О повелитель алых деревьев и трав,

В адском саду, где, законы людские поправ,

Древо приносит плоды, что противны воле небес.

Корень его Баарас по земле змеится, как бес.

Бледные там мандрагоры родятся на свет,

Бродят по саду, тебе принеся свой обет,

В адском саду, где рождается алый рассвет,

Где обреченным вовеки спасения нет.

I

Все знали, что у Адомфы, царя далекого восточного острова Сотар, есть тайный сад, спрятанный среди обширных владений, окружавших его дворец, и войти в этот сад могли только он и придворный чародей Дверулас. Массивные гранитные стены, высокие, грозные, подобные стенам тюрьмы, виднелись отовсюду, возвышаясь над величественными казуаринами, камфорными лаврами и широкими многоцветными лужайками. Однако никто не знал, что растет в том саду, ибо ухаживать за ним дозволялось только чародею, который следовал указаниям самого Адомфы; обсуждая сад, эти двое говорили загадками. Мощная бронзовая дверь управлялась механизмом, секретом которого царь и чародей ни с кем не делились; Адомфа с Дверуласом, по отдельности или вместе, посещали сад в часы, когда никого не было рядом. И никто не мог похвастаться, что видел хотя бы, как открывалась садовая дверь.

Одни говорили, что от солнца сад защищают огромные щиты из свинца и меди, не оставляя даже щели, куда могла бы заглянуть самая маленькая звездочка. Другие клялись, что перед тем, как хозяева собирались посетить сад, Дверулас, используя свое магическое искусство, насылал на всю округу летейский сон.

Тайна, которую охраняли так рьяно, не могла не вызывать любопытства, и о природе сада болтали разное. Некоторые утверждали, что он засажен ночными растениями, что дают быстрые и сильные яды, применяемые Адомфой, а также иные зловещие и коварные экстракты, используемые колдуном в своей магии. Слухи не были лишены оснований, ибо после того, как разбили сад, при дворе многие умерли от ядов, с другими начали происходить разнообразные несчастья, которые явно насылались колдуном, а еще стали исчезать те, чье присутствие было неугодно колдуну или Адомфе.

Легковерные шептались о совсем уже черных деяниях. Дурная репутация, преследовавшая царя с детства, усугубилась, и теперь ему приписывали еще более отвратительные низости, а Дверулас, который, по всеобщему убеждению, был продан Архидемону матерью-ведьмой еще до рождения, приобрел мрачную славу того, кто погряз в грехе несравнимо глубже других чародеев, и не остановится ни перед чем.

Стряхнув сон и сновидения, которые подарил ему сок черного мака, царь Адомфа очнулся в мертвые застойные часы между заходом луны и рассветом. Тишина во дворце стояла как в склепе, а его обитатели забылись тяжелым сном, вызванным вином, дурманящими веществами и араком. Дворец, сады и столица Лойте спали под тихими звездами безветренных южных небес. Обычно в это время Адомфа и Дверулас навещали обнесенный высокими стенами сад, не опасаясь, что за ними кто-то увяжется.

Адомфа вышел, задержавшись ненадолго, чтобы направить затененный свет черного бронзового фонаря в спальню, смежную с его покоями. Там последние восемь ночей – непривычно долгий срок для Адомфы – спала Тулонея, любимая царская одалиска, но, обнаружив на кровати только смятые шелковые простыни, царь ничуть не смутился. Выходило, что Дверулас его опередил; к тому же чародей не сидел без дела и отправился в сад не с пустыми руками.

Дворец, погруженный в непроницаемую тьму, хранил тайну, как и хотелось царю. Адомфа направился к запертой медной двери в глухой гранитной стене, а приблизившись, издал шипение, похожее на голос кобры. В ответ на этот то нарастающий, то затухающий звук дверь тихо распахнулась внутрь и тихо затворилась, впустив Адомфу.

