. Но сестра отвечала лишь да, да, положила белокурую голову на обе руки и долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту и глубоко дыша. Позднее, когда сестра уже спала, Марта тихо и протяжно вздохнула. Вздох вызван быль не страданием, а лишь смутным сознанием непрочности всяких любовных чаяний. Вторично она не вздохнула и скоро спокойно спала, и на ее свежих устах блуждала нежная улыбка.

Знакомство продолжалось самым приятным образом. Фриц Клейбер с гордостью называл элегантного Ладиделя своим другом. Мета бывала рада, когда жених ее приходил не один, а приводил с собой музыканта, а Марта все больше располагалась к нему, по мере того, как ей открывалось его почти детское чистосердечие. Ей казалось, что этот красивый, уступчивый юноша самый подходящий для нее муж, с которым она всюду могла бы показываться, и которым могла бы гордиться, не давая ему власти над собою.

И Альфред, тоже радовавшийся приему, который ему оказывали у Веберов, угадывал в дружеском внимании к нему Марты, душевную теплоту, цену которой понимал, несмотря на всю свою робость. Роман и брак с этой красивой, видной девушкой не казались ему невозможностью в часы дерзновенных мечтаний, и неизменно-манящей, блаженною целью. Но решительного шага никто из них не делал. Альфред часто приходил со своим другом, дважды они совершили все вместе воскресные прогулки, но отношения их оставались в стадии нежной дружбы, зародившейся в первый музыкальный вечер. Дальнейшее сближение не наступало по многим причинам. Во-первых, Марта, при более частых встречах с Ладиделем, нашла, что в нем много еще незрелого, мальчишеского, и рассудила, что лучше будет не облегчать слишком уж путь к счастью такому юноше и выжидать до тех пор, пока он сам не найдет первых ступеней и, хотя-бы и познав при этом некоторую горечь, не обретет опыта и мудрости. Она понимала, что привлечь его и удержать подле себя задача нетрудная. Но не спешила этим. Обычные разочарования первых увлечений, хотя и не оставили в ней ран, но дали ей некоторый опыт и проницательность. Ей казалось справедливым, чтобы и для Ладиделя путь был не так уже гладок и чтобы он не подумал даже, в конце концов, что она навязалась ему. Потерять его она во всяком случае не хотела и решила, не выпуская его из виду, спокойно выжидать момента, когда он сподобится своего счастья.

Ладиделю другие соображения смыкали уста. Во-первых, врожденная робость, которая опять и опять внушала ему недоверие к собственным наблюдениям и сомнения в возможности быть любимым и желанным. Затем, он чувствовал себя безнадежно юным и неопытным, в сравнении с этой большой, умной, уверенной в себе девушкой и не без основания, хотя она была старше его всего на три, четыре года. В часы серьезных размышлений он с тоской думал о том, на какой ненадежной почве построено внешнее его благополучие. Чем ближе подходил год, когда должно было кончиться его подчиненное дотоле положение, и надо было проявить на государственном экзамене свои способности и знания, тем настойчивее становились его сомнения. Он усвоил себе быстро внешние легкие приемы своей профессии, в конторе производил впечатление приятное и умело разыгрывал чрезвычайно-занятого конторщика, но изучение законов ему не давалось, и когда он думал о количестве знаний требовавшихся для экзамена, его бросало в жар и холод. Мог ли он свататься к девушке или даже только будить в ней надежды, пока не имел видов на приличное, безбедное существование? Временами он в отчаянии запирался в своей комнате и решал взять с боем крутые скалы науки. На столе его лежали краткие руководства, своды законов, комментарии. Он брал у знакомых и рукописные конспекты устных и письменных задач прежних экзаменов, вставал рано утром, дрожа от холода, садился за стол, чинил карандаши и набрасывал планы работы на долгие недели. Но воля его была слаба, выдержки хватало ненадолго, и всегда находилась у него другая работа, казавшаяся ему необходимее и важней. И чем дольше лежали на его столь книги и глядели на него, тем унылее и непривлекательнее было их содержание. Он опять откладывал работу, «времени еще много», говорил он себе… Перед самым экзаменом, когда очень уже к спеху будет, он сумеет взять себя в руки и одолеет необходимое. Дружба его с Фрицом Клейбером меж тем росла и крепла. Фриц забегал к нему иногда вечером и, если Ладиделю нужно было побриться, предлагал ему свои услуги. Ладиделю захотелось как-то и самому получиться этой приятной, легкой, опрятной работе, и Фриц с удовольствием согласился. Серьезно, почти благоговейно объяснял он своему высокочтимому другу, как держать бритву, как точить ее, как сбивать крепкую мыльную пену. Альфред, как Фриц и предсказывал, оказался чрезвычайно-понятливым и переимчивым. Он скоро научился быстро и безукоризненно брить не только самого себя, но и другу своему и наставнику мог оказывать эту услугу и находил в этом радость и удовлетворение, скрашивавшие ему многие вечера после дней, отравленных безуспешным учением. Когда же Фриц посвятил его в искусство плетения кос, он испытал удовольствие, которого и вовсе не чаял. Восхищенный его быстрыми успехами, Фриц принес ему однажды искусственную косу из женских волос и объяснил, как создается такая художественная вещь. Ладидель пришел в восторг от этой тонкой работы, принялся распускать пряди своими тонкими, нервными пальцами, и вновь сплетать их. Он скоро научился и этому. Тогда Фриц стал приходить с более трудными, более сложными работами, и Альфред учился, шутя, играя, с наслаждением перебирал длинные шелковистые волосы, изучал разные способы плетения кос, прически, научился скоро и завивать волосы и при каждой встрече друзья долго и оживленно беседовали теперь о профессиональных вещах. На прически всех женщин и девушек Ладидель смотрел пытливым взглядом знатока и порою поражал Клейбера меткостью своих замечаний.

Он только часто и убедительно просил Фрица ничего не говорить барышням Вебер о его времяпровождении. Он чувствовал, что этим новоприобретенным талантом он там лавров не стяжает. Но любимой его мечтой, тайным его сердечным желанием, было держать когда-нибудь в своих руках длинные, белокурые волосы Марты и заплетать их по-новому, в художественно-красивые косы.

Так прошли летние дни и недели. В один из последних дней августа Ладидель участвовал в загородной прогулке семьи Вебер. Пошли вдоль реки, на гору, к развалинам крепости и отдыхали в тени на зеленом косогоре. Марта была в этот день особо приветлива и ласкова с Ладиделем. Она лежала недалеко от него на зеленом откосе, составляла букет из последних полевых цветов, прибавила к нему еще несколько серебристых, трепетных гвоздик, была мила, прелестна, и Альфред не мог отвести от нее глаз. Вдруг он заметил, что прическа ее сбилась немного. Он придвинулся к ней, сказал ей это, и отважился – протянул руки к ее белокурым волосам и спросил разрешения привести их в порядок. Но Марта, непривычная к такой фамильярности с его стороны, вспыхнула, рассердилась, сухо отстранила его, и попросила сестру подколоть распустившиеся волосы. Альфред огорченно и немного обиженно замолк, смутился, и когда вернулись в город и пригласили его ужинать к Веберам, не принял приглашения и пошел своей дорогой. Это была первая маленькая размолвка между влюбленными, и она могла бы сблизить их, ускорить развязку, но сложилось иначе, – разыгрались другие события. Альфред Ладидель был простого и приятного нрава, и рожден был для счастья, но ему суждено было пережить и бурю и сразиться со стихией прежде, чем благословенное судно его достигло гавани.