О, как сладка загробная любовь

Меж мертвых, что не знают больше горя,

Как терпкое вино, она их ледяную будит кровь

В Наате, далеко за темным морем.

Многие и многие земли объехал Ядар, принц кочевого народа из полупустынного края, именуемого Зирой, ведомый путеводной нитью, которая часто была эфемернее разорванной паутинки. Вот уже тринадцать лун кряду искал он Далили, свою нареченную, которую работорговцы Ша-Карага, стремительные и коварные, словно пустынные стервятники, похитили с племенного стойбища вместе с девятью другими девушками, пока Ядар со своими людьми охотился на черных зиранских газелей. Страшным было горе Ядара, но еще страшней был его гнев, когда вечером он вернулся к разоренным шатрам. И дал он нерушимый обет найти Далили, на невольничьем ли рынке, в публичном ли доме или в гареме, живую или мертвую, хоть завтра, хоть множество безрадостных лет спустя.

Следы каравана работорговцев вели в направлении железных ворот Ша-Карага, лежавшего во многих лигах к западу. Из-за подобных набегов кочевники давно уже враждовали с обитателями этого печально известного торгового города, где главным товаром были женщины. Зная, что взять высокие стены Ша-Карага приступом ему с небольшой ватагой товарищей не под силу, Ядар переоделся торговцем коврами и в сопровождении четверых своих соплеменников в таких же одеяниях, нагрузив на верблюдов скудное достояние своего племени под видом товаров, появился перед запертыми воротами города, где стражники без лишних вопросов пропустили его внутрь. Там, прислушиваясь к базарным толкам, он узнал, что разбойники не стали задерживаться в Ша-Караге, а, сбыв большую часть пленниц местным торговцам, без промедления отправились дальше, к великим империям на закате, взяв с собой Далили и еще нескольких самых пригожих невольниц. Поговаривали, что работорговцы надеялись продать Далили какому-нибудь богатому царю или императору, который согласится щедро заплатить за редкостную первобытную красоту туземной принцессы.

Многотрудным и полным опасностей было путешествие, в которое пустились Ядар и его спутники. Все в том же обличье торговцев коврами они присоединились к каравану, который уходил тем же маршрутом, по которому направились работорговцы. Так странствовали они от царства к царству по зыбкому следу и порой сбивались с пути, поверив ложным слухам.

В Тинарате, прослышав о том, что царь не так давно приобрел новую невольницу дивной прелести из кочевого племени, они под покровом ненастной ночи проникли в дворцовый гарем, перебив грифоноподобных чудовищ, что стерегли балконы, и преодолев чудовищные ловушки, что поджидали незваных гостей в коридорах дворца. Они отыскали девушку, которая оказалась не Далили, но другой соплеменницей Ядара, тоже похищенной со стойбища, и посреди переполоха во дворце забрали ее с собой в ненастную ночь. О судьбе Далили ей было известно немногое, ибо работорговцы увезли принцессу из Тинарата в Зуль-Бха-Саир, поскольку царь Тинарата отказался платить за красивую невольницу неслыханную цену, которую заломили работорговцы.

Теперь, когда они уже отъехали на безопасное расстояние от границ Тинарата, Ядар отослал девушку обратно в Зиру в сопровождении одного из своих соплеменников, а сам двинулся с остальными дальше, и все они едва не сложили головы в дюнах безводной пустыни между Тинаратом и Зуль-Бха-Саиром. А в Зуль-Бха-Саире Ядар узнал, что работорговцы предложили Далили царю, но тот, не любитель смуглой красоты кочевниц, отказался ее покупать, и тогда принцесса и ее поработители поехали куда-то на север. Однако не успели кочевники пуститься за ними в погоню, как спутников Ядара одного за другим стремительно скосила странная лихорадка, и тела их, в соответствии с местными обычаями, забрали жрецы обитавшего в храме громадного упыря, которому поклонялись жители города. Так и вышло, что в дальнейший путь Ядар пустился один и после долгих скитаний добрался до Орота, порта на западном побережье Ксилака.

Здесь он впервые за несколько месяцев услышал сплетни, которые могли иметь отношение к Далили, ибо жители Орота до сих пор судачили об отплытии богатой галеры с чужеземной девушкой невиданной красы, которую император Ксилака купил и отправил в дар правителю далекого южного царства Йорос в честь заключения союза между двумя этими царствами.

Ядар, который почти уже отчаялся, вновь обрел надежду найти возлюбленную, ибо, судя по тому, как описывали невольницу люди, это была не кто иная, как его Далили. От драгоценных ковров его племени, которые Ядар возил с собой на продажу, давным-давно ничего не осталось, но, сбыв с рук верблюдов, он выручил за них достаточную сумму для того, чтобы оплатить место на судне, отплывавшем в Йорос.

Это была маленькая торговая галера, груженная зерном и винами; ходила она вдоль извилистого западного побережья Зотики и никогда не отваживалась выйти в открытое море. Погожим летним днем мореплаватели покинули порт и пустились в плавание, которое по всем признакам обещало быть спокойным и безмятежным. Но на третий день с низких берегов, вдоль которых они шли, вдруг задул бешеный ветер, море и небеса омрачились, и на корабль опустилась мгла, непроницаемая, как густооблачная ночь. Паруса и весла были бессильны против натиска стихии, и волны, подхватив суденышко, в слепой злобе понесли его в морскую даль.

Два дня спустя яростный ветер улегся и вскоре превратился в смутный шепот, а небеса очистились, явив ясный лазурный свод от одного края горизонта до другого. Но нигде не видать было суши, и тишину нарушал лишь шум волн, все еще ревевших и бурливших, несмотря на безветрие, и катившихся на запад таким стремительным и сильным потоком, что галера не могла ему противостоять. И это странное течение неодолимо, точно ураган, уносило их.