Тайно засаженный и тайно возделываемый сад был заслонен от небесных сфер металлической крышей и освещался только странным огненным шаром, висевшим в воздухе в самом его центре. Адомфа взирал на него благоговейно, ибо природа и происхождение шара были для него загадкой. Дверулас утверждал, что однажды в безлунную ночь шар восстал из преисподней по его приказу, поддерживался в воздухе дьявольской силой и питался негасимым пламенем тех областей ада, что заставляли фрукты Тасайдона достигать небывалых размеров и придавали им чарующий вкус. Шар излучал яркий алый свет, в котором сад купался, точно в светящемся кровавом мареве. Даже холодными зимними ночами шар излучал алое тепло и, хотя висел в воздухе без всякой поддержки, никогда не падал; под его светом растительность буйствовала, точно в адском саду.

Сказать по правде, земное солнце оказалось бы не в силах взрастить в этом саду что бы то ни было; Дверулас утверждал, что семена садовых растений происходят оттуда же, откуда появился сам шар. Бледные раздвоенные стволы тянулись вверх, будто хотели вырвать себя из земли, разворачивали громадные листья, словно темные ребристые крылья драконов. На дрожащих стеблях толщиной в руку красовались широкие, как подносы, амарантовые цветки. Были и другие странные растения, несходные между собой, как семь преисподних, не имеющие ничего общего, кроме побегов, которые с помощью своей противоестественной некромантии прививал на них Дверулас.

Побеги эти представляли собой части человеческих тел. Безошибочным движением недрогнувшей руки волшебник присоединял их к садовым то ли растениям, то ли живым существам, и привитые побеги прирастали, питаясь живицей, подобной ихору. Это были останки тех, кому выпало несчастье внушить неприязнь или скуку царю и колдуну. Стволы пальм под перистыми пучками листьев были увешаны гроздьями голов мертвых евнухов, напоминавшими огромные черные плоды. Голую безлистную лиану усеивали уши провинившихся гвардейцев. Уродливые кактусы плодоносили женскими грудями и топорщились женскими волосами. Целые торсы и конечности приросли к чудовищным деревьям. На огромных подносах раскрытых цветков трепетали сердца, в середках цветков поменьше открывались и закрывались глаза, окаймленные ресницами. Были и другие прививки, слишком непристойные и отталкивающие, чтобы о них упоминать.

Адомфа шел мимо гибридов, которые начинали шевелиться и шуршать при его приближении. Казалось, головы отвешивают царю легкие поклоны, уши подрагивают, груди трепещут, глаза то расширяются, то сужаются, наблюдая за ним. Адомфа знал, что эти человеческие останки живут расслабленной жизнью растений и способны исполнять только простейшие функции. Когда-то он разглядывал их со странным и болезненным эстетическим наслаждением, их чудовищность и гипернатуральность неудержимо его притягивали. Сейчас царь взирал на них с вялым интересом, предчувствуя тот роковой час, когда сад с его новейшими чудесами перестанет служить убежищем от неодолимой скуки.

В центре огороженного участка, где среди зарослей еще оставалось круглое пустое пространство, Адомфа наткнулся на холмик свежевырытой суглинистой почвы. Рядом, бледная, словно при смерти, распростерлась обнаженная одалиска Тулонея. Возле нее на земле лежали ножи и другие инструменты, флаконы с бальзамами и вязкими смолами, которые Дверулас носил в кожаной сумке. Из разрезов в гладкой коре растения, носящего название дедайм, с напоминающим луковицу, мясистым, бледно-зеленым стволом, чья сердцевина расходилась несколькими похожими на рептилий ветвями, Тулонее на грудь капал желтовато-красный ихор.

