В Умбри, городе в Дельте, после захода солнца, одряхлевшего и превратившегося в угольно-красную угасающую звезду, огни горели с ослепительной яркостью. И ярче всего блистали и сверкали светильники, озарявшие дом стареющего поэта Фамурзы, чьи анакреонтические баллады, воспевавшие земные радости, вино и любовь, принесли ему немалое состояние, которое он прожигал в безумных оргиях со своими друзьями и лизоблюдами. Здесь, в галереях, залах и комнатах, факелы пылали, точно звезды на безоблачном ночном небе. Казалось, Фамурза хочет разогнать весь мрак, за исключением полутьмы в занавешенных беседках, установленных поодаль для тех гостей, которых внезапно охватит любовная страсть.

Для разжигания этой страсти здесь было все: вина, подогревающие эликсиры, афродизиаки. Желающие могли отведать кушанья и плоды, что возбуждают угасающие чувства. Редкостные заморские зелья обостряли и продлевали наслаждение. В полускрытых нишах стояли диковинные статуэтки, а стены были расписаны сценами чувственной любви, на которых тела людей и сверхъестественных существ сплетались в страстных объятиях. Фамурза нанимал певцов и певиц, исполнявших всевозможные любовные песенки, танцоров и танцовщиц, чьи пляски были призваны возродить пресытившиеся чувства, когда все остальные способы оказывались бессильными.

Но Вальзайн, ученик Фамурзы, известный как своим поэтическим даром, так и сластолюбием, был безразличен ко всем этим ухищрениям.

С равнодушием на грани отвращения, держа в руке полупустой кубок, он взирал из своего угла на веселящуюся вокруг толпу и невольно отводил глаза от некоторых парочек, то ли чересчур бесстыдных, то ли слишком пьяных, чтобы искать уединения для своих утех. Им овладело внезапное пресыщение. Ему отчего-то хотелось вырваться из трясины пьянства и похоти, в которую он еще не так давно погружался с неизменным удовольствием. Казалось, он стоит один на пустынном берегу, омываемом водами отчуждения, и воды эти становятся все глубже.

– Что с тобой, Вальзайн? Или вампир высосал всю твою кровь? – Фамурза, румяный, седовласый, слегка располневший – само воплощение жизнелюбия – тронул его за локоть. Дружески положив одну руку на плечо ученика, другой он вскинул свой внушительный кубок, из которого обыкновенно пил только вино, избегая могущественных эликсиров, столь часто предпочитаемых сибаритами Умбри. – Разлитие желчи? Или безответная любовь? У нас здесь есть лекарства от обоих этих недугов. Только пожелай.

– Моя печаль неисцелима, – отвечал Вальзайн. – Что же касается любви, я бросил беспокоиться, взаимна она или нет. В любом напитке я чувствую лишь осадок. А все поцелуи мне прискучили.

– Да у тебя меланхолия! – В голосе Фамурзы послышалось беспокойство. – Я читал кое-какие из твоих последних стихов. Ты пишешь только о могилах и тисовых деревьях, о червях, призраках и загробной любви. Эта чепуха доводит меня до колик, и после каждой твоей поэмы мне требуется по меньшей меры полгаллона доброго вина.

– Хотя до последнего времени я об этом и не подозревал, – признался Вальзайн, – я открыл в себе интерес к миру духов, жажду того, что лежит вне пределов материального мира.

Фамурза сочувственно покачал головой:

– Хотя я прожил на свете вдвое дольше твоего, я все еще доволен тем, что вижу, слышу и трогаю. Хорошее сочное мясо, женщины, вино, песни звонкоголосых певцов – вот и все, что мне нужно от этой жизни.

– В своих грезах, – задумчиво произнес Вальзайн, – я видел суккубов, которые были чем-то неизмеримо большим, нежели обычные женщины из плоти и крови; я познал наслаждения до того острые, что телу не вынести их наяву. Есть ли источник у таких грез, кроме человеческого разума? Я дорого бы дал, чтобы разыскать этот источник, если он существует. А до той поры мне осталось лишь отчаяние.

– Такой молодой и такой пресыщенный! Ну, коли ты устал от женщин и желаешь любви призрака, осмелюсь высказать тебе одно предложение. Знаешь древний некрополь, расположенный между Умбри и Псиомом, милях примерно в трех отсюда? Пастухи болтают, что там живет ламия – дух принцессы Морфиллы, умершей несколько веков назад и погребенной в мавзолее, который все еще стоит, возвышаясь над более скромными надгробиями. Сходи-ка туда прямо сегодня, навести некрополь. Он больше подойдет твоему настроению, чем мой дом. Возможно, Морфилла покажется и тебе. Но не вини меня, если не вернешься. За все эти годы ламия так и не утолила свою жажду человеческой любви, а ты вполне можешь ей приглянуться.