Ядар, который был единственным пассажиром, немало тому изумился; поразили его и бледные от ужаса лица капитана и команды галеры. И, вновь взглянув на море, заметил он необыкновенное потемнение вод, оттенок которых с каждым мгновением все более походил на цвет запекшейся крови и все более мешался с чернотой, хотя солнце над головой ярко сияло, не заслоняемое ни одним облачком. Поэтому Ядар решил все разузнать у капитана, седобородого уроженца Йороса по имени Агор, который бороздил океанские просторы вот уже сорок лет; и капитан отвечал ему, обильно пересыпая свои слова морскими ругательствами:

– Я предчувствовал это, когда шторм понес нас на запад: мы стали пленниками грозного океанского течения, которое мореплаватели именуют Черной Рекой. Все сильнее и быстрее поток стремится на закат, пока наконец не низвергнется с края мира. Теперь между нами и этой последней гранью стоит только зловещая земля Наата, которую называют еще островом Некромантов. Я не знаю, какая участь страшнее: быть выброшенным на треклятый остров или низвергнуться в никуда вместе с водой, падающей с края земли. Ни оттуда, ни оттуда живому человеку нет пути назад. И никто никогда не покидал острова Наат, кроме злых колдунов, населяющих его, и мертвых, которых они воскрешают и над которыми властвуют посредством своих гнусных чар. На волшебных кораблях, которые могут противостоять течению Черной Реки, колдуны путешествуют куда хотят; а мертвые, находящиеся под их чарами, в течение многих дней и ночей без устали плывут всюду, куда бы ни послали их с поручениями гнусные хозяева.

Ядар, никогда не слыхавший о колдунах и некромантии, отнесся к словам капитана с некоторым недоверием. Однако темнеющие воды все яростнее и стремительнее неслись к горизонту, словно текли по какому-то подводному склону, который становился все круче, уходя к последнему краю, и почти не оставалось уже надежды на то, что галера сможет вернуться к прежнему курсу на юг. И сильнее всего терзала Ядара мысль о том, что ему не суждено достичь Йороса, где он мечтал отыскать прекрасную Далили.

Весь день суденышко неслось без остановки, увлекаемое темными морскими водами, под безветренными и безоблачными небесами. Свет дня сменился оранжевым закатом, за которым последовала ночь; и небо озарилось огромными немигающими звездами, которые в свой черед погасли с безмолвным наступлением янтарного рассвета. Но течение по-прежнему не замедлялось, и в бескрайнем просторе вокруг галеры по-прежнему не видать было ни земли, ни облачка.

Ядар почти не разговаривал с Агором и командой после того, как спросил у них, почему вода так потемнела, чего никто из мореходов не понимал. Им овладело отчаяние, но, стоя на палубе, он смотрел на небо и волны с настороженностью, порожденной его кочевой жизнью. Чуть за полдень он разглядел вдалеке странное судно с похоронными пурпурными парусами, которое плыло к востоку против могущественного течения. При виде этого он вскрикнул от изумления и позвал капитана, и тот, бормоча сквозь зубы страшные ругательства, сказал ему, что это корабль некромантов Наата, чья пагубная магия могущественней течения Черной Реки.

Вскоре пурпурные паруса скрылись из виду, но чуть погодя Ядар различил в воде какие-то предметы, похожие на человеческие головы, которые покачивались на высоких волнах с подветренной стороны от галеры, словно без усилий плыли следом за кораблем некромантов к берегам Зотики. Понимая, что ни один смертный на земле не может так плавать, и припоминая, что Агор сказал о мертвых пловцах с Наата, Ядар ощутил трепет, какой охватывает любого храбреца при виде вещей сверхъестественных. Никому говорить о том, что видел, он не стал, а товарищи его, должно быть, плывущих голов не заметили.

Галера меж тем все шла и шла вперед, но гребцы праздно сидели на веслах; и капитан безучастно стоял у бесполезного кормила.

С приближением ночи, когда солнце начало клониться над бурным, черным как смоль океаном, на западе как будто заклубилась огромная гряда грозовых облаков. Длинная и поначалу висевшая низко над горизонтом, она стремительно вздымалась своими громадными верхушками и зубчатыми башнями к небесам. Все выше и выше делалась она, наводя на мысль о том, что за ней могут таиться груды острых скал или грозных мрачных рифов, но форма ее не менялась, как меняются облака, и Ядар, пристально за ней наблюдавший, наконец догадался, что там, вдали, в длинных лучах заходящего солнца, вздымается из морских вод остров. От него веяло леденящим душу злом, и недобрая тень ложилась на и без того мрачные воды, словно на них опустилась преждевременная ночь; и пенные гребешки волн, игравших на подводных рифах, в этой тени казались белыми, точно оскаленные зубы смерти. И испуганные пронзительные крики спутников Ядара лишь подтвердили его догадку, что перед ними ужасный остров Наат.

Течение страшно ускорилось, бушуя, и стремительно понеслось на ощеренное утесами побережье, и голоса мореходов, громко молившихся своим богам, заглушил рев безжалостного прибоя. Ядар, стоя на носу галеры, возносил немую молитву сумрачному кровожадному божеству своего племени; а глаза его, точно глаза поморника, следили за надвигающимися очертаниями острова, замечая и наводящие ужас бесплодные скалы, и поросшие темным лесом пятачки меж утесов, и яростные белые буруны у неприветливого берега. Дальше, за ними, на величественных меловых холмах, там и сям украдкой проглядывали меж кипарисов, чьи траурные кроны чернели во мгле, бледные крыши домов.

Казалось, остров окутывала зловещая завеса, предвещавшая беду, и сердце Ядара упало, как свинцовое грузило уходит ко дну темной морской пучины. Когда галеру подтащило ближе к острову, Ядар как будто смутно различил на пляже людей, мелькнувших в просветах между волнами и вновь скрывшихся за пеной и солеными брызгами. Прежде чем он увидел их во второй раз, галеру с оглушительным грохотом и скрежетом швырнуло на риф, скрытый под стремительно несущимися волнами. Камни пропороли нос и днище, и, поднятое с рифов следующим валом, суденышко молниеносно заполнилось водой и затонуло. Из всех, кто покинул берега Орота, один лишь Ядар успел выпрыгнуть за борт, прежде чем галера погрузилась в воду, но, будучи не слишком искусным пловцом, он быстро ослабел и пошел ко дну, увлекаемый водоворотами этого жестокого моря.

Он лишился чувств, и в мозгу его навеки утраченным прошлогодним солнцем ослепительно сверкнул образ Далили, а вместе с ним яркой фантасмагорией промелькнула череда счастливых дней, закончившихся, когда он потерял ее. Видения померкли, и с отчаянным усилием Ядар очнулся, ощущая горечь морской воды во рту, ее неумолчный шум в ушах и ее стремительную темноту повсюду вокруг. И, немного придя в себя, он различил какую-то фигуру, что плыла рядом, и руки, что поддерживали его над водой.

