Три кубка дайте мне сейчас —

И я пойду в далекий путь.

А дайте доу выпить мне —

Сольюсь с природой как-нибудь.

Не помню, где и с кем я начал пить в тот вечер. И что именно из горячительного, хмельного и спиртного в себя влил. В те подгулявшие ночи своей юности я мог выпить что угодно, а вечер мог начаться где угодно и закончиться в каком угодно месте, весьма далеком от порта погрузки.

А посему с интересом, но без особого удивления я обнаружил себя среди пирующих гостей во дворце горгоны. Не спрашивайте, как я туда попал: я и сам нетвердо это помню. А даже если б и помнил – какой смысл рассказывать, если вы не принадлежите к тем немногим, с кем приключается подобное. А если принадлежите, то и рассказывать ни к чему.

По большей части люди от спиртного впадают в беспамятство, но есть и такие, кому оно дарует свободу от пространства и времени, познание Дао, способность прозреть нынешнее, былое и грядущее. Под спиртным я, само собой, подразумеваю истинное вино, происходящее прямиком из Божественной Бутылки. Хотя при случае божественной становится любая бутылка.

Так что каким образом в тот самый вечер после похода по вполне заурядным земным кабакам я очутился в мифическом дворце горгоны Медузы, было едва ли очевидно, но, несомненно, продиктовано мистической и неотвратимой логикой алкоголя. Ночь выдалась туманной, если не сказать промозглой – в такие ночи забредаешь в самые невероятные места. А мне уже не впервой было путаться в пространственно-временном континууме.

Поскольку я прилежно читал Булфинча и другие книги по мифологии, я сориентировался без особого труда. Как только я вошел в просторный зал в раннем классическом стиле, мне навстречу попалась девушка-рабыня, чей наряд составляли лишь три гирлянды из переплетенных роз, открывающие и подчеркивающие все ее прелести. Она вручила мне вместительный кубок из неглазурованной глины и блестящее серебряное зеркальце, весьма сообразно окаймленное витыми чеканными змеями, которые также обвивали и ручку. А потом на чистейшем доеврипидовском греческом тихонько объяснила, для чего это зеркальце нужно. Кубок можно было наполнять, сколько мне вздумается или же сможется, в фонтане, каковой располагался на самом видном месте; посреди его чаши среди мелкой зыби поднималась мраморная наяда, из открытого рта которой изливалось золотистое вино.

Выслушав предупреждение рабыни, я уже не отводил глаз от зеркала, в котором с потрясающей четкостью отражался весь пиршественный зал. Остальные гости (во всяком случае, те, у кого имелись руки) тоже осмотрительно держались за свои зеркала, с помощью которых можно было безопасно взглянуть на хозяйку, если того требовали правила приличия.

Медуза восседала в самом центре в кресле с высокими подлокотниками, из глаз ее безостановочно струились слезы, но страшные очи все равно сверкали невыносимо ярко. На голове ее неустанно свивались и шевелились змеи. На каждом подлокотнике примостилось по птице с женской головой и грудью – то были гарпии. В двух соседних креслах сидели, уставившись в пол, совершенно неподвижные сестры хозяйки.

Время от времени служанки, отвернув головы, подносили им полные кубки, и все три дамы осушали их, не выказывая ни малейших признаков опьянения.

В зале было полным-полно скульптур: мужчины, женщины, собаки, козы, разные звери и птицы. Проходя мимо, девушка-рабыня, встретившая меня в дверях, нашептала, что это неосторожные жертвы, обращенные в камень взглядом горгоны. Еще чуть понизив голос, служанка поведала, что вот-вот ожидается появление Персея, который должен обезглавить Медузу.