Внезапно, словно демон, восставший из подземной берлоги, за суглинистым холмом возник Дверулас. В руках он держал лопату, которой только что закончил копать глубокую могильную яму. Рядом с Адомфой, каковой обладал царственным ростом и обхватом, чародей выглядел усохшим карликом. Облик колдуна наводил на мысль об ужасной древности, как будто пыльные века иссушили его плоть и высосали кровь. Глаза сверкали в глазницах, точно со дна пропасти, впалое лицо почернело, как у трупа, тело скрючилось, словно тысячелетний пустынный кедр. Колдун вечно сутулился, а его худые узловатые руки свисали почти до земли. Адомфа дивился почти демонической силе этих рук; изумлялся тому, как споро Дверулас орудует тяжелой лопатой; как легко, не прибегая к чужой помощи, колдун на спине относит в сад людей, чьи части тел использует в своих опытах. Царь никогда не унижался до того, чтобы помогать Дверуласу; указав на тех, чье исчезновение не вызовет его недовольства, он только наблюдал за причудливыми экспериментами.

– Она мертва? – спросил Адомфа, равнодушно разглядывая роскошные формы Тулонеи.

– Нет, – отвечал Дверулас голосом резким, как скрип ржавых петель в крышке гроба, – но я дал ей сок дедайма, который усыпляет и обездвиживает. Биение ее сердца едва различимо, кровь течет вяло, как этот ихор. Она не проснется, разве только став частью этого сада и разделив его смутное сознание. Я жду ваших указаний. Какую часть… или части?

– У нее были очень ловкие кисти рук, – промолвил Адомфа, словно размышляя вслух. – Сведущие в тонкостях любви, изощренные в любовных утехах. Я хочу, чтобы ты оставил кисти… ничего больше.

Удивительная магическая операция совершилась. Изящные длинные кисти Тулонеи были аккуратно отделены у запястий и тонким швом прикреплены к бледным обрубленным концам двух верхних веток дедайма. Как было заведено у Дверуласа, совершая манипуляции, он использовал смолы адских растений и взывал к силе подземных духов. Словно в мольбе, полурастительные руки тянулись к Адомфе человеческими частями. Царь снова почувствовал интерес к садоводческим опытам Дверуласа; красота и странность привитых растений пробуждали в нем странное волнение. И притом кисти Тулонеи вызывали в нем воспоминания об ушедших ночах, разжигая угасший пыл.

Он совсем забыл о теле наложницы с искалеченными руками, которое лежало рядом. Выведенный из задумчивости внезапным движением Дверуласа, царь обернулся и увидел, что колдун склонился над впавшей в забытье девушкой, которая за время операции ни разу не пошевелилась. Кровь из обрубков запястий собиралась лужами на темной земле. С противоестественной энергичностью, которая была присуща всем его движениям, Дверулас обхватил одалиску своими жилистыми руками и легко поднял в воздух. И хотя вид у него при этом был такой, словно он занят обычной садовой работой, колдун помедлил, прежде чем бросить девушку в яму, где отныне будет ее могила и где под лучами адского шара разлагающееся тело станет питать корни аномального растения, к которому привиты ее кисти. Казалось, Дверуласу не хотелось расставаться со своей роскошной ношей. Адомфа, с любопытством за ним наблюдавший, с особой остротой ощутил зло и порок, которые, подобно непреодолимому зловонию, источало сгорбленное тело и скрюченные руки колдуна.

И хотя царь и сам погряз во всевозможных пороках, он испытал смутное отвращение. Дверулас напомнил ему гадкое насекомое, занятое каким-то омерзительным делом, которое царь как-то раз застиг врасплох. Он вспомнил, как раздавил насекомое камнем… вспомнил, и внезапно его посетило одно из тех смелых озарений, какие обычно побуждали его к столь же внезапным поступкам. Входя в сад, я об этом не думал, сказал царь сам себе, но упустить подобное редкое стечение обстоятельств нельзя. На мгновение Дверулас, сжимая свою тяжелую и обольстительную ношу, повернулся к нему спиной. Схватив железную лопату, царь с воинственным пылом, унаследованным от героических предков-пиратов, обрушил ее на усохший череп колдуна. Карлик, все еще сжимая в руках Тулонею, рухнул в глубокую яму.

