О повелитель зла, владыка темных сил!

Пророк твой возвестил,

Что новым даром наделил посмертно

Ты колдунов и ведьм: восстав из тлена,

Они запретных чар сплетают паутину,

И мертвецы, могильный прах отринув,

Живых вновь обретают зыбкий зрак

И, оскверняя склепов древний мрак,

Любви там нечестивой предаются

С несчастными, кому их черный морок

Застил глаза, и в их купаются крови,

Ей упиваясь в пыльных саркофагах.

Как издавна повелось в Тасууне, похороны Илалоты, придворной дамы самочинно вдовствующей царицы Ксантлики, стали поводом для пышных празднеств и необузданного веселья. Три дня, облаченная в роскошные одеяния, лежала Илалота посреди огромного пиршественного зала царского дворца в Мираабе на устланных пестрыми восточными шелками носилках под пологом цвета розовых лепестков, вполне достойном венчать брачное ложе. Вокруг нее от рассвета до заката, от прохладных вечерних сумерек до жаркой хмельной зари неослабно бушевал неистовый водоворот погребальных оргий. Вельможи, сановники, стражники, поварята, астрологи, евнухи, фрейлины, камеристки и рабыни царицы Ксантлики без устали и перерыва предавались неукротимому разгулу, дабы почтить память усопшей так, как она того заслуживала. Своды зала оглашались непристойными песнями и фривольными куплетами, танцоры исступленно кружились в неистовых плясках под сладострастный хор неутомимых лютен. Вина и прочие хмельные напитки лились рекой из гигантских амфор; столы ломились от изобилия пряных яств, которые горами высились на подносах и никогда не иссякали. Бражники поднимали кубки во славу Илалоты, пока шелка, устилавшие ее носилки, не побагровели от пролитого вина. Повсюду вокруг в самых разнузданных и непринужденных позах раскинулись тела тех, кто решил предаться любовным утехам или пал жертвой чересчур обильных возлияний. Лежа с полусмеженными веками и чуть приоткрытыми губами в розоватой тени полога, Илалота ничем не напоминала умершую, а казалась спящей императрицей, что беспристрастно правит живыми и мертвыми. Это обстоятельство, равно как и то, что после смерти ее прекрасные черты странным образом стали еще прекраснее, отмечали многие, а кое-кто даже утверждал, что она словно ожидает поцелуя возлюбленного, а не могильного тлена.

На третий вечер, когда были зажжены многоглавые медные светильники и обряды уже подходили к завершению, ко двору возвратился лорд Тулос, официальный любовник царицы Ксантлики, который неделю назад уехал проведать свои владения на западной границе и не слыхал о кончине Илалоты. Когда, все еще ни о чем не подозревая, он переступил порог зала, вакханалия уже утихала и тех, кто в изнеможении распростерся на полу, насчитывалось больше, чем тех, у кого еще оставались силы двигаться, пить и веселиться.

На лице вельможи не отразилось никакого удивления, ибо к подобным сценам он привык еще с малолетства. Однако же, когда он приблизился к погребальным носилкам, то был несколько изумлен, увидев, кто на них лежит. Среди многочисленных красавиц Мирааба, на которых ему доводилось обратить свой сладострастный взор, Илалота удерживала его интерес дольше многих прочих и, как говорили, оплакивала его непостоянство безутешней остальных. Месяцем ранее ее потеснила Ксантлика, в недвусмысленной манере изъявившая Тулосу свою благосклонность, и тот оставил прежнюю возлюбленную – впрочем, не без сожаления, ибо положение любовника царицы, хотя и не лишенное определенных преимуществ и приятности, было довольно шатким. Поговаривали, что Кcантлика избавилась от покойного царя Архайна при помощи обнаруженного в одной из древних гробниц фиала с ядом, который своим коварством и действенностью обязан был искусству колдунов былых дней. Обретя свободу, царица затем сменила множество любовников, и тех, кому не посчастливилось навлечь на себя ее недовольство, неизменно ждал конец столь же жестокий, как и Архайна. Неистощимо изобретательная и ненасытная, она требовала неукоснительно хранить ей верность, что вызывало у Тулоса некоторую досаду, и тот, сославшись на неотложные дела в своих отдаленных владениях, рад был провести неделю вдали от двора.