Он запрокинул голову и как сквозь пелену увидел бледную шею, повернутое прочь лицо своего спасителя и длинные черные волосы, покачивающиеся на волнах. Коснувшись тела, он понял, что это женщина. И хотя и ошеломленный ударами волн, он смутно ощутил что-то знакомое и подумал, что где-то, когда-то очень давно, в прежней жизни, он встречал женщину с такими же черными волосами и с такой же линией щеки. Силясь вспомнить, он еще раз дотронулся до женщины и поразился странной холодности ее обнаженной кожи, но быстро забыл о своем изумлении, сражаясь с яростными волнами, которые, без сомнения, захлестнули бы его, если бы не бесстрашная пловчиха, которая его поддерживала.

Поистине сверхъестественными были сила и искусство этой женщины, ибо она с легкостью скользила по бурным волнам, которые то вздымались, то вновь опадали. Ядар, покоившийся на ее руке, словно в колыбели, с вершины вала увидел приближающееся побережье; и казалось, что ни одному пловцу, сколь угодно искусному, не под силу живым выбраться на каменистый берег сквозь эти бешеные буруны. Наконец обоих с головокружительной скоростью подбросило кверху, как будто прибой намеревался швырнуть их о самый высокий утес; но вдруг, точно укрощенная каким-то неведомым заклятием, волна медленно и лениво опала и откатилась назад, и Ядар со своей спасительницей, совершенно целые и невредимые, остались лежать на камнях.

Ни слова не говоря и даже не обернувшись, женщина поднялась на ноги и, знаком приказав Ядару следовать за ней, зашагала прочь в мертвенных синих сумерках, опустившихся на Наат. Ядар встал, двинулся за женщиной и тут услыхал странное зловещее песнопение, заглушавшее рев яростных волн, и увидел невдалеке странный костер из плавника. Женщина шла прямо на свет и голоса, целеустремленно, точно сомнамбула, и Ядар, чьи глаза уже привыкли к неверным сумеркам, увидел, что огонь пылает у входа в полузатопленную расселину между утесами, подступавшими к берегу, а за костром, словно высокие зловещие тени, темнеют силуэты поющих.

Из глубин его памяти всплыли слова капитана галеры о некромантах Наата и их чудовищных злодействах, а вместе с воспоминаниями нахлынули и дурные предчувствия. Даже самый звук этого мрачного песнопения, пусть и на незнакомом языке, казалось, леденил кровь в жилах и сковывал сердце могильным холодом. И хотя Ядар почти совсем ничего не смыслил в подобных вещах, ему почудилось, что слова эти обладают магическим весом и силой.

Выступив вперед, женщина низко, точно рабыня, склонилась перед поющими и покорно застыла. Люди, которых было трое, не прерываясь, продолжали творить заклятие, как будто не замечали присутствия Ядара, уже шагнувшего в круг света. Костлявые, как изголодавшиеся цапли, огромного роста, они походили друг на друга как братья; лица их были угловатыми, с темными провалами щек, а запавшие глаза можно было заметить лишь по красным искрам отраженного в их глубине пламени. И когда они пели, взгляды их точно устремлялись вдаль, к чернеющему морю и тому, что было скрыто сумраком и расстоянием. И Ядар, приблизившись к ним, мгновенно ощутил тошнотворный ужас и отвращение, как будто очутился в склепе, где торжествует всепоглощающее разложение.

Пламя взметнулось ввысь, извивающиеся языки его напоминали синих и зеленых змей, сплетающихся с желтыми змеями. И когда яркий свет заиграл на лице и грудях женщины, что спасла Ядара от смертоносных вод Черной Реки, он, впервые отчетливо разглядев ее, понял, отчего в его мозгу зашевелились смутные воспоминания, ибо то была не кто иная, как его потерянная любовь, Далили!

Позабыв и о мрачных колдунах, и о скверной славе острова, куда волны вынесли его, Ядар бросился обнять любимую, в исступленном порыве выкрикивая ее имя. Но она не ответила ему и на его объятие отозвалась лишь легким трепетом. И Ядар, жестоко ошеломленный и напуганный, ощутил мертвящий холод ее тела, сковавший его пальцы и проникший даже сквозь одежду. Смертельно бледны и безжизненны были уста, которые он целовал, и видно было, что дыхание не пробивается сквозь сомкнутые губы и не вздымает грудь, прижатую к его груди. В прекрасных, широко распахнутых глазах, устремленных на Ядара, он видел лишь пустоту забытья и бледную тень узнавания, словно у спящего, когда, на миг проснувшись, он вновь стремительно ускользает обратно в пучину сна.

– Ты ли это, о Далили? – спросил Ядар.

И она отвечала сонно, невнятно и безучастно:

– Да, я Далили.

Ядару, озадаченному этой тайной, иззябшему, измученному и истосковавшемуся, показалось, будто голос ее доносится из страны более далекой, чем весь тот утомительный путь, что ему пришлось проделать по всей Зотике в поисках своей нареченной. Страшась осознать перемену, произошедшую с ней, он нежно промолвил:

– Ты же знаешь меня, Далили, ибо я возлюбленный твой, принц Ядар, кто прошел за тобой полмира и переплыл ради тебя безбрежное море.

И она отвечала, точно опоенная зельем, бездумным эхом повторяя его слова:

– Я же знаю тебя.

Но Ядара не утешил ее ответ; и волнения его не успокоило странное эхо его собственных слов, которым она откликалась на все его ласковые речи и расспросы.

Он не услышал, что трое поющих прекратили свое колдовство; он позабыл даже о самом их присутствии. Крепко прижав любимую к своей груди, он стоял неподвижно, когда они подошли к нему и один из них стиснул его локоть. Незнакомец окликнул Ядара по имени и обратился к нему, хотя и несколько неуклюже, на языке, на котором говорили во многих уголках Зотики, со словами:

– Мы приветствуем тебя на острове Наат, откуда ни одному живущему нет пути обратно.

Ядар, исполнившись страшных подозрений, набросился на незнакомца с вопросами:

– Что вы за создания? Как моя Далили очутилась здесь? Что вы с ней сотворили?

– Я Вакарн, некромант, – был мгновенный ответ, – а эти двое – мои сыновья, Вокал и Ульдулла, они тоже некроманты. Мы живем в доме за скалами, и нам прислуживают утопленники, которых мы своим колдовством вызываем из морских пучин, вдыхая в них зримость жизни. Среди них и эта девушка, Далили, вместе с командой корабля, на котором она плыла из Орота. Как и твою галеру, их корабль унесло далеко в море, и его тоже подхватила Черная Река и выбросила на рифы Наата. Мы с сыновьями, произнеся могущественное заклятие, не требующее ни магических кругов, ни пентаграмм, призвали к себе всех, кого поглотило ненасытное море, как сейчас призвали команду другого судна, из которой лишь ты один был спасен мертвой Далили, с определенной целью.