Занеся лопату для второго удара, ежели таковой потребуется, царь ждал, но из могилы не доносилось ни звука, ни шороха. Он даже удивился, что так легко сокрушил грозного чародея, в чьих сверхчеловеческих способностях был наполовину уверен; не меньше его удивляло собственное безрассудство. Затем, воодушевленный победой, царь решил, что готов попробовать себя в садовом ремесле, ведь он видел достаточно, чтобы повторить то, что проделывал Дверулас. Голова колдуна станет уникальным и весьма подходящим дополнением к какому-нибудь из растений. Однако, заглянув в яму, он был вынужден отказаться от своих намерений: удар вышел слишком сильным, и в нынешнем своем состоянии голова больше не годилась для экспериментов, ибо прививка требовала некоторой целостности прививаемого органа.

Не без отвращения размышляя о хрупкости чародейских черепов, раздробить которые оказалось не сложнее, чем яйца эму, Адомфа начал засыпать могилу суглинком. Распростертая фигура Дверуласа и скорчившееся под ним тело Тулонеи, равно бесчувственное, вскоре скрылись под мягкими комьями. Царь, в глубине души начинавший бояться Дверуласа, ощутил немалое облегчение, плотно утрамбовав могилу и сровняв ее с окружающей почвой. Он сказал себе, что поступил правильно: в последнее время колдун стал хранителем слишком многих царских секретов; а власть, которой колдун обладал, – была ли она получена от природы или из оккультных сфер, – никогда не могла считаться опорой надежного и долгого царского правления.

II

При дворе и во всем приморском Лойте об исчезновении Дверуласа высказывались самые разные догадки, но до настоящего расследования дело не дошло. Мнения разнились: стоит ли благодарить за спасительное избавление от колдуна Адомфу или демона Тасайдона? Однако вследствие этого происшествия царя острова Сотар и правителя семи преисподних зауважали, как никогда прежде. Только самый грозный из людей или демонов сумел бы расправиться с Дверуласом, который, как утверждали, жил тысячу лет и, не смыкая глаз, без устали творил беззакония и самые черные колдовские дела.

После жестокого убийства Дверуласа смутный ужас, причин которому не находилось, мешал царю посещать, как прежде, тайный сад. С равнодушной улыбкой внимая диким слухам, ходившим при дворе, он с новой страстью погрузился в омут еще более изощренных удовольствий и изуверских развлечений. Впрочем, без особого успеха; любой путь, даже самый извилистый, вел к скрытой бездне скуки. Царь больше не испытывал тяги к извращенным наслаждения и жестокостям, неуемной роскоши и безумной музыке; отворачиваясь от кадильниц с афродизиаками и чужеземных дев с грудями необычных форм, он с тоской вспоминал полуживые-полумертвые цветочные фигуры, которым Дверулас умудрялся придавать волнующие женственные формы.

Однажды глухой ночью, между заходом луны и рассветом, когда дворец и город погрузились в глубокий сон, царь, покинув наложницу, пошел в сад, который отныне был скрыт ото всех, кроме него.

В ответ на шипение кобры, приводившее в действие хитроумный механизм, дверь отворилась перед Адомфой. Внезапно царь узрел, что сад таинственным образом изменился. Изливая кровавый жар, загадочный шар, подвешенный в вышине, ослепительно сиял, словно раздуваемый разгневанными демонами; растения, которые успели изрядно вымахать и покрыться густой листвой, обдувало дыхание обжигающего багрового ада.

Адомфа колебался, раздумывая о природе этих изменений. На ум пришел Дверулас, и с легкой дрожью царь вспомнил чудеса некромантии, которые творил колдун… Но ведь он собственными царственными руками убил и закопал Дверуласа! Жар и сияние шара и чрезмерный рост растений, – несомненно, следствие какого-то не поддающегося контролю природного процесса.