Теперь, стоя перед усопшей, Тулос позабыл про царицу и погрузился в воспоминания о летних ночах, исполненных одуряющего аромата жасмина и жасминно-белых прелестей Илалоты. Ему труднее прочих было поверить в ее кончину, ибо нынешний вид ее ничем не отличался от обличья, которое она нередко принимала во времена их связи. Покоряясь его прихоти, она прикидывалась недвижной и безмолвной, точно скованная оцепенением сна или смерти, и он любил ее со всем пылом, не растрачивая силы на тигриную страсть, с какой она обыкновенно отвечала на его ласки или сама вызывала их.

Мало-помалу, точно подчиняясь чарам какого-то могущественного некроманта, Тулос оказался во власти диковинной иллюзии. Ему чудилось, что те жаркие жасминовые ночи вернулись вновь и он очутился в заветной беседке в дворцовом саду, где Илалота ждала его на ложе, усыпанном душистыми лепестками, бездвижная и безмолвная. Он словно перенесся из шумного зала с его слепящим светом и разрумянившимися от хмеля лицами в озаренный луной сад, где цветы сонно клонили свои головки к земле, а возгласы придворных превратились в еле слышный посвист ветра в ветвях кипарисов и жасмина. Июньская ночь полнилась теплым, будоражащим кровь благоуханием, и снова, как в былые времена, казалось, что его источает сама Илалота, а не цветы. Охваченный неодолимым желанием, Тулос склонился над ней и почувствовал, как ее прохладная рука невольно затрепетала под его губами.

Однако грезы его были грубо прерваны полным медоточивого яда шепотом:

– Мне показалось или ты забылся, господин мой Тулос? Впрочем, я едва ли удивлена, ибо многие мои приближенные полагают, что после смерти покойница стала прекраснее, чем была при жизни.

Морок рассеялся, и Тулос, обернувшись, увидел перед собой Ксантлику. Одеяния ее были в беспорядке, распущенные волосы всклокочены, и, пошатнувшись, она впилась в плечо Тулоса острыми ногтями. Полные кроваво-красные губы ее изгибались в недоброй улыбке, а желтые глаза под удлиненными веками горели по-кошачьи ревнивым огнем.

Тулос, охваченный странным замешательством, лишь отчасти помнил наваждение, во власти которого оказался, и не понимал, впрямь ли поцеловал Илалоту и ощутил ответный трепет ее плоти. Поистине, подумалось ему, такого не могло случиться; он просто грезил наяву. Однако гнев Ксантлики и ее слова встревожили его, и полупьяные смешки и непристойные шуточки, которые пробежали по залу, тоже.

– Берегись, Тулос, – шепнула царица; необъяснимая вспышка гнева ее, казалось, миновала. – Ходят слухи, что она была ведьмой….

– Как она умерла? – спросил Тулос.

– Поговаривают, что от любовной лихорадки.

– Ну, тогда она точно не была ведьмой, – произнес Тулос беспечно, однако на душе у него скребли кошки. – От этого недуга у истинной колдуньи непременно нашлось бы противоядие.

– Ее снедала любовь к тебе, – произнесла Ксантлика угрюмо, – а сердце у тебя, как известно любой женщине, чернее и тверже черного алмаза. С ним не совладать ни одним чарам, даже самым могущественным. – Настроение ее внезапно переменилось. – Твое отсутствие слишком затянулось, господин мой. Приходи ко мне в полночь, я буду ждать тебя в южном павильоне.

И, одарив Тулоса знойным взглядом из-под полуопущенных ресниц, она ущипнула его за руку с такой силой, что ногти ее оставили красные отметины на коже даже сквозь рукав, точно кошачьи когти, и отвернулась, чтобы подозвать к себе евнухов.

Тулос же, воспользовавшись тем, что царица отвлеклась, отважился еще раз взглянуть на Илалоту. Из головы у него не шли странные намеки Ксантлики. Он знал, что Илалота, подобно многим дамам при дворе, баловалась магией и приворотными зельями, но это никогда не заботило его, ибо он не испытывал никакого интереса к иным чарам, кроме тех, какими женщин наделила природа. Он не мог поверить, что Илалоту сгубила смертельная страсть, поскольку по его опыту страсть никогда не бывала смертельной.