Вакарн умолк и застыл, внимательно вглядываясь в синюю мглу, и Ядар услыхал за спиной медленные шаги по прибрежной гальке, которые приближались от линии прибоя. Обернувшись, он увидел, как из пурпурных сумерек показался старый капитан галеры, на которой он, Ядар, против воли прибыл в Наат, а за капитаном вереницей тянулись гребцы и матросы. Ступая словно лунатики, они приблизились к костру, и морская вода градом катилась с одежды их и волос, выливалась из их ртов. Некоторые были черны от синяков, другие спотыкались или едва тащились на перебитых о подводные скалы ногах, и на лицах их лежала жуткая печать жребия тех, кому суждено было найти свою кончину на дне моря.

Чопорно, как роботы, по очереди кланялись они Вакарну и его сыновьям, признавая над собой власть тех, кто вызвал их из глубин смерти. Остекленевшие глаза их не узнавали Ядара и словно не видели ничего вокруг, а речь казалась тупыми заученными ответами на несколько непонятных слов, с которыми к ним обращались некроманты.

Ядару почудилось, что и он тоже один из этих утопленников, объятый темным, глухим, полубессознательным сном. Но он все равно зашагал рядом с Далили впереди остальных мертвецов, следуя за колдунами сквозь мрачное ущелье, которое, петляя, поднималось к гористой области Наата. Он шагал за ними послушно и безропотно, однако в сердце его не было радости оттого, что он отыскал наконец свою возлюбленную; а любовь мешалась со смертельным отчаянием.

Вакарн головней, вынутой из костра, освещал их путь, и в слабом ее мерцании Ядар смутно различал черные скалистые обрывы по крутым склонам ущелья и карликовые сосны, что кровожадно тянули к ним корявые ветви с высоких уступов, точно хотели навести на путников порчу. Вскоре над яростно бушующим морем восстала распухшая луна, красная, как сукровица, и, прежде чем диск ее мертвенно побледнел, они вышли из ущелья на каменистую пустошь, где стоял дом некромантов.

Длинный и приземистый, дом этот был построен из темного гранита, и крылья его утопали в листве густых кипарисов. За домом высился утес, а над ним в лунном свете мрачно темнели горные склоны и острые хребты, уходящие вдаль к гористому центру Наата.

Ядару показалось, будто особняк этот опустошен смертью, ибо в воротах и окнах не было ни огонька, а тишина, стоявшая в его стенах, могла соперничать с безмолвием темного неба. Но, ступив на порог, Вакарн произнес какое-то слово, эхом прокатившееся по залам и коридорам, и, словно в ответ, повсюду внезапно вспыхнули лампы, заполняя дом своими чудовищными желтыми глазами, а в воротах, подобные почтительным теням, появились люди. Но лица этих людей заливала могильная бледность, а некоторые были тронуты зелеными пятнами тления или изъедены червями…

Уже позднее в главном зале дома Ядара пригласили к столу, за которым обыкновенно в одиночестве трапезничали Вакарн, Вокал и Ульдулла. Стол стоял на помосте из гигантских плит, а внизу, в главном зале, за другими столами собрались мертвые числом около сорока; была среди них и Далили, ни разу за все время даже не взглянувшая на Ядара. Хотя и удрученный до глубины души, он намеревался присоединиться к любимой, не желая больше расставаться с ней, но им вдруг овладело полное бессилие, словно какие-то безмолвные чары опутали его члены, и он не мог больше двигаться по собственной воле и должен был во всем подчиняться воле Вакарна.

Понуро сидел он рядом с угрюмыми неразговорчивыми хозяевами, которые, привыкнув все время жить с бессловесными мертвецами, переняли изрядную часть их манер. И еще яснее, чем прежде, увидел Ядар, насколько эти трое похожи друг на друга: они казались скорее родными братьями, нежели родителем и сыновьями; и все словно бы не имели возраста и не были ни молодыми и ни старыми. Вакарна от сыновей Ядар отличал лишь по тому, что одежды у того были чуть темнее, а плечи и лоб чуть шире; а Вокал если чем и отличался от Ульдуллы, то лишь чуть более пронзительным голосом и чуть более запавшими щеками. И все отчетливей и отчетливей ощущал Ядар странное зло, исходившее от всех троих, властное и отвратительное, точно тайное дыхание смерти.

В сковавшем его оцепенении он почти не удивлялся тому, как проходил этот странный ужин: яства подавала на стол какая-то неощутимая сила, кубки наполнялись винами будто бы сами собой, а присутствие невидимых слуг выдавал лишь еле слышный шелест неверных шагов да мимолетный легкий холодок.

Мертвые за своими столами принялись за еду, безмолвно и чопорно. Некроманты же пока не притрагивались к пище, словно кого-то или чего-то ожидая, и Вакарн пояснил принцу:

– Мы ждем к ужину еще кое-кого.

И тут Ядар впервые заметил, что подле кресла Вакарна стоит еще одно пустующее кресло.

Вскоре из-за дверей стремительными шагами вышел обнаженный мужчина, невообразимо мускулистый и огромного роста, смуглый до черноты. Облик его был свиреп и дик, глаза расширились, точно в ярости или в ужасе, на мясистых фиолетовых губах застыли хлопья пены. Позади, угрожающе вскинув тяжелые ржавые ятаганы, шли двое покойников, как стражники, стерегущие заключенного.

– Этот человек – людоед, – сказал Вакарн. – Наши слуги поймали его в лесу за горами, населенными такими же дикарями. – Затем с мрачной иронией в голосе он добавил: – Только сильным и отважным доводится заживо оказаться в этом доме и дозволяется вкусить пищу вместе со мною и моими сыновьями за нашим столом… Не случайно, о принц Ядар, ты один из всех, кто отплыл на торговой галере из Орота, удостоился такой чести. Смотри же внимательно на то, что сейчас произойдет.