– Разумеется, я знаю это место, – сказал Вальзайн. – Но по-моему, вы шутите.

Фамурза пожал плечами и смешался с толпой кутил. Смеющаяся танцовщица, белокожая и гибкая, подскочила к молодому поэту и накинула ему на шею аркан из сплетенных цветов, объявив его своим пленником. Он осторожно разорвал этот венок и холодно поцеловал девушку, чем вызвал на ее личике гримасу неудовольствия. Незаметно, но быстро, прежде чем кто-нибудь еще из веселящейся толпы попытался ему навязаться, Вальзайн покинул гостеприимный дом Фамурзы.

Побуждаемый не чем иным, как настоятельным желанием одиночества, он направился к городским окраинам, обходя стороной таверны и лупанарии, в которых толпился народ. Музыка, смех, обрывки песен доносились до него из освещенных дворцов, где богатые жители Умбри каждую ночь закатывали пирушки. Но гуляк на улицах попадалось не слишком много, ибо для тех, кого приглашали на эти сборища, было уже слишком поздно, чтобы собираться, но еще слишком рано, чтобы расходиться.

Теперь, когда дряхлеющее солнце Зотики померкло, огни поредели и улицы погрузились во мрак ночи, окутавшей Умбри и вовсе погасившей дерзкие скопления ярко освещенных окон. Именно об этом, да еще о загадке неизбежной смерти были размышления Вальзайна, когда он окунулся во тьму окраин, столь благословенную для уставших от слепящего света глаз.

Приятной была и тишина, царившая на дороге, по которой он шел, сам не зная куда. Потом по некоторым ориентирам, различимым даже во мраке, он понял, что находится на том самом тракте, который вел из Умбри в Псиом, город-близнец Дельты. На полпути по этой извилистой дороге и располагался давно заброшенный некрополь, город мертвых, куда Фамурза иронически отправил Вальзайна.

Воистину, думал тот, приземленный Фамурза своими циничными словами умудрился постичь до дна ту жажду, что лежала в основе его, Вальзайна, разочарования во всех чувственных удовольствиях. Было бы замечательно провести час или два в городе, чьи обитатели давно возвысились над мирскими страстями, над пресыщением и крушением иллюзий.

К тому времени, когда он достиг подножия невысокого холма, на котором раскинулось кладбище, на небе показалась растущая луна – уже не месяц, еще не четверть. Поэт свернул с вымощенной камнем дороги и начал подниматься по склону, на вершине которого белели блестящие мраморные надгробия. Он шел по неровным тропкам, протоптанным пастухами и их стадами. Размытая и долговязая, тень его двигалась перед ним, точно призрачный проводник. В своем воображении Вальзайн взбирался по слегка покатой, усыпанной тусклыми самоцветами надгробий и мавзолеев груди какой-то великанши. Он поймал себя на том, что по своей поэтической прихоти гадает, умерла эта великанша или всего лишь спит.

Добравшись до обширной ровной площадки на вершине холма, где чахлые карликовые тисы боролись с можжевельниками за место в щелях между замшелыми плитами, он вспомнил историю, о которой упомянул Фамурза, – историю о ламии, что, по слухам, обитает в некрополе. Вальзайн хорошо знал, что его жизнелюбивый учитель не из тех, кто верит в подобные легенды: Фамурза хотел лишь посмеяться над похоронным настроением ученика. Но сейчас, повинуясь какому-то порыву, Вальзайн принялся играть с воображаемым образом некоего существа, неизмеримо древнего, прекрасного и губительного, которое обитало меж древних надгробий и ответило бы на призыв человека, который, сам не веря, тщетно жаждал появления этого сверхъестественного создания.

Пройдя между могильными камнями, залитыми лунным светом, он вышел к почти не тронутому разрушением величественному мавзолею, все еще высившемуся в центре кладбища. Под ним, как говорили, находились необъятные склепы, где лежали мумии членов давно вымершей царской династии, правившей городами-близнецами Умбри и Псиомом в древности. Принцесса Морфилла принадлежала к этой династии.