И снова, когда он посмотрел на нее, обуреваемый противоречивыми чувствами, ему показалось, что она вовсе не умерла. Странное наваждение больше не повторялось, но ему почудилось, будто она неуловимо переменила позу на своем багряном от вина погребальном ложе и едва заметно повернула к нему лицо, как женщина подается навстречу долгожданному возлюбленному, а рука, которую он поцеловал то ли во сне, то ли наяву, лежит чуть дальше от тела.

Тулос склонился над ней, завороженный этой загадкой и влекомый какой-то необъяснимой силой. И вновь он сказал себе, что грезит наяву или просто ошибается, однако в этот миг грудь Илалоты слабо затрепетала и до него донесся еле различимый, но взволновавший его кровь шепот:

– Приходи ко мне в полночь. Я буду ждать тебя… в гробнице.

В это мгновение перед погребальными носилками появились люди в мрачных, цвета ржавчины, одеяниях могильщиков; они безмолвно вошли в зал, не замеченные ни Тулосом, ни прочими. На плечах они несли тонкостенный саркофаг из блестящей бронзы. Они явились забрать тело усопшей и отнести его в усыпальницу ее семьи в старом некрополе к северу от дворцовых садов.

Тулос силился закричать, остановить их, но язык отказался ему повиноваться; он не в силах был шевельнуть ни рукой, ни ногой. Не понимая, сон вокруг него или явь, он смотрел, как могильщики уложили Илалоту в саркофаг и поспешно понесли прочь; ни один из осоловевших гуляк не последовал за ними и даже не проводил взглядом. Лишь когда погребальная процессия удалилась, Тулос смог сойти со своего места перед опустевшим ложем. Мысли у него путались, в голове стоял вязкий тяжелый туман. Охваченный неодолимой усталостью, неудивительной после целого дня в дороге, он удалился в свои покои и мгновенно забылся мертвым сном.

Когда Тулос пробудился, бледная бесформенная луна уже выбралась из-за кипарисов, тянувших к ней длинные и тонкие, словно ведьмины пальцы, сучья, и повисла в западном окне. Близилась полночь, и он вспомнил о свидании, которое назначила ему царица Ксантлика и на которое он не мог не явиться без того, чтобы навлечь на себя неминуемую царскую немилость. В тот же миг с пугающей ясностью в памяти его всплыла другая встреча… в то же самое время, только в ином месте. И сейчас же все события и впечатления от похорон Илалоты, которые тогда казались сомнительными и похожими на грезу, обрушились на него со всей несокрушимой убедительностью яви, точно впечатанные в сознание каменной тяжестью сна… или действием каких-то колдовских чар. Теперь он был убежден, что Илалота и впрямь пошевелилась на погребальном ложе и заговорила с ним – и что могильщики похоронили ее заживо. Быть может, смерть ее на самом деле была просто чем-то вроде каталепсии, или же она намеренно прикинулась мертвой в последней попытке вновь распалить его страсть. Все эти мысли разожгли в нем любопытство и желание; перед глазами точно по волшебству встал ее бледный, бездвижный, головокружительно прекрасный облик.

В совершенном смятении Тулос двинулся по темным лестницам и переходам и наконец очутился в залитом лунном светом саду. Он проклинал Ксантлику с ее требовательностью, которая была сейчас так некстати. Впрочем, сказал он себе, царица, вероятно, после их разговора продолжила воздавать должное крепким тасуунским винам и давным-давно уже достигла состояния, в котором не способна не то что сдержать слово, но даже вспомнить, что сказала. Эта мысль придала ему духу, и в его воспаленном сознании очень скоро превратилась в убежденность; он не стал спешить в южный павильон, а неторопливо зашагал по темным аллеям.

Чем дальше он заходил, тем сильнее крепла в нем уверенность, что он единственный в округе бодрствует в этот час: давно погруженные во мрак крылья дворца раскинулись в безмолвном ступоре, и дорогу Тулосу преграждали лишь безжизненные тени да разлитые в неподвижном воздухе озерца благоухания, а с небес, точно исполинский бледный мак, лила свой дремотный млечный свет луна.