Великан замялся на пороге, словно обитатели дома страшили его больше, нежели оружие стражей. По сигналу Вакарна один мертвец ржавым лезвием рассек людоеду левое плечо, кровь хлынула ручьем из глубокой раны, и после такого намека тот невольно сделал шаг вперед. Конвульсивно содрогаясь, точно испуганное животное, он отчаянно озирался в поисках пути для побега и только после второго намека поднялся на помост и подошел к столу некромантов. От нескольких глухих слов Вакарна людоед, все еще дрожа, опустился в кресло рядом с хозяином, напротив Ядара. За ним с занесенными ятаганами застыли наводящие ужас стражи, выглядевшие так, будто умерли не менее двух недель назад.

– Остался еще один гость, – промолвил Вакарн. – И гость этот предпочитает ужинать, когда все остальные уже поужинали. Он подойдет позднее, не будем его дожидаться.

Без дальнейших церемоний некромант принялся за еду, и Ядар, хотя и без особого аппетита, последовал его примеру. Принц едва ощущал вкус яств, наваленных на его тарелку, и вряд ли ответил бы, кислым или сладким было вино, которое он пил. Мысли его метались между Далили и странностью и ужасом собственного положения. Слова Вакарна, присутствие людоеда, причина его собственного присутствия за этим столом были для него не ясны, и он чувствовал за всем этим какую-то мрачную тайну. Между тем больше свободных мест за столом не было, и слова некроманта о том, что должен подойти еще один гость, озадачивали Ядара. Пока он ел и пил, его чувства странным образом обострились, и он стал замечать какие-то потусторонние тени, скользившие между светильниками, и слышать холодный свистящий шепот, от которого кровь у него стыла в жилах. А из заполненного зала на него повеяло разом всеми запахами, что сопровождают смерть от часа ее прихода до окончательного истлевания.

Вакарн с сыновьями набросились на еду с невозмутимостью людей, давно привычных к такой обстановке. Каннибал же, чей страх был написан у него на лице и явственно читался в каждом жесте, едва притронулся к стоявшему перед ним угощению, да и то после уговоров Вакарна, которого, похоже, очень заботило отсутствие у гостя аппетита. Из ран на плечах дикаря по груди двумя обильными потоками непрерывно стекала кровь, звонкими каплями падая на каменные плиты. Однако он был так напуган, что, похоже, даже не замечал этого.

Наконец по настоянию Вакарна, который говорил с людоедом на его родном наречии, тот сделал глоток вина из кубка. Вино это отличалось от поданного всем остальным и было темно-фиолетового цвета, как цветки белладонны, в то время как в других кубках вино было красным, как маковые лепестки. Едва дикарь пригубил свой кубок, как тут же откинулся на спинку кресла, точно разбитый параличом. Скрюченные пальцы его по-прежнему сжимали кубок, из которого на пол лились остатки вина; ни движение, ни легкая дрожь не шевелили его члены, но глаза были широко открыты, и в них еще теплилось сознание.

Страшное подозрение охватило Ядара; угощение некромантов встало у него поперек горла. Да и хозяева озадачили его: они тоже прекратили есть, развернулись в своих креслах и вперились взглядами в пятачок пола за спиной Ядара, между столом и внутренней стеной зала. Ядар, приподнявшись в кресле, оглянулся и заметил в одной плите пола маленькое отверстие. Выглядело оно так, будто в нем обитало какое-то небольшое животное, но Ядар не мог представить, что за зверь способен вырыть себе нору в гранитной плите.

Громко и отчетливо, точно желая вызвать кого-то, Вакарн выкрикнул одно-единственное слово:

– Эсрит!

Вскоре в глубине норы сверкнули две крохотные искорки, и оттуда вынырнуло существо, видом и размером напоминавшее ласку, только длиннее и тоньше. Создание это было покрыто ржаво-черным мехом, лапы его походили на крошечные безволосые ручки, а горящие желтым пламенем глазки, казалось, вмещали всю гибельную мудрость и злобу демона. Быстро-быстро, извиваясь, точно мохнатая змея, чудище юркнуло под кресло, на котором сидел людоед, и принялось жадно лакать кровь из лужи, стекавшей на пол из ран.

Сердце Ядара сжалось от ужаса, когда жуткое существо запрыгнуло на колени дикаря, а оттуда перебралось на левое плечо, в котором зияла самая глубокая рана. Приникнув к еще кровоточащему разрезу, оно принялось жадно сосать. Кровь перестала струиться по телу великана; он в своем кресле не шевелился, но глаза его расширялись, расширялись, медленно, с ужасным выражением, пока совсем не вылезли из орбит, так что радужки превратились в островки посреди смертельной белизны, а губы слегка приоткрылись, обнажая крепкие и острые, как у акулы, зубы.

Некроманты продолжали есть, не сводя внимательных глаз с маленького кровожадного чудовища, и тогда принц понял, что это и есть тот самый гость, которого Вакарн ожидал к ужину. Ядар не знал, было ли это существо обыкновенной лаской или же фамильяром колдуна, но гнев наполнил его сердце вслед за ужасом перед бесславной участью каннибала, и, выхватив свой верный меч, который сопровождал его во всех путешествиях, он вскочил и хотел было убить чудовище. Но Вакарн проворно начертал указательным пальцем в воздухе какой-то диковинный знак, и рука принца повисла на полпути, а пальцы стали слабыми, как у младенца, и меч выскользнул из них, глухо звякнув о пол. Затем, повинуясь безмолвной воле Вакарна, Ядар вернулся на свое место за столом.

Казалось, жажда похожего на ласку существа была неутолима, ибо оно все сосало и сосало кровь дикаря. Могучие мускулы великана прямо на глазах странно съеживались, под сморщенными складками кожи прорисовались кости и туго натянутые жилы. Лицо его напоминало маску смерти, члены ссохлись, как у мумии, а существо, присосавшееся к нему, увеличилось в размере не больше, чем раздувается живот у горностая, напившегося крови домашней курицы.

По этому признаку Ядар понял, что существо и впрямь демон и, несомненно, фамильяр Вакарна. Охваченный ужасом, юноша смотрел, пока насытившееся чудовище не отвалилось наконец от костей людоеда, обтянутых иссохшей кожей, и не убежало, скользя и извиваясь, в нору в плите пола.

Странной была жизнь, которую Ядару приходилось теперь вести в доме некромантов. Вечно скованный темной рабской покорностью, одолевшей его во время того самого первого ужина, он двигался как человек, не очнувшийся полностью от сонного оцепенения. Казалось, что и его волей каким-то образом управляли повелители живых мертвецов. Но еще крепче держала его магия любви к Далили, хотя любовь теперь обернулась проклятьем отчаяния.