К изумлению его, на упавшей колонне подле мавзолея сидела женщина или, по крайней мере, существо, выглядевшее как женщина. Он не мог отчетливо ее разглядеть, ибо тень от надгробия окутывала ее тело вниз от плеч. Только лицо, подставленное свету восходящей луны, тускло белело в сумраке. Такой профиль Вальзайну доводилось видеть на античных монетах.

– Кто ты? – спросил он с любопытством, которое заставило его отбросить всякую вежливость.

– Я ламия Морфилла, – отвечала она голосом, слабо и неуловимо отозвавшимся в ночи, точно внезапно прерванный напев арфы. – Берегись меня, ибо мои поцелуи запретны для тех, кто хочет остаться в живых.

Вальзайн был поражен этим ответом, так гармонично вплетавшимся в канву его фантазий. Но рассудок упрямо твердил ему, что никакой это не дух из гробницы, а самая что ни на есть живая женщина, слышавшая легенду о Морфилле и решившая подразнить его и развлечься сама. Впрочем, какая женщина отважилась бы ночью отправиться в столь пустынное и зловещее место в одиночестве?

Вероятнее всего, она была распутницей, пришедшей на условленное свидание среди могил. Он знал, что находились гнусные развратники, которым для возбуждения чувств требовались кладбищенские декорации и обстановка.

– Наверное, ты кого-то ждешь, – предположил поэт. – Я не хотел бы помешать.

– Я жду лишь того, кому судьбою предназначено явиться ко мне. И ожидание мое длится слишком долго, ибо уже два столетия у меня не было возлюбленного. Оставайся, если хочешь, – здесь некого бояться, кроме меня.

Несмотря на все рациональные объяснения, которые придумал Вальзайн, по спине его пополз холодок ужаса, как у человека, который, хоть и без убежденности, подозревает присутствие некой сверхъестественной силы. И все-таки… Это не могло быть ничем иным, кроме игры – игры, к которой он мог присоединиться, чтобы развеять свою скуку.

– Я пришел сюда в надежде встретить тебя, – объявил он. – Мне надоели смертные женщины, мне прискучили все удовольствия, мне опротивела даже поэзия.

– Мне тоже скучно, – ответила она просто.

Луна поднялась выше, освещая давным-давно вышедшее из моды одеяние женщины. Оно плотно облегало ее грудь, талию и бедра, пышными складками ниспадая книзу. Такие одежды Вальзайн видел только на старинных рисунках. Принцесса Морфилла, умершая триста лет тому назад, вполне могла носить похожее платье.

Кем бы ни была эта женщина, она с ее круто вьющимися волосами, цвет которых в неверном свете луны он определить не мог, показалась ему удивительно прекрасной. Губы ее манили невыразимо, а под глазами залегли тени не то усталости, не то печали. Возле правого уголка губ он заметил крохотную родинку.

Свидания Вальзайна с самозваной Морфиллой продолжались каждую ночь, под луной, то растущей, точно вздымающаяся грудь великанши, то вновь убывающей. Каждый раз Морфилла ожидала его у мавзолея, в котором, по ее уверениям, жила. И каждый раз, называя себя дочерью ночи, она отпускала его, когда на востоке занимался бледный рассвет.

Поначалу настроенный скептически, молодой поэт считал, что у него просто не лишенный своеобразной прелести роман с особой, обладающей странными склонностями и фантазиями, схожими с его собственными. И тем не менее он не находил в ней ни намека на опыт, который ожидал найти: казалось, она не имеет ни малейшего представления о настоящем, но обладает сверхъестественной осведомленностью о прошлом и о легенде Морфиллы. Девушка все более и более казалась Вальзайну ночным существом, которому уютно лишь во тьме и одиночестве.

Глаза и губы ее таили в себе давно забытые и запретные секреты. В ее неопределенных уклончивых ответах он читал тайный смысл, вселявший в него страх и надежду.

– Я мечтала о жизни, – говорила она ему загадочно. – Но я мечтала и о смерти тоже. Сейчас, возможно, у меня иная мечта, и в нее вступил ты.

– И я тоже хотел бы мечтать, – отвечал Вальзайн.

Ночь за ночью отвращение и скука его постепенно убывали, сраженные очарованием призрачной обстановки, окружавшим его безмолвием мертвых, его собственным удалением и отчуждением от похотливого и суетного города. Шаг за шагом, переходя от неверия к вере и обратно, он примирился с мыслью, что она настоящая ламия. Тот неутолимый голод, который он в ней ощущал, мог быть лишь голодом ламии; красота ее была совершенством существа, более не принадлежащего к миру людей. Он принимал это все, как спящий человек принимает то, что показалось бы немыслимым везде, кроме сновидения.

