– Куда ты все время спешишь, миленький?

Голос колдуньи матушки Антуанетты напоминал влюбленное кваканье. Круглыми немигающими глазами она с вожделением смотрела на Пьера, молодого подмастерья аптекаря. Складки под подбородком раздулись, словно у гигантской жабы, а огромная грудь, бледная, как лягушачий живот, выпирала из рваного платья, нависая над юношей.

Пьер Боден, как всегда, промолчал; она стояла так близко, что он видел во впадине между ее грудями влагу, блестевшую, как роса на болоте… как слизь земноводных… влагу, которая, казалось, никогда не высыхает.

В ее хрипловатом голосе послышалась настойчивость:

– Останься до утра, милый сиротка. В деревне никто тебя не хватится. А твой хозяин не станет возражать.

Она прижалась к нему дрожащими складками жира. Короткими и плоскими, на вид почти перепончатыми пальчиками колдунья перехватила руку юноши и потянула к своей груди.

Пьер отдернул руку и осторожно отодвинулся. Скорее возмущенный, чем сконфуженный, юноша отвел глаза. Ведьма была вдвое с лишним его старше, и ее неотесанные и непривлекательные черты возбуждали в нем только отвращение. И даже будь она моложе и приятнее, ее репутация была способна отвратить любого. Крестьяне удаленной провинции, где заговоры и зелья до сих пор были в чести, опасались черной магии матушки Антуанетты. Аверуанцы называли ее La Mere des Crapauds, Матерью Жаб. И тому было немало причин. Местность вокруг ее хижины кишела жабами; говорили, что это фамильяры колдуньи, а вокруг ее с ними родства и обязанностей, которые жабы при ней исполняли, ходили темные слухи. Да и как было им не верить, если жабьи черты проступали в облике колдуньи столь явно!

Юноша испытывал к ведьме такую же неприязнь, как к громадным жабам, о которых спотыкался на пути между ее хижиной и деревней Ле Ибу. Вот и сейчас вокруг квакали эти мерзкие твари; странно, но ему казалось, что жабы, словно эхо, повторяют ее слова.

Скоро стемнеет, рассуждал юноша. Идея брести в темноте вдоль болота была ему не по нраву, поэтому Пьер еще проворнее засобирался домой. Не ответив матушке Антуанетте, он потянулся за черным треугольным пузырьком, который колдунья поставила на липкий стол. В пузырьке содержалось особое зелье, за которым Пьера послал хозяин, аптекарь Ален ле Диндон. Деревенский аптекарь тайно приторговывал сомнительными снадобьями, которыми снабжала его ведьма; Пьера часто посылали за ними в хижину, притаившуюся в гуще ивняка.

Старый аптекарь, который слыл грубияном и гулякой, любил подшутить над привязанностью колдуньи к молодому подмастерью.

– Когда-нибудь, мальчик мой, ты у нее заночуешь, – говорил Пьеру аптекарь. – Смотри, чтобы старая жаба тебя не раздавила.

Сейчас, вспомнив эту шутку, юноша сердито вспыхнул и заторопился к выходу.

– Не спеши, – не отставала матушка Антуанетта. – Холодный туман сгущается. К твоему приходу я подогрела красное вино из Ксима.

Сняв крышку с глиняного кувшина, ведьма вылила его дымящееся содержимое в чашу. Пурпурно-красная жидкость восхитительно пенилась, чудесный аромат специй наполнил хижину, заглушая куда менее приятные ароматы, исходившие от кипящего котла, полузасушенных тритонов и гадюк, крыльев летучих мышей и тошнотворных трав, развешенных по стене, а также вонь черных свечей из смолы и трупного жира, днем и ночью горевших в полумраке хижины.

– Я выпью, – сказал Пьер с некоторой неохотой. – Надеюсь, ты не подмешала туда своего варева.

– Здесь только крепкое вино четырехлетней выдержки и аравийские пряности, – обворожительно заквакала ведьма. – Оно согреет твой желудок… и… – что-то неразборчиво добавила она, подавая Пьеру чашу.

Перед тем как выпить, Пьер осторожно втянул ноздрями пары, но не почувствовал ничего неприятного. Определенно в вине не было снадобий и ведьмовских зелий, ибо зелья матушки Антуанетты – Пьер знал по опыту – пахли отвратительно.