Охваченный любопытством, царь втянул воздух, и в ноздри ему ударили головокружительные ароматы. Свет ослепил его, наполнив глаза странными, невиданными красками; жар летнего солнцестояния в аду обрушился на него. Царю почудилось, что он слышит голоса, поначалу почти неразличимые, но вскоре превратившиеся в нечеткий шепот, наполнивший уши неземной сладостью. Ему чудилось, что среди неподвижной растительности мелькают полуприкрытые конечности танцующих баядерок, но конечности эти не походили на ростки, которые прививал Дверулас.

Не в силах противиться чарам, словно в дурмане, Адомфа вошел в лабиринт, в это истинное порождение ада. Когда царь приблизился, растения отпрянули, расступившись с обеих сторон, чтобы дать ему проход. В своем древесном маскараде они прятали от него под мантией разросшейся листвы человеческие отростки. Но, сомкнувшись за его спиной, они сбросили маскировку, явив слияния куда неестественнее и ужаснее, чем он помнил. Каждое мгновение они меняли форму, словно видения в кошмаре, и Адомфа не был уверен, дерево перед ним или цветок, мужчина или женщина. Листва билась в конвульсиях, мельтешили извивающиеся тела и конечности. Затем неуловимым образом все изменилось, и ему показалось, что растения больше не врастают корнями в землю, а перемещаются на причудливых ногах, пляшут вокруг него, словно танцоры на безумном празднестве.

Тени, которые были одновременно растениями и людьми, кружились и кружились вокруг Адомфы, пока в голове у него не закружился такой же хоровод. Он слышал шум деревьев, которые раскачивает ураганный ветер, ропот мириад знакомых голосов, что звали его по имени, проклинали и умоляли, насмехались и увещевали: воины, советники, рабы, куртизанки, кастраты и наложницы. И над всем этим зловещий багровый шар сиял еще ярче, а жар становился все невыносимее. Как будто все живое в саду восстало, завертелось и вспыхнуло, устремившись к адской кульминации.

Царь Адомфа совершенно забыл о Дверуласе и его черной магии. Его распалял восставший из ада шар, и царь как будто разделял экстаз и танец смутных фигур, что вращались вокруг. Безумный ихор вскипал в его крови; он воображал удовольствия, которых никогда не испытывал и о которых не подозревал, – удовольствия, недоступные смертному.

Затем посреди этой фантасмагории раздался голос, скрежещущий, словно ржавая петля в крышке саркофага. Слов Адомфа не расслышал, но, вероятно, то было заклинание тишины, ибо сад мигом погрузился в молчание. Царь оцепенел, ибо голос принадлежал колдуну Дверуласу! Адомфа дико озирался, ошеломленный, сбитый с толку, а вокруг неподвижно возвышались растения с пышной листвой. Прямо пред ним рос куст, в котором царь с трудом узнал дедайм; ствол-луковицу и длинные ветви покрывала грива темных, похожих на волосы нитей.

Медленно и осторожно две верхние ветви опустились, и их концы оказались перед лицом Адомфы. Из листвы возникли изящные кисти Туломеи и принялись гладить его щеки с ловкостью и пылом, которых он не забыл. В то же мгновение из широкой и плоской верхушки дедайма, покрытой густой порослью волос, словно из сгорбленных плеч, появилась маленькая усохшая голова Дверуласа…

В невыразимом ужасе взирая на раздавленный череп, покрытый запекшейся кровью, на черные высохшие черты, на глаза, что светились в глубоких впадинах, словно раздуваемые демонами угли, Адомфа почувствовал, что на него со всех сторон напирает толпа. В саду безумных слияний и колдовских превращений больше не было деревьев. В раскаленном воздухе перед ним проплывали лица, которые царь слишком хорошо знал, и эти лица искажала злобная ярость и неутолимая жажда мести. По иронии судьбы, которую оценил бы только Дверулас, нежные пальцы Туломеи продолжали ласкать лицо царя, пока бесчисленные руки разрывали в клочья его одежду и раздирали ногтями его плоть.