Вместе с верой росла и его любовь к ней. Страсть, которую он считал давно угасшей, вновь ожила в нем, еще неистовей и неотступней.

Морфилла как будто отвечала на его чувства взаимностью. Но она ничем не выдавала легендарного нрава ламий, уклоняясь от его объятий, отказывая ему в поцелуях, о которых он молил.

– Возможно, когда-нибудь позже, – обещала она. – Но сперва ты должен узнать, кто я такая, должен полюбить меня, не питая иллюзий.

– Убей меня касанием своих губ, погуби меня, как, по слухам, ты погубила других своих возлюбленных, – умолял Вальзайн.

– Погоди. – Улыбка ее была нежна и сводила с ума. – Я не хочу, чтобы ты умер так скоро, ибо я слишком сильно тебя люблю. Разве не сладостны наши встречи среди гробниц? Разве я не исцелила твою тоску? Ты так хочешь все это прекратить?

Но на следующую же ночь он снова умолял ее, со всем возможным пылом и красноречием заклиная уступить его страсти.

Девушка дразнила его:

– А вдруг я всего лишь бестелесный призрак, бесплотный дух? Быть может, я просто тебе пригрезилась? Ты хочешь пробудиться от своих грез?

Вальзайн бросился к ней, страстно простирая руки. Она отпрянула от него со словами:

– А вдруг я обращусь в пепел и лунный свет, когда ты коснешься меня? Ты будешь жалеть о своей опрометчивой настойчивости.

– Ты бессмертная ламия, – твердил Вальзайн. – Мои чувства говорят мне, что ты не призрак, не бесплотный дух. Но для меня ты обратила все остальное в тень.

– Да, в своем роде я достаточно реальна, – тихонько посмеиваясь, подтвердила девушка.

А затем вдруг наклонилась к нему и коснулась губами его горла. На краткий миг он почувствовал их влажную теплоту, а затем ощутил резкий укус ее зубов, слегка пронзивших кожу и мгновенно отстранившихся. Прежде чем он успел обнять ее, она вновь ускользнула.

– Это единственный поцелуй, ныне дозволенный нам, – закричала она и унеслась прочь, мелькая между мерцающими в темноте мраморными надгробиями, стремительная и бесшумная.

На следующее утро Вальзайну пришлось отправиться в соседний город Псиом по одному неприятному и неотложному делу. Путешествие краткое, но из тех, что он совершал редко.

Он проехал мимо древнего некрополя, с нетерпением ожидая ночного часа, когда сможет вновь увидеть Морфиллу. Ее мучительный поцелуй, извлекший из него несколько капель крови, привел Вальзайна в состояние совершеннейшего исступления. В грезах его, как на древнем кладбище, обитал призрак, и это наваждение преследовало его всю дорогу до Псиома.

Вальзайну потребно было занять некоторую сумму денег у ростовщика. Покончив с делом, он вышел из дома вместе с этим неприятным, однако нужным ему человеком и увидел проходящую по улице женщину.

Лицо ее было лицом Морфиллы, хотя платье на ней было другое. Он разглядел даже ту самую крошечную родинку в уголке губ. Ни один кладбищенский призрак не мог бы сильнее поразить и испугать его.

– Кто эта женщина? – спросил поэт у ростовщика.

– Ее зовут Бельдит. Она хорошо известна в Псиоме, одинока, богата и знатна, и у нее несметное множество любовников. У меня были с ней кое-какие дела, но сейчас она ничего мне не должна. Вы хотите с ней познакомиться? Я могу вас представить.

– О да, я хотел бы с ней познакомиться, – согласился Вальзайн. – Она до странности похожа на одну особу, которую я знал очень давно.

Ростовщик хитро взглянул на поэта:

– Ее может быть не так-то просто завоевать. Поговаривают, что в последнее время она удалилась от городских удовольствий. Некоторые видели, как она по ночам ходит на старое кладбище и возвращается оттуда на рассвете. Без пяти минут уличная девка – а какой, скажу я вам, странный вкус. Правда, не исключено, что она бегает на свидания с каким-нибудь чудаковатым любовником.

– Объясните мне, как найти ее дом, – потребовал Вальзайн. – Пожалуй, я смогу обойтись без вашей помощи.