И все же Пьер медлил, что-то его смущало. Затем он вспомнил о холодном закате, о тумане, который собирался за его спиной, когда он шел к хижине ведьмы. Вино взбодрит его перед обратной дорогой. Осушив чащу, помощник аптекаря поставил ее на стол.

– И впрямь вино хорошее, – промолвил он. – Однако мне пора.

Не успев договорить, юноша почувствовал, как в желудке и по венам разливается тепло алкоголя, специй… и чего-то еще, чего-то обжигающего. Собственный голос прозвучал странно и непривычно, как будто откуда-то сверху. Тепло растекалось, разгораясь изнутри, словно золотистое пламя, подпитываемое волшебными маслами. Кровь, как бурлящий поток, все быстрее неслась по венам.

В ушах Пьера стоял мягкий гул, перед глазами разливалось розоватое сияние. Хижина как будто расширилась и посветлела. Пьер с трудом узнавал скудную обстановку, мерзкий хлам, на который красноватые огоньки черных свечей изливали свой горячий жар, разрастаясь в мягком полумраке. Кровь юноши вскипела, словно подожженная пульсирующим пламенем свечей.

Какой-то миг Пьер понимал, что все это результат злого колдовства, ведьминских чар, что были в вине. Навалился страх, хотелось бежать куда глаза глядят. И тут он увидел рядом с собой матушку Антуанетту.

Пьер мимолетно поразился произошедшей в ней перемене. И тут же страх и удивление были забыты вместе с недавним отвращением. Он понимал, почему волшебное тепло поднимается внутри него все выше и выше; почему его плоть светится, как красноватый огонек свечей.

Грязная юбка валялась у ее ног, и она стояла перед ним нагая, как первая ведьма, что звалась Лилит. Ее бугристое тело источало чувственность, бледный толстогубый рот манил обещаниями жарких поцелуев, каких никогда не подарят другие губы. Ямки на ее коротких округлых руках, впадинки на чудовищно обвислых грудях, тяжелые складки и выпуклые округлости боков и бедер таили бездны соблазна.

– А теперь я тебе нравлюсь, миленький? – вопросила колдунья.

На этот раз Пьер не отпрянул и, когда она навалилась на него тяжелым телом, дал волю жадным горячим рукам. Ее конечности были влажными и холодными; груди пружинили, как торфяные холмы на болоте. Тело было белым и совершенно безволосым, однако то тут, то там Пьер натыкался на странные наросты… будто на жабьей шкуре… и это не только не убивало, но, напротив, только разжигало желание.

Ведьма была такой огромной, что он с трудом обнимал ее обеими руками, а чтобы прикрыть хотя бы одну грудь, ему потребовались бы обе ладони. Однако вино зажгло кровь Пьера неудержимым любовным пылом.

Ведьма отвела его на кровать за очагом, на котором таинственно булькал громадный котел, испуская пары, что клубились в воздухе, принимая расплывчатые, непристойные очертания. Кровать оказалась жесткой и голой, но мягкая плоть колдуньи была подобна роскошным подушкам…

Пьер проснулся, когда забрезжил рассвет и высокие черные свечи догорели и расплавились. Усталый и сбитый с толку, он тщетно пытался вспомнить, где он и чем занимался. Обернувшись, рядом на кровати Пьер увидел жуткое чудище из ночных кошмаров: омерзительную жабу размером с толстую женщину. Ее конечности напоминали женские руки и ноги. Бледное бородавчатое тело прижималось к нему чем-то округлым и мягким, напоминающим грудь.

При воспоминании о прошедшей ночи к горлу подкатила тошнота. Пьер был самым подлым образом обманут и поддался злым ведьмовским чарам.

Ему казалось, его душит инкуб, сдавливая тело и конечности. Пьер закрыл глаза, чтобы не видеть матушку Антуанетту в ее истинном мерзком обличии. Затем осторожно, с немалым трудом выскользнул из-под придавившей его кошмарной туши. Чудище не пошевелилось; Пьер немедля сполз с кровати.