Не вспоминая более о свидании с Ксантликой, Тулос без колебаний устремился туда, куда настойчиво гнал его внутренний голос… Ему непременно нужно было наведаться в склеп и понять, заблуждается он в своих подозрениях относительно Илалоты или нет. Быть может, если он туда не пойдет, она задохнется в закрытом саркофаге и ее мнимая смерть быстро обернется настоящей. И вновь совершенно явственно, как будто они только что прозвучали перед ним в лунном свете, он услышал слова, которые она прошептала, или ему показалось, что прошептала, со своего погребального ложа: «Приходи ко мне в полночь… Я буду ждать тебя… в гробнице».

Он зашагал быстрее, и быстрее забилось сердце, как у любовника, который стремится поскорее оказаться у ложа нежной возлюбленной; через северную калитку он покинул дворцовый сад и по заросшей травой лужайке поспешил к старому кладбищу. Бестрепетно, бесстрашно прошел он меж осыпающихся колонн в никогда не запиравшиеся владения смерти, коих ворота неусыпно стерегли изваянные из черного мрамора чудища с головами вурдалаков, грозно взиравшие на входящих жуткими провалами глаз.

Безмолвие осевших могил, суровая белизна мраморных колонн, застывшие во мраке черные силуэты кипарисов, вездесущее присутствие смерти, которым дышало все вокруг, лишь подстегнули странное возбуждение, волновавшее кровь Тулоса. Его словно опоили каким-то могущественным приворотным зельем. Гробовая тишина, царившая в некрополе, вдруг ожила, наполненная тысячей ослепительных воспоминаний об Илалоте и смутных грез, что роились в его мозгу, силясь принять какие-то очертания…

Как-то раз он вместе с Илалотой навещал подземную усыпальницу ее предков и теперь, с легкостью воскресив в памяти расположение склепа, без колебаний направился к низкому входу под сенью мрачных кедров. Густую крапиву и пахучую дымянку, буйно разросшихся у порога, примяли ноги тех, кто побывал здесь прежде Тулоса; ржавая кованая дверь на разболтанных петлях была приоткрыта. На земле лежал потухший факел, брошенный, без сомнения, кем-то из уходивших могильщиков. Тулос спохватился, что, собираясь, не взял с собой ни свечи, ни лампы, и решил, что этот так кстати оказавшийся здесь факел – добрый знак.

Запалив его, Тулос вступил под своды гробницы. Он не стал тратить времени на пыльные саркофаги у самого входа: в прошлый их визит Илалота показала ему укромную нишу в самой глубине усыпальницы, где в положенный срок рядом с прочими отпрысками их угасающего рода предстояло упокоиться ей самой. В затхлом, застоявшемся воздухе вдруг неуловимо повеяло дыханием весеннего сада, одуряюще сладким ароматом жасмина, невесть откуда взявшегося в этой обители мертвых. Благоухание привело Тулоса к саркофагу, который единственный среди всех был открыт. Там в своих пышных погребальных одеяниях с полусмеженными веками и чуть приоткрытыми губами лежала Илалота, все такая же ошеломляюще красивая, такая же обольстительно бледная и неподвижная, как и в тот миг, когда сердцем Тулоса завладел черный морок.

– Я знала, что ты придешь, о Тулос, – прошептала она и слабо, как бы невольно, затрепетала под его все более пылкими поцелуями, которыми он принялся покрывать сначала ее шею, а потом грудь…

Факел вывалился из руки Тулоса и угас в густой пыли…

Ксантлика, еще засветло удалившаяся в свои покои, спала неважно. Быть может, слишком много или слишком мало выпила она хмельного тасуунского вина, или возвращение Тулоса слишком сильно разгорячило ее кровь, а жаркий поцелуй, который он запечатлел во время тризны на руке Илалоты, всколыхнул в душе ревность. Царица не находила себе места; беспокойство подняло ее с постели задолго до часа условленной встречи с Тулосом, и она подошла к окну в поисках прохлады.