Я понял, что самое время выпить, и двинулся к винному фонтану. Вокруг него топтались нетвердо державшиеся на лапах и забрызганные вином утки и лебеди – они погружали клювы в золотистую жидкость и с явным наслаждением запрокидывали головы. При моем приближении все птицы злобно зашипели. Поскользнувшись на испачканном пометом полу, я шагнул прямо в фонтан, но удержался на ногах и не выронил ни кубка, ни зеркальца. В фонтане оказалось довольно мелко – мне по щиколотку. Громко крякали растревоженные пернатые, хихикали златовласые сирены и меднокудрые нереиды, что сидели на дальнем бортике и болтали в фонтане длинными рыбьими хвостами, поднимая сверкающие волны. Я шагнул вперед, поднес кубок к улыбающимся устам мраморной девы, и туда полилось светлое вино. Чаша наполнилась мгновенно, вино хлынуло через край и залило мою рубашку. Я осушил кубок одним глотком. То был превосходный крепкий напиток, хоть и с сильным привкусом смолы, как и бывает со старинными винами.

Но не успел я во второй раз наполнить чашу, как двери распахнулись и мимо пронесся свирепый порыв ветра, обдавший прохладой мое лицо, будто совсем рядом пролетел некий стремительный бог. Полет этот сопроводила сияющая горизонтальная молния. Позабыв об опасности, я повернул голову в сторону горгоны Медузы: молния на миг замерла над ней, а затем подалась назад, словно занесенный для удара меч.

Я припомнил древнегреческие мифы: разумеется, то и впрямь был меч Персея, прилетевшего сюда в крылатых сандалиях, дарованных Гермесом, и шлеме-невидимке, одолженном у Аида. (Почему меч оставался видимым, не мог объяснить ни один специалист по мифологии.) Клинок обрушился на горгону, голова ее отделилась от тела, покатилась по полу, разбрызгивая кровь, и упала прямо в фонтан, где стоял окаменевший я. Началось натуральное светопреставление. С неистовым громким гоготом прыснули в разные стороны утки и гуси; роняя на ходу зеркальца, с визгом разбежались сирены и нереиды. Голова, подняв тучу брызг, ушла на дно, а потом вновь всплыла. Жуткий умирающий глаз – левый – мимоходом скользнул по мне взглядом, затем голова перевернулась и взмыла вверх – ее за змеиные локоны выхватила из фонтана невидимая рука полубога. В последний раз мелькнула молния меча, и Персей вместе с головой поверженной Медузы удалился через те же двери, через которые сбежали нимфы.

Я вылез из покрасневшего фонтана; я был так потрясен, что даже не задавался вопросом, почему, взглянув на горгону, не утратил способность двигаться. Девушки-рабыни исчезли. Тело Медузы валялось возле кресла, но гарпии по-прежнему восседали на подлокотниках и с визгливым хохотом опорожнялись прямо на сиденье, будто в нужник.

Рядом с трупом Медузы стоял белоснежный крылатый конь, от копыт до гривы забрызганный кровью, до сих пор хлеставшей из шеи поверженного чудовища. Из этой крови он, если верить мифу, и зародился, ибо то, очевидно, был пегас.

Конь, легко ступая, прогарцевал прямо ко мне и проржал на превосходным греческом:

– Нам пора. Воля богов исполнена. Я вижу, что ты чужой здесь и явился из иного времени и пространства. Я отвезу тебя куда пожелаешь или, по крайней мере, как можно ближе.

Пегас подогнул передние ноги, и я вскарабкался ему на спину. Ни поводьев, ни седла у новорожденного коня не имелось.

– Держись крепче за мою гриву. Я не сброшу тебя, – пообещал он, – как бы высоко мы ни забрались и как бы проворно ни мчались.

Он рысью выбежал через открытые двери, распахнул сияющие крылья и взмыл в небеса, устремившись на восток к перьевым облакам, окрашенным предрассветным багрянцем. Чуть погодя я обернулся. Позади раскинулся океан, но ярившиеся грозные валы с такой высоты казались едва заметными морщинками на лике моря. Впереди простирались светозарные утренние земли.

– В какое время и место ты желаешь попасть? – поинтересовался пегас, ритмично взмахивая крыльями.

– Моя родина – страна под названием Америка, двадцатый век от Рождества Христова, – заорал я, пытаясь перекричать это громоподобное биение.