И снова как зачарованный всмотрелся в ту, что там лежала, – и увидел только грузную тушу матушки Антуанетты. Возможно, огромная жаба просто почудилась ему со сна. Пьер слегка перевел дух, но желудок еще сжимался от болезненного отвращения при воспоминаниях о распутствах, которым он предавался ночью.

Опасаясь, что ведьма проснется и попытается его удержать, Пьер бесшумно выскользнул из хижины. Стоял день, но все вокруг было затянуто холодным бесцветным туманом, что окутывал тростники и, словно призрачный занавес, нависал над тропинкой, которая вела в деревню. Юноша пошел по тропинке, а туман, клубясь, потянулся к нему алчными пальцами. Вздрогнув, Пьер склонил голову и запахнул плащ.

Все гуще становился туман, он клубился и извивался, пока Пьер шагал, различая тропинку лишь в нескольких шагах перед собой. Тяжело было находить метки, различать знакомые ивы, которые выскакивали на него из тумана, словно серые призраки, и исчезали в белесой мгле. Никогда еще юному подмастерью не доводилось видеть такого тумана: будто слепящий дым валил из сотни ведьмовских котлов.

Пьер больше не был уверен, что идет в правильную сторону, но полагал, что преодолел полдороги. Вскоре на пути начали попадаться жабы, которые до поры до времени прятались в тумане. Бесформенные и раздутые, они восседали поперек тропинки или неуклюже выпрыгивали с обеих сторон прямо перед юношей.

Некоторые жабы с отвратительным шлепком врезались ему в ноги. Нечаянно наступив на одну из них, Пьер поскользнулся, жаба мерзко хлюпнула, и юноша едва не свалился в болото головой вперед. Перед глазами мелькнула черная топь.

Пытаясь выбраться на твердую почву, Пьер принялся давить жаб, превращая их в омерзительную жижу. Болото кишело мерзкими тварями. Они выпрыгивали на него из тумана, липкими телами врезаясь в ноги, туловище, лицо. Жаб становилось все больше, настоящий дьявольский легион. В ярости их прыжков ему чудился злобный умысел. Пьер больше не мог передвигаться по кишащей жабами тропинке, он шатался, точно слепец, закрыв руками лицо. Его охватил жуткий, сверхъестественный ужас. К нему словно вернулся кошмар его утреннего пробуждения в ведьминой хижине.

Жабы преграждали юноше путь, как будто хотели развернуть его к хижине матушки Антуанетты. Они стучали по нему, как чудовищных размеров градины, как снаряды, выпущенные невидимыми демонами. Земля была усеяна жабами, воздух наполнен их телами. Пьер с трудом держался на ногах, придавленный весом жаб.

А жабы все прибывали, обрушиваясь на юношу, подобно ядовитой буре. И тогда Пьер дрогнул и бросился бежать наугад, не разбирая дороги. Утратив понятие о направлении, желая одного – избавиться от этих невозможных полчищ, – он мчался мимо камышей и осоки, и земля студенисто подрагивала у него под ногами. За спиной Пьер слышал мягкое хлюпанье; иногда жабы вырастали перед ним стеной, вынуждая его свернуть; не раз преграждали путь перед опасными трясинами, в которых он непременно утонул бы. Жабы ловко и согласованно вели его к цели.

Наконец, словно кто-то отдернул плотный занавес, туман рассеялся, и в сиянии солнечных лучей Пьер увидел заросли ивы, окружавшие хижину матушки Антуанетты. Жабы исчезли, хотя он мог поклясться, что сотни их прыгали вокруг него всего мгновение назад. Ощущая беспомощность и ужас, Пьер понимал, что снова угодил в ведьмины сети; жабы и впрямь были ее фамильярами, как считали многие. Они не дали ему сбежать и привели обратно к омерзительному чудовищу… то ли женщине, то ли земноводному, то ли женщине и жабе в одном теле, которую люди называли Матерью Жаб.

Пьеру казалось, что он погружается в бездонные зыбучие пески. Он видел, что ведьма вышла из хижины и идет к нему. Ее толстые пальцы, с бледными складками кожи между ними – зачаточными перепонками – растопырились, сжимая дымящуюся чашу. Внезапный порыв ветра, налетевший словно ниоткуда, поднял ее бесстыдную юбку, обнажив толстые ляжки, и Пьер опять вдохнул аромат знакомых душистых специй в отравленном вине.