Он ел с некромантами за одним столом и спал в покоях, примыкавших к покоям Вакарна; в спальне его не было ни запоров, ни решеток, которые могли бы помешать ему уйти. Он смутно предвидел участь, которая была ему уготована, поскольку Вакарн если и заговаривал с ним, то исключительно с мрачной иронией, напоминая о судьбе людоеда и о кровожадности своего похожего на ласку фамильяра по имени Эсрит. Ядар узнал, что Эсрит служил Вакарну на определенных условиях, каждое полнолуние получая в награду кровь живого человека, избранного за необыкновенную силу и мужество. И Ядар прекрасно понимал, что, если только не случится чуда и его не спасет колдовство более могущественное, нежели чары некромантов, жить ему осталось не более одной луны. Ибо во всем доме, за исключением его хозяев и его самого, не было ни одной души, которая не прошла бы уже сквозь горькие врата смерти, став тем самым непригодной для Эсрита.

Одиночество царило в доме, стоявшем далеко на отшибе. По берегам Наата жили и другие некроманты, которым прислуживали главным образом утопленники, но с хозяевами Ядара они общались нечасто. А за пустынными горными хребтами, разделявшими остров, обитали только дикие племена антропофагов, беспрестанно воевавших друг с другом в темных сосновых и кипарисовых лесах, но до смерти боявшихся некромантов с их чарами.

Мертвые тем временем жили в похожих на катакомбы пещерах, где ночами лежали в своих каменных гробах, а днем, вновь и вновь воскресая, выходили наружу, дабы служить своим повелителям. Одни возделывали каменистые сады на укрытом от морских ветров склоне, другие пасли черных коз и коров, третьих отправляли нырять за драгоценными жемчужинами в глубины моря, так жадно лизавшего бесплодные атоллы и скалившиеся гранитными зубами берега, что ни один смертный не дерзнул бы потревожить его пучины. За время своей жизни, длившейся много дольше жизни обычного смертного, Вакарн собрал у себя в хранилище великое множество таких жемчужин. Иногда он или один из его сыновей на корабле, который мог противостоять Черной Реке, с командой из нескольких мертвецов отправлялись к берегам Зотики, чтобы продать жемчуг и купить что-то такое, чего их магия не могла произвести в Наате.

Странно было Ядару встречать товарищей по путешествию, которые расхаживали среди трупов, не узнавая его совсем или приветствуя лишь бессмысленным эхом его собственного приветствия. Но мучительнее всего, хотя и всегда со странной примесью смутной горькой сладости, было видеть Далили и говорить с ней, тщетно стараясь возродить угасшую страстную любовь в душе, безвозвратно погрузившейся в бездны забвения и не нашедшей оттуда возврата. И с вечной безутешной тоской он как будто искал ее ощупью в пучине ужаснее, чем темный поток, чьи воды вечно катились к берегам острова Некромантов.

Далили, с детства обожавшая плавать в обмелевших озерах родной Зиры, тоже была в числе тех, кого заставляли нырять за жемчугом. Нередко Ядар сопровождал ее на берег, ждал там ее возвращения из бушующих волн, и время от времени его охватывало желание броситься за ней следом и в бурных водах найти, если это возможно, упокоение. И он бы непременно так и поступил, но зловещая неясность его положения и оплетавшие его серые путы колдовства лишали принца прежней силы и решительности.

Ночь за ночью луна над скалистым островом таяла, превращаясь сперва в массивную косу, а затем и в тонкий ятаган. Потом, когда миновал период темного междулунья, она из полупрозрачной кромки превратилась в серп, который день за днем рос и наливался, отращивая горб, чтобы в полнолуние округлиться окончательно. Ядар, каждый день ужиная в обществе колдунов, ни на мгновение не забывал про нору в гранитной плите, откуда выскользнул похожий на ласку демон Эсрит, чтобы высосать из чернокожего людоеда всю кровь. Однако сквозь бесконечную усталость и летаргию Ядар едва ли страшился отвратительной смерти, которая должна была заявить на него свои права в полнолуние.

Однажды на закате, когда отпущенный Ядару месяц подходил к концу, Вокал и Ульдулла нашли его на скалистом берегу, где он, по своему обыкновению, ждал Далили, уплывшую далеко в стремительные воды в поисках жемчуга. Ни слова не говоря, они украдкой поманили его, и Ядар, смутно заинтригованный, зашагал за ними по головокружительно извилистой тропинке, петлявшей с утеса на утес над изгибающимся морским берегом. До наступления темноты они пришли в укромную гавань, о существовании которой кочевник раньше не подозревал. В этой безмятежной бухте, скрытой тенью острова, под мрачными пурпурными парусами покачивалась на волнах галера, подобная той, которую Ядар заметил на пути в Наат, когда она полным ходом шла против течения Черной Реки к Зотике.

Ядар был очень удивлен и не мог угадать, зачем братья привели его в укромную гавань, зачем указывают на странный корабль и что означают их жесты. Наконец приглушенным шепотом, точно опасаясь, что его подслушают даже в этом удаленном месте, Вокал сказал ему:

– Если ты поможешь нам с братом исполнить план, который мы задумали, то сможешь покинуть Наат на этой галере. И если таково будет твое желание, тебе будет дозволено взять с собой красавицу Далили и посадить на весла нескольких мертвецов. И попутный ветер, который мы вызовем для тебя нашими заклинаниями, понесет твой корабль против течения Черной Реки и доставит назад, к берегам Зотики. А если ты не поможешь нам, тогда кровожадный Эсрит высосет твою кровь, всю до последней капли, а твоя Далили навсегда останется презренной рабыней Вакарна и будет днем гнуть спину, добывая для него жемчуг в темных водах… а ночью, возможно, утолять его гнусную страсть.

При этих словах Ядар почувствовал, что к нему возвращаются надежда и мужество; казалось, пелена пагубного колдовства, сковавшего его разум, вдруг рассеялась, а коварные намеки Вокала породили в душе негодование против старого колдуна.

– Я помогу вам исполнить ваш план, в чем бы он ни заключался, если только это будет в моих силах, – поспешно промолвил Ядар.

Тогда, опасливо оглядевшись, Ульдулла таким же шепотом подхватил речи брата:

– Мы считаем, что Вакарн чересчур зажился на свете и слишком долго помыкает нами. Мы, его сыновья, стареем, и только справедливо будет, если мы унаследуем сокровища отца и его магическую силу прежде, чем старость лишит нас возможности ими наслаждаться. Поэтому мы хотим, чтобы ты помог нам умертвить старого некроманта.