Пегас вскинул голову и чуть было не затормозил прямо в полете.

– Мой пророческий дар возбраняет мне выполнять твою волю. Я не могу отправиться в то столетие, а тем более в ту страну, которые ты назвал. Родившиеся там поэты должны обходиться без меня – пусть карабкаются к вершинам вдохновения своими силами, любимец муз не повезет их. Стоит мне там появиться, как меня тут же запрут, обескрылят, а потом сдадут на скотобойню.

– Ты недооцениваешь их коммерческую жилку, – ответил я. – Скорее всего, тебя продадут в цирк и будут драть немалые денежки со зрителей. Ты в некотором роде знаменитость. На многих заправках можно увидеть твои имя и портрет. Ты ассоциируешься у них если уж не с поэзией, то со скоростью. Ну да ладно, меня мало что там удерживало. Долгие годы я пытался выбраться оттуда при помощи вина. Раз уж удалось сбежать – зачем возвращаться? И дожидаться конца, который рано или поздно наступит? Когда придется сдаться на милость весьма дорогостоящих докторов, сиделок и гробовщиков.

– Твои слова разумны; так назови же место и время, которые тебе по нраву.

Я ненадолго задумался, перебирая в голове известные мне факты из истории и географии, а потом наконец решился:

– Ну что ж, вполне подойдет какой-нибудь островок в южных морях – еще до капитана Кука и всяческих миссионеров.

Пегас ускорился. Мелькали, сменяя друг друга, день и ночь; солнце, луна и звезды превратились в размытые росчерки в небесах, а земли внизу слились в сплошной мазок – не отличишь море от суши, плодородные поля от пустыни. Преодолевая тысячелетие за тысячелетием, мы, по всей видимости, снова и снова облетали землю.

Постепенно крылатый конь замедлил полет. Яркое солнце над головой замерло на безоблачном небосводе. Внизу от горизонта до горизонта простиралось теплое субтропическое море, а на его спокойной глади зеленели многочисленные острова.

На ближайшем из них Пегас приземлился, и я, шатаясь, соскользнул с его спины.

– Удачи, – проржал он на прощание, раскинул крылья, взмыл к солнцу и внезапно исчез, словно прибегнув к помощи машины времени.

Удивившись столь поспешному расставанию, я огляделся по сторонам. Поначалу мне показалось, что это необитаемый остров – коралловый риф, заросший девственными зелеными травами, хлебными деревьями и панданами.

Но вот задрожала листва, и из леса вышли туземцы. Их кожу покрывали многочисленные татуировки, а в руках были деревянные дубинки, утыканные акульими зубами. Дикари в испуге и изумлении размахивали руками: вероятно, они никогда в жизни не видели белого человека, а тем паче лошадь, крылатую или же бескрылую. Подойдя ближе, они побросали наземь дубинки и принялись вопросительно тыкать слегка трясущимися пальцами в небеса, где только что исчез пегас.

– Не обращайте внимания, – сказал я как можно учтивее и спокойнее, а затем, вспомнив о зачатках религиозного воспитания, сложил два пальца и изобразил крестное знамение.

Туземцы робко улыбнулись, продемонстрировав заостренные зубы, едва ли не более зловещие, чем акульи клыки и моляры на дубинках. Наверняка они уже вполне оправились от испуга и решили поприветствовать меня на родном острове. В их внимательных взглядах сквозила необъяснимая беззастенчивость – так детишки смотрят на взрослого в ожидании кормежки.

Все это я пишу в маленьком блокноте, который обнаружился в одном из моих карманов. Вот уже три недели минуло с тех пор, как пегас бросил меня среди этих каннибалов. Они хорошо со мной обращаются – кормят на убой дарами своего острова: колоказией, запеченной свининой, плодами хлебного дерева и кокосами, гуайявой и разными неведомыми, но очень вкусными овощами. Чувствую себя индейкой в преддверии Дня благодарения.