– Как вам будет угодно, – разочарованно пожал плечами ростовщик. – Это не слишком далеко отсюда.

Дом Вальзайн нашел без труда. Бельдит была одна. Она встретила его тоскливой и беспокойной улыбкой, которая не оставила никаких сомнений в ее личности.

– Насколько я понимаю, ты все-таки выяснил правду, – произнесла она. – Я хотела вскоре открыться тебе, ибо обман не мог продолжаться дольше. Ты простишь меня?

– Я прощаю тебя, – грустно ответил Вальзайн. – Но почему ты обманывала меня?

– Потому что этого ты и хотел. Женщина старается не разочаровывать мужчину, которого любит, и всякая любовь – более или менее обман…. Как и ты, Вальзайн, я устала от удовольствий. И я искала одиночества в старом некрополе, столь далеком от мирских соблазнов. Ты тоже пришел, ища одиночества и покоя – или неземной призрак. Я сразу тебя узнала. И я читала твои стихи. Зная легенду о Морфилле, я решила поиграть с тобой. Но, заигравшись, я полюбила тебя. Вальзайн, ты влюбился в меня в облике ламии. Сможешь ли ты теперь любить ту, кто я на самом деле?

– Это невозможно, – отрезал поэт. – Я боюсь, что меня опять постигнет разочарование, какое я испытал с другими женщинами. И все же я благодарен тебе за те часы, что мы провели вместе. Это было лучшее, что мне довелось испытать, – хотя я любил то, чего не было, да и не могло быть. Прощай, Морфилла. Прощай, Бельдит.

Когда он ушел, Бельдит упала на свое ложе и зарылась лицом в подушки. Она немного поплакала, и слезы намочили дорогую ткань, которая быстро высохла. Потом Бельдит довольно-таки проворно вскочила на ноги и занялась домашними делами.

Через некоторое время она вернулась к своим романам и пирушкам. Возможно, в конечном счете ей и удалось обрести покой, который может быть дарован тем, кто чересчур стар для удовольствий.

А вот Вальзайн так и не нашел ни покоя, ни бальзама, что исцелили бы его от этого последнего и самого горького разочарования. Не мог он и вернуться к утехам своей прежней жизни. Поэтому в конце концов он покончил с собой, вонзив себе в шею острый нож в том самом месте, где в нее, выпустив каплю крови, некогда вонзились зубы лжеламии.

После своей смерти он забыл, что умер, забыл недавнее прошлое со всеми его происшествиями и обстоятельствами.

Мертвый поэт помнил лишь свой разговор с Фамурзой и, выйдя из его дома и из города Умбри, зашагал по дороге, что вела к заброшенному кладбищу. Охваченный внезапным побуждением посетить это место, он взошел по пологому склону к мраморным надгробиям, блестевшим в свете растущей луны.

Добравшись до обширной ровной площадки на вершине холма, где чахлые карликовые тисы боролись с можжевельниками за место в щелях между замшелыми плитами, он вспомнил историю, о которой упомянул Фамурза, – историю о ламии, что, по слухам, обитала в некрополе. Вальзайн хорошо знал, что его старый учитель не из тех, кто верит в подобные легенды: Фамурза хотел лишь посмеяться над похоронным настроением ученика. Но сейчас, повинуясь какому-то порыву, Вальзайн принялся играть с воображаемым образом некоего существа, неизмеримо древнего, прекрасного и губительного, которое обитало среди древних надгробий и ответило бы на призыв человека, который, сам не веря, тщетно жаждал появления этого сверхъестественного создания.

Пройдя между могильными камнями, озаренными лунным светом, он вышел к почти не тронутому разрушением величественному мавзолею, все еще возвышавшемуся в центре кладбища. Под ним, как говорили, находились необъятные склепы, где лежали мумии членов давно вымершей царской династии, правившей городами-близнецами Умбри и Псиомом в древности. Именно к этой династии и принадлежала принцесса Морфилла.

К изумлению его, на упавшей колонне подле мавзолея сидела женщина или, по крайней мере, существо, выглядевшее как женщина. Он не мог отчетливо ее разглядеть, ибо тень от надгробия окутывала ее тело вниз от плеч. Только лицо, подставленное свету восходящей луны, тускло белело в сумраке. Такой профиль Вальзайну доводилось видеть на античных монетах.

– Кто ты? – спросил он с любопытством, которое заставило его отбросить всякую вежливость.

– Я ламия Морфилла, – отвечала она.