Ядар несколько удивился, но после непродолжительных размышлений решил, что убийство некроманта будет делом во всех отношениях благим, которое не запятнает его чести и не уронит достоинства. Поэтому он без колебаний сказал:

– Я вам помогу.

Заметно ободренный его согласием, Вокал в свой черед снова заговорил:

– Все должно быть кончено до завтрашнего вечера, когда полная луна придет в Наат с Черной Реки и вызовет демона-ласку Эсрита из норы. Только завтра утром мы можем застать Вакарна врасплох в его комнате. По своему обыкновению, в это время он войдет в магический транс и будет смотреть в волшебное зеркало, что показывает далекое море и плывущие по нему корабли и земли за ним. Мы должны умертвить его перед этим зеркалом, быстро и безжалостно, прежде чем он пробудится от транса.

В условленный час братья нашли Ядара в дальнем зале, где он их ожидал. У обоих в правой руке был длинный, холодно поблескивающий ятаган, а в левой руке Вокала был еще один точно такой же для принца. Колдун объяснил, что оружие сперва закалили, прочитав над ним смертоносные руны, а затем высекли на нем непроизносимые смертоносные заклятия. Ядар, предпочитавший собственный меч, отверг заклятое оружие, и, не задерживаясь долее, все трое крадучись поспешили в покои Вакарна.

Дом был пуст, ибо все мертвые удалились к своим трудам, и нигде не было заметно ни шепотов, ни теней тех невидимых существ, духов ли воздуха или просто привидений, что прислуживали Вакарну и во всем повиновались ему. В молчании трое подошли к двери комнаты, вход в которую был прегражден лишь черными шпалерами, затканными серебряными знаками ночи и расшитыми по краю алым узором из многократно повторяющихся пяти имен архидемона Тасайдона. Братья остановились, точно страшась поднять шпалеру, но Ядар, не дрогнув, оставил ее позади и вошел в покои некроманта; тогда оба торопливо последовали за ним, словно устыдившись своей трусости.

Просторные, с высокими сводами покои озарены были тусклым светом, пробивавшимся сквозь окно, откуда открывался вид на чернеющее меж лохматых кипарисов море. Ни один из множества светильников не горел, и комната полнилась тенями, подобными призрачным флюидам, в которых колдовские кадила, перегонные кубы и жаровни как будто трепетали подобно одушевленным существам. Чуть поодаль от центра комнаты, спиной к двери, перед вещим зеркалом из электрума – гигантским треугольником, установленным наклонно на медной подставке в виде змеи, – на трехногой табуретке из черного дерева сидел Вакарн. Зеркало ярко пылало в сумраке, словно озаренное изнутри сиянием непонятного происхождения, и незваные гости, подойдя ближе, были ослеплены его блеском.

Казалось, Вакарн и впрямь полностью погрузился в привычный транс, ибо он безмятежно вглядывался в зеркало, недвижный, как сидящая мумия. Братья замешкались позади, Ядар же, считая, что они идут за ним по пятам, подкрался к некроманту, занеся меч. Подобравшись поближе, он увидел, что поперек колен колдуна лежит огромный ятаган, и, решив, что Вакарна, возможно, предупредили, принц бросился на него и с силой обрушил свой меч, намереваясь одним ударом отсечь колдуну голову. Но когда Ядар целился, странный блеск зеркала ослепил его, словно луч солнца полыхнул из металлических глубин через плечо Вакарна; клинок дрогнул и наискосок вошел в ключицу, так что некромант, хотя и тяжело раненный, избежал обезглавливания.

Теперь очевидно стало, что Вакарн предвидел покушение и готовился сражаться с нападающими, когда те придут, и убить всех троих без вреда для себя. Однако же, сидя перед зеркалом в притворном трансе, он, без сомнения, против воли был зачарован колдовским сиянием и очнулся от магического забытья, лишь когда меч Ядара пронзил его плоть и кость.

Свирепый и молниеносный, словно раненый тигр, некромант вскочил с табуретки и, занеся ятаган, набросился на Ядара. Тот, все еще ослепленный, не мог ни ударить еще раз, ни отразить удар; ятаган Вакарна глубоко рассек ему правое плечо, и смертельно раненный принц зашатался и рухнул на пол у основания медной змееподобной руки, державшей зеркало.

Чувствуя, как медленно угасает в нем огонек жизни, он увидел, что Вокал выскочил вперед с отчаянием человека, идущего на неминуемую смерть, и мощным ударом рассек отцу шею. Голова, почти отделенная от шеи, опрокинулась и повисла на тоненькой полоске плоти и кожи, но Вакарн, пошатнувшись, не рухнул замертво в то же мгновение, как произошло бы с любым смертным, а, движимый магической силой, заключенной в его теле, забегал по комнате, нанося отцеубийцам страшные удары. Кровь фонтаном хлестала из его шеи, а голова болталась на груди подобно жуткому маятнику. И ни один удар его не попал в цель, ибо он больше не видел и не мог точно направить свой ятаган, и его сыновья проворно уворачивались, раз за разом раня отца, когда тот пробегал мимо. Порой он спотыкался о распростертого на полу Ядара или задевал мечом зеркало из электрума, отчего оно звенело, точно гулкий колокол. Время от времени схватка ускользала из поля зрения умирающего принца, перемещаясь к выходящему на море окну, и тогда он слышал странный лязг, будто ятаган некроманта разрубал какие-то магические принадлежности, и громкое дыхание сыновей Вакарна, и глухие удары, которые оба все еще наносили отцу. А потом битва вновь перемещалась ближе к Ядару, и он следил за ней тускнеющими глазами.

Несказанно жестокой была та битва, и Вокал с Ульдуллой начали уже хватать ртом воздух, словно запыхавшиеся бегуны. Но вскоре силы покинули Вакарна вместе с кровью, вытекавшей из многочисленных ран. Его шатало на бегу из стороны в сторону, ноги запинались, а удары совсем ослабли. Одежда висела на нем окровавленными лохмотьями, руки и ноги были наполовину отсечены страшными ударами сыновей, и все его тело было изрублено и искромсано, точно плаха под неумолимым топором палача. Наконец Вокал искусным ударом разрубил тоненькую полоску кожи, еще соединявшую голову с телом; голова Вакарна упала и, подпрыгивая, покатилась по полу.