Однако воздух казался раскаленным, точно подогреваемый незримыми жаровнями; сердцу было тесно в груди, а зрелище залитых лунным светом садов не успокаивало, а только больше растравляло душевную смуту. Ксантлика поспешила бы в павильон, но, несмотря на снедавшее ее нетерпение, хотела заставить Тулоса ждать. Она выглянула в окно и вдруг увидала его внизу. Он шел меж беседок и клумб, и ее поразила его непривычная поспешность и целеустремленность. Однако с каждым шагом он удалялся от назначенного места их встречи. Он скрылся из виду, ступив на кипарисовую аллею, что вела к северным воротам, и изумление царицы вскоре сменилось тревогой и гневом, когда она поняла, что возвращаться он не собирается.

Ксантлика и помыслить не могла, чтобы Тулос, равно как и любой другой мужчина в здравом уме, посмел забыть о назначенном ею свидании, и в поисках объяснения предположила, что дело не обошлось без каких-то злых и могущественных чар. Столь же несложно, в свете недавних происшествий, свидетельницей которых она стала, и многочисленных толков, которые ходили среди ее подданных, оказалось и определить ту, что их навела. Царица знала, что Илалота была до безумия влюблена в Тулоса и безутешно горевала, когда тот покинул ее. Поговаривали, что она, хотя и тщетно, перепробовала самые разнообразные приворотные чары, чтобы вернуть неверного возлюбленного; напрасно вызывала она демонов и приносила им жертвы, бесплодны были ее старания извести Ксантлику и наслать на нее порчу. В конце концов Илалота умерла от досады и отчаяния, а может, умертвила себя при помощи какого-нибудь хитрого яда… А как гласило известное тасуунское поверье, ведьма, умершая таким образом, от неутоленных желаний и тщетных обрядов, могла обратиться в ламию или вампиршу и добиться тем самым исполнения всех своих заклятий…

Царица содрогнулась, вспомнив все это; слишком хорошо она представляла себе судьбу Тулоса и опасность, которой он подвергает себя, если ее опасения верны. И, отдавая себе отчет, что навлекает на себя опасность ничуть не меньшую, Ксантлика приняла решение последовать за ним.

Сборы ее не заняли много времени, ибо надо было торопиться; однако она вытащила из-под шелковых подушек маленький острый кинжал, который всегда держала под рукой. Клинок от острия до рукоятки был покрыт ядом, равно, как утверждали, пагубным и для живых, и для мертвых. Зажав его в правой руке, Ксантлика взяла в левую фонарь, который мог понадобиться ей позднее, и на цыпочках поспешила к выходу из дворца.

Остатки хмеля выветрились, и в голове ее всколыхнулся рой смутных расплывчатых страхов – точно голоса предков пытались предостеречь царицу. Однако, твердая в своей решимости, она двинулась в том же направлении, в котором скрылся Тулос, по следам могильщиков, что относили Илалоту к месту погребения. Луна, словно источенный изнутри червями бледный лик, провожала ее взглядом, переползая от дерева к дереву. Мягкая поступь ее котурнов нарушала мертвую тишину и, казалось, разрывала тонкую призрачную пелену, отделявшую царицу от мира потусторонних ужасов. В памяти Ксантлики всплывали все новые и новые легенды о существах, подобных Илалоте, и сердце замирало у нее в груди, ибо она знала, что ей предстоит противостоять не смертной женщине, но порождению самых темных сил зла. Но сквозь леденящий ужас мысль о Тулосе в объятиях ламии раскаленным тавром жгла ее сердце.

Перед Ксантликой, словно готовая проглотить ее исполинская пасть, ощерившаяся клыками белых надгробий, простирался некрополь, утопающий в непроглядной тени погребальных деревьев. Воздух стал затхлым и зловонным, точно тлетворное дыхание открытых склепов отравляло его. Царица дрогнула и на мгновение остановилась в нерешительности; незримые черные тени, казалось, восстали из могил и окружили ее плотным кольцом выше памятных стел и древесных крон, готовые наброситься, если она отважится сделать еще хоть шаг. Однако она поспешно направилась к темному входу и с трепетом засветила фонарь. Его луч острым клинком пронзил жуткую подземную тьму, и Ксантлика, с трудом подавляя ужас и отвращение, вступила в эту обитель неживых… а может, и нежити.