Откуда я знаю, что это каннибалы? Вокруг валяются многочисленные человеческие кости, скальпы и клочья кожи – все равно как коровьи и лошадиные мослы в окрестностях скотобойни. Наверное, местные жители переходят пировать на другое место, только когда из-за останков уже попросту прохода нет. Тут имеются кости мужчин, женщин, детей, а также птиц, свиней и каких-то неведомых мелких четвероногих созданий. Весьма нечистоплотно, даже по меркам людоедов.

Островок маленький: не больше мили в ширину и двух в длину. Названия его я так и не узнал и не очень понимаю, в каком именно отдаленном архипелаге он расположен. Зато я запомнил несколько слов на местном мягком и певучем наречии – в основном названия разнообразной снеди.

Поселили меня в довольно чистой хижине, живу я тут один. Никто из женщин, достаточно миловидных и дружелюбных, не выказал желания ко мне присоединиться. Возможно, из прагматических соображений: вероятно, они боятся, что от любовных утех я исхудаю. Как бы то ни было, оно и к лучшему. Все женщины – каннибалы: даже если они в буквальном смысле и не глодают кости, то пожирают время, деньги и внимание, а вместо благодарности изменяют. Я давно уже их избегаю, всецело посвятив себя хмелю. Он, по крайней мере, ни разу меня не подводил. Ему не надо расточать любезности и льстить, его не надо обихаживать. Он не дает фальшивых обещаний – во всяком случае, мне.

Хоть бы пегас вернулся и унес меня еще куда-нибудь. Как же глупо я поступил, выбрав остров в южном море. Оружия у меня нет, пловец я никудышный. Вздумай я умыкнуть аутригер-каноэ, местные жители мигом меня сцапают. Да и с веслами я не умею толком управляться, с лодками у меня никогда не ладилось, даже в колледже. Если вдруг не случится какое-нибудь чудо, эти дикари набьют мною свои животы.

Последние дни они разрешают мне пить пальмовое вино сколько влезет. Быть может, рассчитывают, что от этого я стану вкуснее. Я валяюсь на спине, время от времени отхлебываю из чаши и смотрю в ярко-голубые небеса, где мелькают попугаи и морские птицы. Никак не удается достойно допиться до горячки, чтобы вообразить, будто одна из них – крылатый конь. Нет, это лишь птицы, и я костерю их на пяти языках: английском, греческом, французском, испанском и латыни. Возможно, будь у меня вдосталь крепкого скотча или бурбона, я сумел бы выбраться из этой передряги и ускользнуть в какое-нибудь совершенно иное место и время… Получилось же у меня сбежать из современного Нью-Йорка в древнегреческий дворец горгоны Медузы.

И снова я пишу в блокноте, на что никак не рассчитывал. Не знаю, какой был день, месяц, год и век, но, по скромному разумению этих неотесанных островитян, а также по моему собственному, то был день большого котла. Котел приволокли еще утром – огромный сосуд из почерневшей и порядком помятой бронзы, с китайскими иероглифами на боку. Наверное, он прибыл сюда на борту какой-нибудь заблудшей или потерпевшей кораблекрушение джонки. Не хочется думать о том, какая участь постигла ее команду, если кто-нибудь из них уцелел и сумел выбраться на берег. Какая ирония судьбы – быть сваренным в собственном обеденном котле.

Но я отвлекся. Туземцы выставили перед котлом кучу грубо вылепленных глиняных кувшинов с пальмовым вином, и мы все вместе порядком надрались. Я хотел поучаствовать в своем похоронном пире, пусть мне и была уготована роль главного блюда.

Наконец дикари забормотали и замахали руками. Вождь, грузный высокий мерзавец, принялся раздавать приказы. Его подручные бросились в лес, а потом вернулись: некоторые несли сосуды с речной водой, чтобы наполнить котел, другие складывали под ним аккуратные вязанки сухой травы и хвороста. С помощью кремня и обломка металла разожгли огонь. Обломок этот напоминал кончик китайского меча и, видимо, происходил с той же джонки.

Я понадеялся, что его владелец, перед тем как меч сломался, успел укокошить побольше людоедов.