– Куда же ты спозаранку, миленький? – В голосе ведьмы слышалось любовное томление. – Я не отпущу тебя без еще одной чаши хорошего красного вина, горячего, приправленного специями… которое согреет твой желудок… Я приготовила его для тебя, зная, что скоро ты вернешься.

Ухмыляясь и покачивая бедрами, колдунья приблизилась к Пьеру и поднесла чашу к его губам. От странного запаха у юноши закружилась голова, и он отвернулся. Его мышцы будто сковало парализующим заклинанием: самое простое движение давалось с трудом.

Впрочем, его разум пока принадлежал ему, и Пьер опять испытал болезненное отвращение, пережитое на рассвете. Он снова видел громадную жабу, лежавшую в кровати рядом с ним.

– Не стану я пить твое вино, – твердо сказал он. – Ты злобная ведьма, и я тебя ненавижу. Пусти.

– Ненавидишь? За что? – проквакала матушка Антуанетта. – Ты любил меня всю ночь до рассвета. Я могу дать тебе все, что может дать любая женщина… и даже больше.

– Ты не женщина, – сказал Пьер. – Ты большая жаба. Утром я видел тебя в истинном обличье. Я лучше утону в болоте, чем снова с тобой лягу.

Не успел Пьер договорить, как с ведьмой начало твориться что-то неописуемое. Ухмылка сползла с ее грубых и бледных черт, на мгновение сделав их совершенно нечеловеческими. Затем ее глаза чудовищно выпучились, а тело начало раздуваться, будто наливаясь ядом.

– Так ступай! – гортанно воскликнула она и злобно сплюнула. – Скоро ты пожалеешь, что не остался со мной…

Странное оцепенение прошло, и мышцы Пьера разжались, точно разгневанная ведьма отменила наполовину сотканное заклинание. Не сказав больше ни слова и не оглядываясь, подмастерье аптекаря почти бегом зашагал по тропинке в деревню.

Однако не успел он пройти и сотни шагов, как туман снова начал сгущаться. Туман струился от болот, поднимался, как дым, от земли под ногами. Солнце обратилось туманным серебристым диском и вскоре исчезло. Голубые небеса растворились в белесой кипящей мгле. Тропинка скрылась из виду, и вскоре Пьеру уже казалось, что он шагает по отвесному краю белой пропасти, которая движется вместе с ним.

Словно липкие руки призраков с мертвенно-холодными пальцами, клочья тумана, ласкаясь, тянулись к Пьеру. Эти клочья застревали в ноздрях, в горле, тяжелыми каплями росы стекали с одежды. Они душили его мерзкими запахами застоявшейся воды и гниющей тины, зловонием трупа, всплывшего на поверхность болот.

Затем из пустой белизны на Пьера бурлящей волной, вздымаясь выше его головы, обрушились жабы и с силой морского прибоя снесли его с едва различимой тропы. Барахтаясь, Пьер погрузился в воду, кишащую земноводными. Густая слизь забила рот и ноздри. Воды, впрочем, было по колено, и дно, пусть скользкое и илистое, держало его, почти не пружиня, если сохранять равновесие.

Сквозь туман Пьер смутно различал край тропы, но добраться до нее мешало кишащее жабами болото. Дюйм за дюймом, все больше теряя надежду, Пьер медленно двигался к твердой почве. Жабы прыгали и кувыркались, вязким подводным потоком закручивались вокруг его ступней и голеней, вздымались мерзкими волнами до обездвиженных коленей.

И все же Пьер кое-как продвигался вперед, и его пальцы уже почти дотянулись до жесткой осоки, которой порос низкий берег. И тут с окутанного туманом берега на него обрушился второй поток демонических жаб; Пьер беспомощно рухнул навзничь в зловонные воды.

Прижатый копошащейся массой, напиравшей сверху, захлебывающийся в тошнотворной тьме на покрытом илистой жижей дне, Пьер пытался слабо отмахиваться. На мгновение – пока его не поглотило забвение – пальцы нащупали грузное тело, очертаниями напоминавшее жабу… но слишком большое и тяжелое, как будто оно принадлежало очень толстой женщине. В самом конце Пьеру показалось, что огромные женские груди расплющились о его лицо.