Однако, оставив позади первые несколько поворотов лабиринта, она поняла, что не видит ничего более омерзительного, нежели могильная сырость и вековая пыль, и ничего более пугающего, нежели ряды саркофагов, которыми были уставлены глубокие каменные ниши, вытесанные в стенах, – саркофагов, которые стояли безмолвные и никем не тревожимые с тех самых пор, как заняли тут свое место… Никто не покушался на вечный сон мертвых, никто не осквернял необратимость небытия…

Царица почти уже была готова усомниться, что Тулос побывал здесь до нее, пока, посветив наземь, не обнаружила среди следов грубой обуви могильщиков в глубокой пыли изящные отпечатки его остроносых пуленов. Следы Тулоса вели только в одну сторону, тогда как все остальные явно побывали здесь и вернулись обратно.

И тут откуда-то из мрака впереди донесся странный звук – не то стон охваченной любовной горячкой женщины, не то рык шакальей стаи, рвущей кусок мяса. У Ксантлики кровь в жилах застыла от ужаса, однако она продолжала медленно продвигаться вперед, в одной руке крепко сжимая и отведя для удара кинжал, а другой высоко держа над головой фонарь. Звук с каждым шагом становился громче и отчетливей; теперь в воздухе разливалось благоухание, напоминавшее аромат цветов в теплую июньскую ночь, однако чем ближе царица подходила, тем сильнее примешивалось к нему невыразимое зловоние, подобного которому ей не доводилось обонять никогда прежде, и терпкий запах свежей крови.

Еще через несколько шагов Ксантлика замерла, точно остановленная незримой рукой демона: свет фонаря озарил запрокинутое лицо и торс Тулоса, свисавший из новенького сияющего саркофага, втиснутого в узкую щель между остальными, позеленевшими от времени. Одна его рука судорожно цеплялась за край саркофага, а другая, нетвердая, вроде бы ласкала расплывчатую тень, склонявшуюся над ним. Узкий луч фонаря выхватил из мрака жасминно-белую руку с темными пальцами, впившимися в его грудь. Голова и тело Тулоса напоминали опустевшую оболочку, рука, цеплявшаяся за бронзовую стенку, была тонкой как плеть, и весь он казался каким-то усохшим, как будто потерял куда больше крови, чем это можно было предположить по его разорванному горлу и лицу, побагровевшим одеяниям и слипшимся волосам.

От твари, склонившейся над Тулосом, безостановочно исходил тот самый звук – наполовину стон, наполовину рык. А Ксантлике, в ужасе и отвращении застывшей на месте, показалось, будто с губ Тулоса срывается какой-то нечленораздельный лепет, выдававший скорее наслаждение, чем муку. Потом лепет затих, и голова его безжизненно повисла; царица решила, что ее возлюбленный мертв. Гнев придал ей мужества, и, еще выше подняв фонарь, она подкралась поближе; вопреки затмевавшему все паническому страху в голову ей пришла мысль, что, быть может, отравленный колдовским ядом кинжал поможет ей умертвить существо, умертвившее Тулоса.

Дрожащий свет медленно, дюйм за дюймом, озарял мерзкую тварь, которую еще миг назад ласкал во мраке Тулос… Луч прополз от багровых от крови складок кожи до клыкастого отверстия – то ли пасти, то ли клюва… и Ксантлика поняла, почему от Тулоса осталась одна лишь сморщенная оболочка… То, что предстало глазам царицы, Илалоту не напоминало ничем, кроме обольстительных белых рук да расплывчатых полукружий человеческой груди, которая в мгновение ока превратилась в грудь нечеловеческую, подобно глине в пальцах некоего демонического ваятеля. Руки тоже начали стремительно меняться и темнеть, и в этот миг обмякшая кисть Тулоса вновь дрогнула и с нежностью потянулась к чудовищному созданию. Существо, словно и не замечая его порыва, вытащило пальцы из его груди и, удлиняясь на глазах, через него потянулось к царице, желая то ли растерзать, то ли погладить ее своими окровавленными когтями.

Вот тогда-то Ксантлика бросила фонарь и кинжал и с пронзительными воплями, перемежаемыми смехом неукротимого безумия, бросилась из усыпальницы прочь.