В тщетной попытке хоть как-то приободриться я затянул «Марсельезу», а потом «Лулу» и другие скабрезные песенки. Вода в котле забулькала, и взгляды поваров обратились на меня. Меня схватили, избавили от лохмотьев, в которые превратилась моя одежда, и ловко связали веревкой, сплетенной из каких-то растительных волокон: колени примотали к груди, а согнутые руки – к туловищу. Потом, распевая, несомненно, весьма людоедскую песнь, они подняли меня и бросили в котел. С громким бульканьем я опустился на дно и остался более-менее сидеть.

Я-то думал, меня предварительно хотя бы оглушат ударом дубинки по голове, а не будут варить в здравом уме и трезвой памяти, словно какого-нибудь лобстера.

В объяснимом страхе и смятении я не сразу сообразил, что вода, явно кипящая, кажется мне не горячее, нежели в обычной утренней ванне. Температура была весьма даже приятная. Судя по тому, как варево пузырилось прямо у меня под носом, вряд ли оно могло нагреться еще больше.

Меня весьма озадачила такая температурная аномалия. По всему выходило, что мне полагалось в тот миг вопить от невыносимой боли. И вдруг в голове молнией вспыхнуло озарение: я вспомнил, как по мне скользнул мимолетный взгляд левого глаза горгоны Медузы – тогда я не окаменел, но, видимо, в силу какой-то странной прихоти судьбы кожа моя сделалась прочнее и теперь не ощущала жара, а может, и не только его. Вероятно, чтобы как следует окаменеть, требовалось, чтобы чудовище глядело пристально и обоими глазами.

Но это все загадочные материи. Как бы то ни было, моя кожа превратилась в гибкий асбестовый панцирь. Что любопытно, осязательные способности при этом никак не пострадали.

Пар и дым сдувало в сторону ветерком, и я увидел, что повара несут к костру корзины с овощами. Все людоеды сильно напились и продолжали пить, а больше прочих нарезался вождь. Он шатался из стороны в сторону и размахивал дубинкой, пока остальные сыпали содержимое корзин в котел. Вот тут-то они наконец заметили, что с их стряпней творится что-то не то. При виде моей ухмылки в кипящем котле они завопили от ужаса, и глаза у них округлились. Один из туземцев чиркнул мне по горлу каменным ножом, однако нож сломался. Тогда вперед со свирепым воплем выступил вождь.

Он воздел дубинку. Я нырнул поглубже и дернулся в сторону. Зубастое орудие с громким всплеском опустилось в котел, но меня не задело. Судя по воплям, несколько туземцев обварились кипятком. Сильнее всех досталось вождю: из-за удара он потерял равновесие, упал прямо на котел, и тот закачался, расплескивая похлебку. Я несколько раз стукнул плечом в стенку, бронзовый сосуд наконец опрокинулся, и я вывалился из него в дыму вместе с водой и овощами.

Вождь, по всей видимости, получил ожоги третьей степени: он с воем выполз из раскаленных углей и головешек, кое-как после нескольких неудачных попыток поднялся на ноги и заковылял в лес. Повара и гости успели ретироваться. Праздничный стол остался в полном моем распоряжении.

Оглядевшись, я заметил валяющийся рядом обломок меча, которым разжигали огонь, подполз ближе и, неловко удерживая его, изловчился перерезать путы на запястьях. Лезвие оказалось достаточно острым, и вскоре руки мои были свободны. После этого я с легкостью высвободил и ноги.

Я уже почти протрезвел, но вокруг стояло множество кувшинов с вином. Так что я прихватил два или три, разложил на углях вывалившиеся из котла овощи и, громко захохотав, уселся поджидать каннибалов.

Когда первый людоед осторожно выбрался из леса, я как раз запивал вином из второго кувшина запеченный корень колоказии. Туземец тут же пал передо мной ниц. Уже после я узнал, что они умоляли меня не гневаться и очень сожалели, что сразу не признали во мне божество.

На своем языке островитяне нарекли меня «Тот-кого-нельзя-сварить».

Хоть бы пегас вернулся.