Затем, подергиваясь, словно некромант все еще надеялся удержаться на ногах, тело его стало оседать и, рухнув на пол, забилось в конвульсиях, точно огромная безголовая курица. Даже уже поверженный, обезглавленный некромант раз за разом упрямо пытался подняться и каждый раз вновь бессильно падал, но правая рука его все еще крепко сжимала ятаган, и труп с пола размахивал им направо и налево, нанося кривые удары или пытаясь опереться на клинок в попытке привстать. А отрубленная голова все каталась по комнате и сыпала проклятьями писклявым, как у ребенка, голосом.

И вдруг Ядар увидел, что Вокал и Ульдулла попятились, как будто что-то напугало их, и явно вознамерились броситься бежать. Но перед Вокалом, который шел первым, вдруг раздвинулись шпалеры, закрывавшие вход, и из-под их тяжелых складок выскользнуло длинное черное змеевидное тело ласки-демона Эсрита. Взвившись в воздух, фамильяр вцепился Вокалу в горло, вонзил зубы в теплую плоть и принялся жадно высасывать кровь, пока тот метался, тщетно пытаясь дрожащими пальцами отодрать фамильяра от себя.

Ульдулла, должно быть, попытался бы убить ужасное создание, ибо он закричал, умоляя брата стоять спокойно, и занес меч, словно дожидаясь подходящего момента, чтобы ударить Эсрита. Но Вокал то ли не услышал его, то ли слишком обезумел, чтобы внять его мольбам. Тут голова Вакарна, все еще катавшаяся по комнате, подскочила к ноге Ульдуллы; зверски зарычав, она вцепилась зубами в край его одеяния и повисла на нем. Тот, охваченный паническим страхом, отгонял ее ятаганом, но зубы отказывались ослабить хватку. И тогда Ульдулла сбросил свои одежды, оставив их на полу вместе с болтающейся на подоле головой отца, и, обнаженный, бросился прочь. И в тот же миг жизнь покинула Ядара, и более он ничего не видел и не слышал…

Из глубин забвения Ядар смутно различил сияние далеких огней и услышал приглушенное пение. Ему чудилось, что он всплывает из темноты морской пучины на зов этих огней и песнопения, и как сквозь тонкую прозрачную пелену увидел он лицо стоявшего над ним Ульдуллы и дымок, поднимавшийся из колдовских сосудов в покоях Вакарна. И кажется, голос Ульдуллы произнес:

– Восстань из мертвых и во всем повинуйся мне как твоему повелителю!

И, подчиняясь дьявольским ритуалам и заклинаниям некромантии, Ядар возродился к той жизни, какая возможна для воскресшего покойника. Несмотря на черную запекшуюся рану на плече и груди, он снова мог ходить и отвечать Ульдулле так, как делают это живые мертвецы. Равнодушно, как не стоящую внимания мелочь, отчасти вспомнил он свою смерть и предшествовавшие ей обстоятельства; но, как ни искал подернутыми мутной пеленой глазами, не увидел он в разгромленных покоях ни отрубленную голову, ни тело Вакарна, ни Вокала, ни демона-ласку.

Потом до него, кажется, донеслись слова Ульдуллы:

– Следуй за мной.

И он двинулся за некромантом на свет распухшей красной луны, встававшей из-за Черной Реки над Наатом. Там, на каменистой пустоши перед домом, в лунном свете высилась огромная куча золы, в которой еще догорали и дотлевали угли, похожие на чьи-то горящие глаза. Ульдулла в задумчивости стоял над кучей, и Ядар стоял рядом с ним, не подозревая даже, что смотрит на затухающий погребальный костер Вакарна и Вокала, сложенный и зажженный рабами по приказанию Ульдуллы.

Потом с моря неожиданно подул ветер и, пронзительно и заунывно завывая, взметнул пепел и искры в воздух и огромным клубящимся облаком обрушил на Ядара и некроманта. Оба едва устояли под порывами этого странного ветра; волосы, бороды и одежды их были в золе погребального костра, и она совсем ослепила обоих. Потом ветер поднялся ввысь и протащил облако пепла над домом, заметая двери, окна, запорашивая все его залы. И еще много дней спустя пепельные смерчики вздымались под ногами тех, кто проходил по залам, и, хотя Ульдулла приказал мертвецам мести полы каждый день, казалось, полностью вымести этот пепел не удастся никогда…

Что касается Ульдуллы, не так много осталось о нем рассказать, ибо власть его над мертвыми была недолговечна. Постоянно один, если не считать мертвых прислужников, он стал одержим злой меланхолией, быстро переросшей в безумие. Он не видел в жизни больше ни цели, ни смысла; его объяла смертельная усталость, подобная коварным водам темного моря, полного тихого шепота и призрачных рук, тянувших его ко дну. Скоро он стал завидовать мертвым и считать их судьбу желанной превыше всех прочих. И тогда, сжимая в руке меч, которым убивал своего отца, Ульдулла вошел в его покои, куда нога его не ступала со дня воскрешения принца Ядара. Там, перед ярким, как солнце, колдовским зеркалом, он выпустил себе кишки и рухнул в пыль и паутину, что толстым слоем покрывали все вокруг. И поскольку не было другого некроманта, который мог бы вернуть Ульдуллу к подобию жизни, он обратился в тлен и остался лежать в отцовских покоях навеки, не тревожимый никем.

Но в садах Вакарна мертвецы продолжали работать, безразличные к исчезновению Ульдуллы; как и прежде, они разводили коз и коров и ныряли за жемчугом в бушующее темное море.

И Ядар, которого вызвали из небытия в темное, полуосмысленное бытие, жил и трудился бок о бок с другими покойниками. События, предшествовавшие его смерти, он помнил совсем смутно, а огненные дни его юности в Зире теперь подернулись пеплом. Обещание, данное ему сыновьями Вакарна, и надежда бежать с этого жуткого острова вместе с Далили утратили теперь всякое значение, а смерть Ульдуллы вспоминалась лишь как исчезновение тени. Однако же призрачная тоска по-прежнему влекла его к Далили; днем он повсюду ходил за ней следом, в ее близости обретая подобие утешения, а ночью лежал подле нее, и сны его были полны ее смутной сладости. Мимолетное отчаяние, что накатывало на него прежде, и долгая жестокая пытка страстью и разлукой канули в прошлое и были забыты, и он делил с Далили темную любовь и сумрачное наслаждение.